«Мальчик, который рисовал кошек» и другие истории о вещах странных и примечательных

Но минул примерно год со смерти жены, и родственники и друзья самурая принялись настаивать, чтобы он снова женился.

Они говорили:

– Вы же еще совсем молодой мужчина. К тому же единственный сын своих родителей. Ко всему прочему у вас нет детей. Как самурай, вы обязаны жениться. Если вы умрете бездетным, кто вознесет молитвы и исполнит погребальный обряд? Кто будет хранить память предков?

Его так донимали, что в конце концов он сдался и обещал жениться снова. Его невесте исполнилось всего семнадцать лет. Она была так миловидна, что самурай почувствовал, что способен полюбить вновь, несмотря на то что в саду подле дома немым упреком возвышался обелиск на могиле его первой жены.

II

Ничто не огорчало молодую жену и не мешало вкушать прелести супружества. Но счастье ее длилось только шесть дней, а на седьмой супруг был призван на службу – ему предстояло провести ночь в замке. В этот вечер, когда он впервые был вынужден оставить ее, женщина ощутила тревогу, природа которой была ей неведома. Она отправилась спать, но не смогла заснуть. Ей казалось, какое-то напряжение разлилось в воздухе, какая-то тяжесть – так бывает, когда приближается буря.

Ночь длилась, наступил час Быка, и ей послышалось, будто где-то вдалеке зазвенел колокольчик – маленький колокольчик, какой обычно носят паломники. И она подумала, что один из них, видимо, случайно забрел в самурайский квартал – хотя что он может делать здесь в такой час? Тем временем звон колокольчика прервался, а затем, после паузы, возник вновь. Но теперь звук был куда ближе и раздавался яснее. Понятно, странник приближался. Но почему звук его колокольчика шел не от дороги, как должно быть, а со двора?.. Тут разом вдруг заскулили и завыли собаки – это было так необычно и так страшно!.. И ужас проник в сердце. Так бывает во сне: спишь – и вдруг просыпаешься от приснившегося кошмара… А колокольчик звенел уже точно в саду, а потом – подле самого дома… Женщина попыталась было встать и позвать служанку. Но обнаружила, что не может подняться, не может даже пошевелиться… и голос отказался повиноваться ей. А колокольчик все ближе, ближе и ближе, и… О, как страшно воют собаки!.. А потом, бесшумно, словно тень, в ее комнату скользнула женщина, хотя двери, как и были, остались заперты на засовы и ни одна из ширм даже не шелохнулась… На женщине был погребальный саван, а в руках она держала колокольчик – точно такой, что носят паломники. Она давно умерла, и потому глаз у нее не было; волосы распущены, и они почти закрывали лицо. И без глаз она смотрела сквозь них на девушку; и не было у нее языка, но она говорила:

– Не жить тебе в этом доме! Как и прежде, здесь я хозяйка! Ты обязана уйти. И никому не должна говорить, почему уходишь. А если скажешь ЕМУ, я разорву тебя в клочья!

И она исчезла – растворилась в воздухе, – едва погасло эхо ее слов. А юная супруга потеряла сознание от ужаса. И очнулась, лишь когда разгорелось утро и лучи солнца проникли в опочивальню.

В радостном свете дня она, однако, засомневалась в реальности того, что увидела и услышала, и подумала, что это был сон. Но слова мертвой женщины так сильно напугали ее, что она не отважилась поведать о своем видении – ни мужу, ни кому бы то ни было. К тому же она почти убедила себя, что это был только сон – ужасный сон; она даже заболела, но причиной недомогания был ночной кошмар.

Однако следующая ночь убедила ее в обратном и рассеяла сомнения. Настал час Быка – и завыли и заскулили собаки. И зазвенел колокольчик; и звук его, приближаясь, шел со двора; и вновь молодая хозяйка не смогла подняться и позвать на помощь; и вновь мертвая женщина вошла в спальню и прошипела:

– Ты должна уйти; и не скажешь никому ни слова, почему ты должна уйти! Если ты даже шепнешь ЕМУ, я разорву тебя в клочья!

