«Мальчик, который рисовал кошек» и другие истории о вещах странных и примечательных

– Да каждая из нас… – заверила четвертая.

И тогда одна из работниц – ее звали Ясумото О-Кацу, она была женой плотника – встала и сказала:

– Послушайте, если вы на самом деле обещаете отдать все, что наработали за день, то я, пожалуй, схожу к Юрэй-даки.

Предложение встретили шумно: кто с протестом, отговаривая, но большинство – с изумлением. Тем более что она была с ребенком – ее малютка-сын, мальчик двух лет, спал у нее за спиной в специальной сумке, и шум его, похоже, совсем не тревожил – он мирно посапывал.

Так вот, сначала, конечно, к ее словам отнеслись без должной серьезности. Но когда она повторила свое предложение несколько раз, стали обсуждать детали. По очереди каждая из прядильщиц подтвердила – да, она отдаст все, что сделала за день, О-Кацу, если та сходит к Юрэй-даки. Но одна из женщин задала резонный вопрос:

– А как мы узнаем, что ты там действительно побывала?

Ответила самая старшая из женщин-работниц. Все ее уважительно звали Оба-сан или просто «бабушка»:

– Пусть она принесет ящик для пожертвований, что там стоит. Этого доказательства будет достаточно.

– Я принесу! – крикнула О-Кацу. И немедля выскочила из прядильни на улицу. Ребенок мирно спал у нее за спиной.

Ночь стояла морозная, но было ясно. О-Кацу торопилась, поспешая вниз по дороге. Двери и ставни домов, выходящих на улицу, были плотно закрыты – холод усиливался, и обитатели стремились защититься от него.

Покинув деревню, женщина очутилась в царстве тишины. По обе стороны дороги расстилались безмолвные, припорошенные инеем замерзшие рисовые поля. Ночь была безлунной, но звезды светили. Стук сандалий по мостовой – пик-ба́, пик-ба́ – звонко разносился в тишине. Часа полтора она шла по проезжей дороге, а затем свернула на тропу. Та была узкой и, петляя, теснилась к утесам. Чем дальше женщина шла, тем труднее было двигаться – тропа была неровной. И сгущалась тьма. Но О-Кацу знала путь и вскоре услышала шум падающей воды. Через несколько минут тропа вывела в узкую горную долину, и глухой прежде звук водопада превратился вдруг в густой мощный рокот – еще до того, как стала видна громада потока, тускло мерцающего на фоне тьмы. С трудом женщина разглядела храм – он был едва виден во тьме, а затем и ящик для пожертвований. Она рванулась к нему, протянула руку…

– Здравствуйте, О-Кацу-сан! – вдруг раздался ясный голос откуда-то из глубины падающего потока.

Женщина застыла – ужас сковал ее.

– Здравствуйте, О-Кацу-сан! – вновь произнес тот же голос. Но тон его изменился. Теперь в нем слышалась угроза.

Но О-Кацу была храброй женщиной. Преодолев испуг, она схватила ящик для пожертвований и побежала. Больше она ничего не видела и не слышала – страх подгонял ее, и она бежала во весь дух, пока не выскочила на проезжую дорогу. Тут она немного отдышалась и пошла уже медленнее, но все равно споро; и в округе был ясно слышен стук ее сандалий по мостовой – пик-ба́, пик-ба́. Она вошла в деревню и вскоре уже отворила дверь в прядильню.

Как ее встретили товарки, едва она, задыхаясь, ввалилась в помещение с ящиком для пожертвований в руках! Они закричали, загалдели, приветствуя ее! А потом, затаив дыхание, слушали рассказ: общий крик ужаса раздался, когда она сказала о голосе, что звучал из вод потока и дважды окликнул ее по имени…

– Что за женщина! – наперебой говорили они. – Отважная О-Кацу! Она честно заработала свою пеньку!

Но тут раздался голос самой старшей из женщин, Оба-сан:

– О-Кацу! Сынок твой, поди, совсем замерз! Давай его сюда, ближе к огню. Пусть погреется.

– Он, должно быть, проголодался, – отвечала мать. – Я должна дать ему молока.