Но на этот раз мертвая подошла ближе – почти вплотную к ложу… Она наклонилась низко и произнесла угрозу прямо в лицо…

На следующее утро, когда самурай вернулся со службы, юная супруга пала перед ним ниц и взмолилась:

– Умоляю вас не осуждать меня за черную неблагодарность и простить, что я так невежлива, поскольку не подобает так говорить с супругом… Но я хочу вернуться домой, я хочу уйти – прямо сейчас.

– Разве вы не счастливы здесь, со мной?

И в вопросе его читалось искреннее удивление.

– Неужели кто-то осмелился быть недостаточно вежлив с вами во время моего отсутствия?

– Да нет, совсем не это, – отвечала она со вздохом. – Здесь все хорошо ко мне относились – даже слишком хорошо… Но я не могу больше продолжать оставаться вашей женой… Я должна уйти…

– Дорогая моя, – воскликнул он, недоумевая, – очень горько знать, что вы несчастливы в этом доме! И существует причина такому несчастью. Но я не могу даже вообразить, отчего у вас возникло желание покинуть меня, даже если кто-то и обидел вас… Надеюсь, у вас не возникло желания просить о разводе?

Она отвечала, трепеща и заливаясь слезами:

– Если вы не дадите мне развода – я умру!

На недолгое время он замолчал, тщетно пытаясь понять, что могло стать причиной такого странного поведения супруги. Затем совершенно ровным голосом, без эмоций, ответил:

– Отослать вас назад, к вашим родителям, не объясняя причин… такой поступок означает потерю лица. Но если вы назовете мне причину и я сочту ее убедительной – любую причину, которая даст мне возможность отослать вас, соблюдая приличия, – тогда я подпишу документ о разводе. Но до тех пор пока таковой не изыщется, развода я вам не дам. Хотя бы потому, что репутация моего рода должна оставаться безупречной.

И тогда она была вынуждена все ему рассказать – и она рассказала… и, уже почти потеряв рассудок от охватившего ее ужаса, рыдая, выкрикнула:

– А теперь вы должны знать – она убьет меня! Теперь она меня убьет!

Хотя самурай был, разумеется, человеком непугливым и не очень верил в привидения, но даже он на секунду изрядно напугался. Но затем очень простая и понятная мысль пришла ему в голову. Он сказал:

– Дорогая моя, вы сейчас слишком возбуждены и взволнованы. И я боюсь, кто-нибудь нарассказывал вам глупых историй. Конечно, я не дам вам развода только потому, что вам приснилось что-то дурное. Но в любом случае мне очень стыдно и неловко, что вам пришлось так страдать в мое отсутствие. Увы, этой ночью дела службы вновь призывают меня в замок. Но одну вас я не оставлю. Я прикажу двум стражникам охранять вашу комнату. Никто и ничто не нарушит ваш сон – вы будете спать спокойно. Они очень надежные люди и сделают все для вашей безопасности.

Супруг говорил таким спокойным тоном и так рассудительно, что молодой жене стало почти стыдно своих страхов, и она решила остаться в доме.

III

Двое стражников, что явились охранять юную супругу самурая, действительно имели очень достойный вид: высокие ростом, смелые и честные – они обладали большим опытом, давно и умело охраняли женщин и детей. Они знали, как много значит хорошее настроение, и умело развлекали хозяйку: рассказывали веселые истории, шутили и смешили ее. Довольно долго они так общались, и она почти совсем забыла о своих страхах. Наконец девушка отправилась спать, а стражники заняли свое место в углу комнаты, укрывшись за раздвижным бумажным экраном, и принялись играть в го[82]. Разговаривали они мало и только шепотом и потому совсем ее не тревожили. И госпожа заснула легко и быстро – как ребенок.

Но наступил час Быка, и, застонав, она проснулась. Застонала она от ужаса – во сне ей послышался звон колокольчика. И вот теперь, наяву, она слышала его вновь – он приближался, он был все ближе, ближе и ближе… Она закричала, вскочила с постели, но никто не отозвался – только тишина, смертельная тишина: она сгущалась, она давила… Девушка метнулась к своим стражникам: те сидели друг против друга перед игральной доской совершенно неподвижные и каждый смотрел на другого застывшим взглядом. Она кричала, она толкала их, била кулачками – они оставались недвижимы, они были словно замороженные…

Уже потом они рассказывали, что слышали звук колокольчика, слышали, как кричала юная госпожа, даже помнили, как она пыталась их растормошить и все такое, но не могли ничего сказать, не могли пошевелиться – ничего не в состоянии были сделать. А следом внезапно утратили всякую способность видеть и слышать: черная непроницаемая пелена словно окутала их и сознание отключилось…

Рано утром, возвратившись со службы, самурай вошел в опочивальню своей молодой жены. В тусклом свете лампы он увидел тело супруги – оно лежало в луже крови, и не было головы. Склонившись над игральной доской, оба стражника спали. Когда хозяин крикнул, они вскочили, очумело тряся головами, а затем, увидев ужасную картину, застыли, скованные страхом перед хозяином…

…Голову не смогли найти – ее нигде не было видно, а ужасная рана на шее ясно указывала, что ее не отрезали, а именно оторвали. Цепочка кровавых следов тянулась из комнаты в галерею, а затем к дверям, что вели наружу. Подойдя к ним, обнаружили, что они не открыты, а сорваны и едва держатся. Идя по кровавым следам, все трое вышли в сад, потом по запятнанной траве и по песку, испещренному кровью, на берег пруда, поросшего ирисами. Затем нырнули в густую тень от ветвей кедра и зарослей бамбука, и тут же – внезапно – им открылась ужасная картина: они очутились лицом к лицу с кошмарным созданием… По виду оно напоминало огромную летучую мышь – то была давно похороненная женщина. В саване, широко раскинув руки, она стояла подле собственной могилы. В одной руке она сжимала колокольчик, в другой – оторванную голову, с которой еще продолжала капать кровь… На мгновение все трое застыли. Затем один, пробормотав буддийское заклятие, выхватил меч и сделал выпад. Лезвие коснулось фигуры, и та тотчас обратилась в прах, осыпавшись на землю. И уже не узнать было, что это. Кости, волосы, ткань, кожа – все перемешалось… Только колокольчик покатился, подпрыгивая и звеня… А правая рука, хотя от нее осталась только кисть, отсеченная от запястья, все еще сжимала, не отпуская, оторванную кровоточащую голову… Так оторванная клешня желтого краба, вцепившегося мертвой хваткой в упавший на землю плод, не отпускает добычу…

«Какая, однако, жестокая история, – подумает иной. – Месть мертвой женщины… Но почему она мстила девушке, ведь мстить должна была мужчине, своему мужу».

Во всяком случае, так думают мужчины.

Но женщины… Говорят, они устроены по-другому, да и чувствуют иначе.

Похоже, так оно и есть.

Пред Высшим судом

Великий буддийский ученый и священник Монгаку Сёнин утверждал в одной из своих книг Кё-гё Син-сё: «Многие из тех богов, которым возносят люди свои молитвы, на самом деле ядзин — суть не истинные боги. Потому те, кто возносит им молитвы, на самом деле не следуют великому учению Будды. И если эти люди даже стяжают благо и выгоды от тех богов в силу своих молитв, потом свершившееся чудо оборачивается для них несчастьем».

Эту истину прекрасно иллюстрирует история, изложенная в книге Нихон-Рэй-Ики, с которой вам предстоит познакомиться.

Во времена императора Сёму[83] в уезде Ямадагори провинции Сануки жил да был человек по имени Фусикино Оми. У него была единственная дочь, которую звали Кинумэ́. Эта самая Кинумэ внешне была вполне симпатичной девушкой и отличалась крепким здоровьем. Но вскоре после того, как ей сравнялось восемнадцать, в провинции началась опасная эпидемия, и девушка заболела. Тогда ее родители и близкие решили вознести молитвы к богу болезни, охватившей округу. Они принесли богатые жертвы божеству и дали самые суровые обеты – только бы он помог и спас Кинумэ.

Несколько дней девушка провела в полном беспамятстве, но однажды вечером вдруг очнулась, и сознание вернулось к ней. Обращаясь к родителям, она сказала, что было у нее видение – бог болезни пришел к ней и сказал:

– Твои близкие так истово молились и так искренне и жалобно просили, чтобы я спас тебя, что я не могу оставить без внимания их мольбы. Я хочу помочь тебе. Но вот какая незадача: не могу я спасти тебя иначе, как заполучив вместо твоей жизни жизнь другой девушки. Может быть, тебе известна какая-нибудь девушка, у которой точно такое имя, как у тебя?