– О бедная О-Кацу, – сказала Оба-сан, помогая матери снять со спины сумку, в которой лежал малыш. – Смотри-ка, он совсем мокрый! – А потом внезапно севшим голосом вдруг хрипло вскрикнула: – Да это кровь!

И тотчас из снятой заплечной сумки на пол вывалился ворох окровавленной одежды ребенка. Из тряпок торчали две маленькие смуглые ручки и две маленькие смуглые ножки… Головы не было. Она исчезла!

Чашка чая

Доводилось ли вам когда-нибудь подниматься в полной темноте по лестнице в старой башне и вдруг обнаружить, занеся ногу для следующего шага, что ступеньки перед вами нет? Или, например, вы идете по узкой тропе, вырубленной над пропастью, и внезапно, повернув за очередной выступ, видите, что она заканчивается и дальше только пустота да выщербленные отвесные склоны утеса? С литературной точки зрения сей эмоциональный опыт весьма ценен: и по силе ощущений, который он вызвал, да и тем, что хорошо помнится.

В старых японских книгах можно найти фрагменты историй, которые способны вызвать очень близкие ощущения.

Что это за истории? Как они рождаются? Причины могут быть разные. Возможно, автор поленился или повздорил с издателем и потому остановился, не доведя повествование до финала, и остановился на самом интересном месте. А может быть, его позвали и назад он больше никогда не вернется, навсегда оставив свой маленький столик с письменными принадлежностями… Могло случиться и так, что смерть остановила руку писателя и он не успел завершить предложение… Но гадать тут бессмысленно – едва ли кто-нибудь из смертных способен точно указать причину, почему та или иная история так и осталась незаконченной…

И вот вам пример из этого ряда. Он довольно типичен.

В четвертый день первого месяца третьего года эпохи Тэнва – то есть около двухсот двадцати лет тому назад[67] – владетельный князь Накагава Садо в ходе своего ежегодного визита к императору остановился передохнуть в чайном домике в местечке под названием Хакусан, что в пригороде Эдо, в районе Хонгё. Пока господин и его приближенные отдыхали, один из его стражников, вакато[68] по имени Сэкинай, почувствовав жажду, решил попить. Он взял большую чашку и налил в нее чая. Поднеся ее к губам, он заметил вдруг в бледно-желтом чайном зеркале отражение лица – но это было не его лицо. Вздрогнув, он оглянулся. Но подле никого не было. Судя по прическе, лицо, отражавшееся в чашке, принадлежало самураю. Странным образом, даже отведя сосуд в сторону, юноша видел образ совершенно отчетливо: он был очень привлекательным, даже походил на девичий. Лицо было живым: глаза и губы двигались. Обескураженный тем, что увидел, молодой человек вылил чай из чашки и внимательно ее исследовал. Но сосуд был совершенно обыкновенный. Это была обычная дешевая чашка, каких множество. На ней не значилось даже клейма мастера. Тем не менее будущий самурай взял другую и налил в нее чая. И снова чужое отражение возникло на поверхности напитка. Юноша вновь выплеснул содержимое и налил свежего чая. Но лицо опять появилось. Однако теперь на нем было иное выражение, – казалось, его обладатель насмехается. Но Сэкинай не мог дозволить себе испугаться.

– Кто бы ты ни был, – пробормотал он, – ты не собьешь меня с толку.

И выпил чай – с лицом, улыбкой и всем остальным, что в нем отразилось. А затем пошел своей дорогой, размышляя: «А не проглотил ли я вместе с жидкостью и само привидение?»

В тот же день поздно вечером юноша стоял в карауле во внутренних покоях дворца князя Накагавы. В какой-то момент он увидел, что в комнату, в которой он находился, вошел незнакомец. Он был молод и одет богато, как самурай. Подойдя, сел прямо напротив Сэкиная и, едва кивнув, произнес:

– Меня зовут Сикибу Хэйнай. Мы встречались сегодня. Но у меня такое впечатление, что ты меня не узнаешь…

Пришелец говорил очень тихим, но словно пронизывающим голосом. И юноша с удивлением понял, что перед ним тот самый самурай, прекрасное лицо которого он видел, – это было привидение, которое он проглотил! Теперь оно улыбалось, но улыбалось так, как может улыбаться только призрак, – взгляд над улыбкой был совершенно холоден, и в нем читались одновременно и вызов, и обида.