– Я вспомнила, – отвечала Кинумэ, – неподалеку, в Утаригори, живет одна девочка, у которой точно такое имя, как у меня.

– Тогда покажи мне ее, – отвечал бог. И прикоснулся ко мне.

И от прикосновения, вспоминала девушка, она сделалась совершенно невесомой и поднялась в воздух, а бог взял ее за руку и через мгновение они оба очутились в Утаригори – прямо перед домом, где жила другая Кинумэ.

Был уже поздний вечер, но семья еще не спала, а девочка возилась на кухне – что-то мыла и чистила.

– Вот эта девочка, – сказала Кинумэ из Ямадагори.

Тогда бог болезни вынул из красной сумки, что висела у него на поясе, длинный, остро заточенный инструмент, отдаленно напоминающий стамеску, и, войдя в дом, ударил им прямо в лоб Кинумэ из Утаригори. В тот же момент девушка упала на пол и забилась в ужасной агонии, а Кинумэ из Ямадагори, наоборот, очнулась и поведала вот эту историю своим родителям. Однако после того, как ее рассказала, тут же опять впала в беспамятство. Три дня она лежала совершенно неподвижно, ни на что не реагируя, и родители уже было отчаялись, что дочь так и не поправится. Но на четвертый день девушка открыла глаза и заговорила. Но речи ее были странными: очнувшись, она тотчас села в кровати, обвела глазами комнату и… выскочила из дому. При этом она кричала:

– Это не мой дом! Вы не мои родители!..

Случилось нечто странное.

Кинумэ из Утаригори умерла после того, как ее ударил бог болезни. Родители очень сильно горевали. Священники в приходском храме справили полагающиеся ритуалы и службу по умершей, а останки схоронили в поле за деревней. Душа ее унеслась в Мэйдо – царство мертвых, – а затем была призвана на суд Эмма-Дай-О – повелителя и судьи душ усопших. Но едва судья направил взгляд на душу умершей, как тут же воскликнул:

– Эту девушку зовут Кинумэ из Утаригори. Но ее время еще не настало – оно придет куда позже! Немедленно отошлите ее назад, в мир живых, а мне доставьте другую Кинумэ – из Ямадагори!

Едва душа Кинумэ из Утаригори услышала это, как застонала и запричитала:

– Великий повелитель! Вот уже прошло больше трех дней, как я умерла. За это время тело мое должны были уже кремировать; если вы вернете меня обратно в мир живых – что я стану делать? Мое тело обратилось в дым и пепел – у меня не будет тела!

– Не волнуйся по этому поводу, – отвечал суровый судья, – я собираюсь дать тебе другое тело – тело Кинумэ из Ямадагори. Ты слышала, что ее душа сейчас будет доставлена. Поэтому не беспокойся о том, что твою земную оболочку сожгли. У тебя теперь будет тело другой Кинумэ. Знаешь, оно будет даже лучше того, что у тебя было.

И едва он закончил свою речь, как душа Кинумэ из Утаригори вселилась в тело Кинумэ из Ямадагори.

Теперь, когда родители Кинумэ из Ямадагори увидели, что их больная дочь вскочила с постели и убежала, восклицая: «Это не мой дом!», они, конечно, подумали, что она сошла с ума, и побежали следом. Они кричали:

– Кинумэ! Куда же ты? Подожди, подожди минутку, девочка! Ты слишком больна, чтобы так быстро бегать!

Но она убегала от них, неслась во всю прыть без остановки, пока не прибежала в Утаригори, а затем в дом, где жила семья умершей Кинумэ. Когда она влетела в дом, то увидела в нем безутешных стариков и бросилась к ним, радостно восклицая:

– Ах, какое счастье вернуться к себе домой!.. Вы в порядке, дорогие родители?

Они, разумеется, не признали ее и подумали, что имеют дело с сумасшедшей. Но старая мать говорила с ней ласково и спросила:

– Откуда ты явилась, дитя?

– Из Мэйдо – вот откуда я явилась, – отвечала Кинумэ. – Вы что, не видите, – продолжала она, – что я ваша родная дочь, Кинумэ! И я вернулась из царства мертвых! Но теперь у меня другое тело, мамочка!