Юноша хотел вспылить, но сдержал гнев и равнодушно ответил:

– Нет, я вас не узнаю. Будьте так любезны, скажите, как вы проникли в этот дом?

[В феодальной Японии княжеские резиденции строго охранялись круглые сутки; никто не мог войти внутрь без предварительного многократного гласного объявления; исключение делалось только для челяди; без объявления также сменялись караулы.]

– Ах, ты не признал меня?! – воскликнул визитер. И в голосе его ясно читалась ирония. Говоря это, он приблизил лицо к собеседнику. – Не-е-ет, ты не признал меня! Тем не менее не далее как нынче утром ты нанес мне смертельное оскорбление!..

В ответ Сэкинай тотчас взялся за рукоятку и выхватил из-за пояса свой танто[69], а затем направил клинок в горло противнику. Но лезвие не встретило плоти, хотя должно было пронзить шею. Одновременно с ударом и совершенно беззвучно самурай качнулся в сторону и исчез… пройдя сквозь стену. На стене не осталось ни малейших следов: он проник через нее, как свет фонаря проникает сквозь бумажную ширму.

Молодой воин немедленно доложил об инциденте начальнику стражи. То, что он рассказал, удивило и озадачило всех, кого опросили в связи с событием. Оказалось, что никто не входил во дворец и не выходил из него в час, когда это случилось. Никто из слуг не видел незнакомца, и вообще никто во дворце князя Накагавы не слышал этого имени – Сикибу Хэйнай.

На следующую ночь Сэкинай был свободен от службы и остался в родительском доме. Было уже поздно, когда слуга доложил, что какие-то незнакомцы спрашивают его и желают поговорить. Взяв меч, юноша подошел к входной двери, где увидел троих вооруженных мужчин – по виду слуг, быть может вассалов некоего самурая; они стояли на улице, у входа в дом. Все трое почтительно поклонились молодому человеку, и один из них сказал:

– Наши имена Мацуока Бингё, Цутибаси Бингё и Окамура Хэйроку. Мы – вассалы благородного Сикибу Хэйная. Когда вчера ночью наш хозяин встречался с вами, вы ударили его мечом. Вы его сильно ранили, так что ему пришлось отправиться лечиться на горячие источники. Сейчас ему лучше и рана затягивается. На шестнадцатый день грядущего месяца он вернется и намерен сполна отплатить вам за то, что вы сделали…

Не желая дольше слушать, юный самурай, обнажив меч, выскочил наружу и принялся наносить удары, разя незнакомцев налево и направо. Но те вдруг оказались на стене соседнего дома, взлетев в воздух, подобно призрачным теням, и…

Здесь история эта заканчивается. Что случилось дальше, доподлинно известно только тому, чей прах давно истлел.

Можно, конечно, придумать, чем заканчивается история. Нетрудно измыслить даже несколько продолжений. Но едва ли хоть одно удовлетворит воображение западного читателя. Потому пусть сам он додумает, что же могло случиться с человеком, который проглотил привидение.

Здравый смысл

В давние времена на горе Атагояма, что неподалеку от Киото, обитал один просвещенный монах. Все свое время он проводил в медитации и изучении священных книг. Маленький храм, в котором он обитал и служил, находился вдалеке от населенных мест. Хотя нужно было ему немного, без посторонней помощи святой человек существовать не мог. И ему помогали окрестные набожные крестьяне: они регулярно снабжали священника снедью. Каждый месяц они приносили в храм рис и овощи.

Среди тех добрых людей, что навещали монаха, был один охотник. В своих скитаниях он нередко забирался на гору. И вот однажды, когда охотник в очередной раз пришел к священнику и принес ему мешочек риса, тот сказал:

– Друг мой, должен сообщить вам, удивительные вещи случились с тех пор, как мы виделись в последний раз. Даже не могу предположить, отчего такой недостойный человек, как я, избран лицезреть такое. Думаю, причиной тому мои многолетние религиозные бдения – медитация и ежедневное чтение священных сутр. Полагаю, поэтому избран я удостоиться великой чести. Не уверен, что это мне по заслугам. Но уверен, что сам Фугэн Босацу каждую ночь является в этот храм, восседая на своем слоне…[70] Оставайтесь сегодня на ночь, друг мой, и тогда вы сами сможете увидеть чудо и вознести благодарственную молитву Будде.

На эти слова охотник отвечал:

– Великая честь удостоиться священного видения. С огромной радостью останусь с вами и вознесу благодарственную молитву Владыке Неба.

Так охотник остался в храме. В то время как святой человек погрузился в свои религиозные бдения, охотник принялся размышлять о том видении, что ему предстояло лицезреть, и начал сомневаться: а возможно ли это в принципе? И чем больше он думал, тем сильнее охватывали его сомнения.

Кроме просвещенного монаха, в храме обитал еще один человек – мальчик. Он прислуживал настоятелю и был его учеником. И вот охотник, улучив минуту, решил порасспросить и его.

– Священник сообщил мне, – сказал охотник, – что сам Фугэн Босацу является в этот храм каждую ночь. Скажи, ты тоже видел его?

Мальчик отвечал:

– Уже шесть раз. Я видел и ревностно возносил молитвы божественному Фугэну Босацу!

Ответ мальчика не развеял сомнений охотника. Напротив, только усилил их, хотя он и верил, что тот говорит правду. Слова ребенка подтверждали, что и он сможет увидеть то, что видели другие. Потому мужчина с нетерпением ожидал часа, когда случится удивительное событие.

Незадолго до полуночи священник провозгласил:

– Настало время подготовиться к явлению Фугэна Босацу!

Растворили ворота храма; монах опустился на колени у входа и обратил лицо на восток. Мальчик-служка тоже встал на колени – по левую руку от учителя. Охотник сделал то же самое за спиной священника.

Шла двадцатая ночь девятого месяца – она была мрачной, темной и очень ветреной. Все трое долго ожидали явления Фугэна Босацу. Но наконец на востоке возникло маленькое пятно белого света. Оно разгоралось и быстро увеличивалось в размерах, становилось все больше и больше и все ярче сияло, пока свет его не залил весь склон горы. И тогда нечто внутри яркого пятна стало обретать форму – очертания божества, восседающего верхом на ослепительно-белом слоне о шести бивнях. И вот через мгновение слон с сияющим всадником уже оказался подле храма и застыл – огромный, как скала, залитая лунным светом, прекрасная и устрашающая.

Пораженные зрелищем, монах и мальчик простерлись ниц и стали возносить молитвы, обращенные к Фугэну Босацу. Совсем по-другому повел себя охотник. Внезапно он встал во весь рост, выхватил лук, натянул его в полную силу и послал длинную стрелу прямо в божество. И было ясно видно, как она вонзилась ему в грудь, войдя на всю длину, до оперения.

В то же мгновение раздался рокот, подобный раскату грома; свет угас, и видение исчезло. И перед храмом уже не было ничего – только тьма, да ветер завывал в скалах.

– О жалкий, никчемный человек! – вскричал монах. И в голосе его отчетливо слышались стыд и отчаяние. Он плакал. – Злой, ничтожный! Что ты наделал? Что же ты наделал?

Но охотник слушал упреки священника без всяких признаков раскаяния и гнева. А затем смиренно произнес:

– Досточтимый! Пожалуйста, постарайтесь успокоиться и выслушайте меня. Вы думали, что сподобились лицезреть Фугэна Босацу, полагая, что заслужили это своим благочестивым поведением, медитациями и чтением священных сутр. Но в таком случае Владыка Неба должен был явиться только к вам одному – ни ко мне, ибо я недостоин, ни даже к мальчику, вашему ученику. Кто я такой? Ничтожный охотник, тот, для кого убийство – профессия. А ведь согласно учению Будды, забрать жизнь другого существа – тягчайшее деяние. Так как же я могу быть избранным и узреть Фугэна Босацу? Меня учили, мне объясняли, что Будда вездесущ. Он всегда рядом. Но мы не способны узреть его только потому, что грешны, суетны и неблагочестивы. Вот вы – человек ученый, благонравный и набожный – вам, может быть, и дарована способность увидеть Владыку Неба. Но как тот, кто убивает животных для изыскания пропитания, может быть вознагражден такой честью – зреть божественный лик? Но и я, и этот маленький мальчик – мы оба видели то, что видели и вы! Разрешите мне уверить вас, святой отец, что все мы лицезрели не божественного Фугэна Босацу, а дьявольское создание, намеревавшееся смутить и подчинить вас, а затем, возможно, и погубить. Прошу вас, успокойтесь. Повремените сокрушаться, упрекать и проклинать меня. Хотя бы до утра. А там я представлю вам доказательства своей правоты. Вот увидите.