И она рассказала обо всем, что случилось. Старики очень подивились этому. Они не знали, верить рассказу или нет. Тем временем родители Кинумэ из Ямадагори тоже наконец добрались до деревни и вошли в дом, разыскивая свою дочь. Теперь уже все родители вместе – два отца и две матери – принялись обсуждать случившееся. Они заставили девушку еще раз повторить историю, а потом взялись ее расспрашивать. Взрослые задавали ей вопросы очень долго и, разумеется, удостоверились, что та говорит правду. В конце концов мать девушки из Ямадагори сказала матери Кинумэ из Утаригори:

– Теперь мы совершенно убедились, что душа этой девушки – это душа вашего дитяти. Но вы знаете, что ее тело – это тело нашей дочери. И мы думаем, что и мы имеем права на нее. А потому просим вас согласиться: пусть отныне и навсегда она будет нашей общей дочерью и пусть теперь у нее будет две семьи.

На это предложение родители Кинумэ из Утаригори с радостью согласились. И вскоре была произведена специальная запись, что в надлежащее время Кинумэ унаследует имущество обеих семей.

История о старике Кодзи

В эпоху Тэнсё[84] в одном из северных районов Киото жил старик, которого люди звали Касин Кодзи. Он носил длинную седую бороду и всегда был одет как синтоистский священник. На самом деле священником он не был, но жизнь свою посвятил двум вещам: проповедям и демонстрации картин на священные сюжеты. Он показывал людям картины на буддийские темы и проповедовал законы Великого Будды. Каждый погожий день старик приходил во двор храма Гион, располагался под росшим неподалеку от входа раскидистым деревом и вешал на его ствол внушительных размеров какэ́моно[85], на котором были изображены наказания за разные грехи. Живопись на какэмоно была весьма искусной – художник так реалистично изобразил все детали, что невольно верилось – все происходит именно так, как он нарисовал. Поэтому люди всегда толпились вокруг Кодзи, а он общался с прихожанами, объясняя им закон причины и следствия, и называл (и показывал изображения – он всегда носил их с собой) тех святых (и не святых) помощников властителя Вселенной, что занимаются наказанием грешников. Описывал он и сами наказания, живописуя некоторые их детали и подробности. И обязательно напоминал: чтобы этого не случилось, нужно во всем и всегда неукоснительно следовать учению Будды. Люди во множестве собирались поглазеть на картину и послушать речи старика. И каждый оставлял подношения. Для них старик специально стелил циновку под картиной. Иной раз из монет на ней вырастала изрядная гора – такая большая, что не все детали какэмоно можно было разглядеть без труда.

В это время правителем Киото и окрестных провинций был великий воитель Ода Нобунага. Одному из его самураев (а звали его Аракава) довелось навестить упомянутый храм, а там случилось увидеть картину, которую демонстрировал старик. Он рассказал об этом во дворце. Князя заинтересовал рассказ вассала, и он приказал немедленно доставить Кодзи, но чтобы тот обязательно взял с собой какэмоно.

Когда Нобунага увидел картину, то не смог скрыть удивления – настолько живой показалась ему работа: на ней реальными предстали демоны и духи, что терзают ослушников. Ему даже показалось, они не стоят на месте, а движутся перед глазами; он услышал голоса грешников – он различал их отчетливо; даже кровь, что потоками лилась на картине, выглядела как настоящая. Властитель не удержался и дотронулся пальцем до одного из рисунков и – это поразительно! – ощутил, как его палец погрузился в лужицу крови. Отдернув руку, владыка не мог удержаться и взглянул на палец. На нем не было ни пятнышка, но чувства говорили об ином. К тому же изображение на какэмоно было совершенно сухим – князь специально убедился в этом. Все более изумляясь, Нобунага спросил, кто же создал эту удивительную картину? Кодзи отвечал, что нарисовал ее Огури Сотан[86], известный своей аскезой, после того как в течение ста дней ревностно исполнял обряд самоочищения и после истовой молитвы божественной Каннон в великом храме Киёмидзу о ниспослании вдохновения.