С наступлением рассвета монах и охотник поспешили к тому месту, где материализовалось видение. Тщательно исследовав его, они обнаружили едва заметный след – цепочку из капель крови. Они пошли по следу и через несколько сот метров наткнулись на мертвую тушу огромного барсука, пронзенного стрелой охотника.

Таким образом, монах, хотя и был личностью весьма просвещенной и благочестивой, мог с легкостью стать жертвой барсука – существа, что издревле является орудием дьявольских сил. Но охотник, человек совсем незаметный и нерелигиозный, был наделен обычным здравым смыслом. Только он и помог ему рассуждать трезво. Потому охотник сумел понять природу опасного видения и разрушить дьявольские планы.

Живой призрак

Некоторое время назад в новой столице страны, в Эдо, в квартале Рэйгандзима, был большой магазин, торговавший фарфором. Назывался он Сэтомонодана, а владел им один очень богатый человек. Его звали Кихэй. У господина Кихэя приказчиком долгое время служил некий Рокубэй. Под его управлением торговля процветала, и в конце концов предприятие достигло таких масштабов, что Рокубэю стало трудно все контролировать без помощника. Поэтому он обратился к хозяину, испросив у того разрешение нанять опытного работника себе в помощь. А получив таковое, взял на работу одного из собственных племянников. Тому сравнялось двадцать два года, но он уже обладал солидным опытом, поскольку специально учился торговле фарфором в Осаке.

Племянник оказался очень толковым помощником – не менее практичным и сметливым, нежели его многоопытный дядюшка. Предприятие процветало и постоянно расширялось, принося все больше дохода, чему Кихэй был весьма рад. Но, прослужив примерно семь месяцев, молодой человек вдруг серьезно заболел, и похоже было на то, что болезнь его смертельна. Лучшие врачи со всего Эдо пытались лечить юношу, но никто из них не мог уяснить природу заболевания, и поскольку установить диагноз не смогли, то никакого курса лечения и никаких медицинских препаратов ему не выписали. Но выразили единодушное мнение, что фатальный недуг вызван неким тайным горем, что терзает юношу.

Рокубэй вообразил, что причиной могла стать безответная любовь, и потому сказал племяннику такие слова:

– Я много думал о твоей болезни и вот что решил: ты очень молод, а потому вероятно, что ты втайне влюблен. Но чувство твое не имеет выхода, и это делает тебя несчастливым. Быть может, именно поэтому ты и заболел. Если это так, тебе, конечно, следует рассказать мне обо всем. Ведь твои родители далеко от тебя, и потому я тебе вместо отца. Если лежит на твоем сердце печаль или что-то тревожит тебя, только скажи мне – я сделаю все, что сделал бы для тебя твой отец. Если делу помогут деньги, не стыдись признаться, даже если денег потребуется много. Я думаю, что смогу помочь тебе. К тому же уверен, что и наш хозяин был бы рад сделать что-нибудь, чтобы ты вновь стал здоровым и счастливым.

Юношу смутили слова дядюшки, и некоторое время он молчал. Затем собрался с духом и ответил:

– Никогда не забуду я ваших добрых слов. Но нет у меня на сердце тайной страсти, поскольку нет у меня любовного чувства к женщине. Но и болезнь моя не из тех, что способны излечить доктора. И меньше всего здесь могли бы помочь деньги. А истина заключается в том, что все время, пока я живу в этом доме, меня терзают и преследуют. Да так жестоко, что едва ли мне удастся выжить. Всегда – днем ли