Верный вассал князя, Аракава, конечно, заметил, что его повелитель загорелся желанием обладать этим какэмоно. И он предложил старику расстаться с полотном, подарив его властителю. Но тот, вместо того чтобы немедленно согласиться, смело отвечал:

– Эта картина – моя единственная ценность; показывая ее людям, я добываю средства к существованию. Если я сейчас подарю ее повелителю, я лишу себя единственного дохода, а жить мне больше нечем. Однако, если августейший князь так сильно желает обладать ею, пусть заплатит за нее сто рё золотом. С этими деньгами я смогу организовать какое-нибудь выгодное дело. Оно станет приносить доход, и я не буду бедствовать. В ином случае я не могу расстаться с картиной.

Можно было понять, что ответ старика не порадовал властителя – тот промолчал. Тогда Аракава взялся о чем-то шептать на ухо повелителю. Выслушав, князь кивнул в знак согласия. На этом аудиенция завершилась. На прощание старику дали несколько медных монет.

Однако, едва Кодзи покинул дворец, Аракава, таясь, пошел следом – он собрался завладеть картиной, как только представится возможность. И она представилась: для возвращения к себе домой старик выбрал уединенную дорогу – та огибала городские кварталы, петляя между холмами. И вот, когда путник очутился в совсем пустынном месте – дорога здесь делала крутой поворот, – наперерез выскочил Аракава, схватил старика и сказал:

– Ты проявил запредельную жадность, запросив сто золотых рё за картину. Вместо ста монет золотом я заплачу тебе по-другому – дам кусок железа длиной ровно в три фута.

С этими словами самурай выхватил меч, убил старика и забрал картину.

На следующий день Аракава преподнес какэмоно старика Нобунаге. Самурай вручил картину в том виде, в каком отнял ее у старика, – она была свернута и тщательно упакована. Властитель приказал ее распаковать и повесить перед ним на стену. Но когда развернули полотно, князь и его вассал застыли в недоумении: на какэмоно не было изображения – вообще ничего, кроме куска ткани. Аракава не мог объяснить, куда подевалась живопись. Он провинился. Он обманул хозяина. Поскольку вина его – вольная или невольная – была очевидна, его ожидало наказание. Соответственно, было решено, что его поместят под стражу на длительный срок.

Едва Аракава успел покинуть узилище, как ему стало известно, что старый Кодзи вновь демонстрирует картину. На этот раз он выставил ее во дворе храма Китано. Самурай едва поверил в то, что услышал. Но размышлять было некогда – ведь у него появилась возможность вернуть картину и таким образом исправить ошибку. Он немедленно созвал нескольких своих товарищей, и вместе они поспешили к храму. Но, прибежав туда, узнали, что Касин Кодзи уже ушел.

Через несколько дней до Аракавы дошла весть, что старик выставил какэмоно в другом месте – у храма Киёмидзу, и вокруг него собралась огромная толпа слушателей. Самурай ринулся туда, но когда прибыл, толпа уже разошлась, а Кодзи опять исчез.

Наконец удача улыбнулась ему: совершенно случайно он зашел в одно питейное заведение и там неожиданно встретил старика. Аракава тут же вцепился в него. В ответ старик, нимало не испугавшись, а, напротив, добродушно посмеиваясь, сказал:

– Я сопротивляться не буду и пойду с вами. Но пожалуйста, дайте я допью вино, и пойдем.

Против этого Аракава возражать не стал. К удивлению всех, кто находился в заведении, старик выпил подряд двенадцать чаш вина. Осушив последнюю, он объявил, что теперь готов последовать за самураем. Аракава приказал связать его, а затем доставил во дворец.

Во дворце старика поместили в специальное помещение и с пристрастием допросили. Допросом руководил лично управляющий делами владыки. По его завершении он заявил:

– Совершенно очевидно, что вы обманываете людей, используя магию. Только за одно это вы заслуживаете тяжкой кары. Однако, если вы с должным почтением преподнесете ту картину, о которой вам известно, в дар князю Нобунаге, мы не станем на этот раз выдвигать обвинение. В ином случае мы будем вынуждены подвергнуть вас очень суровому наказанию.

В ответ на угрозу старик сокрушенно покачал головой и воскликнул:

– Это не я виновен в обмане людей!

Затем, еще сильнее возвысив голос и указав на Аракаву, продолжил: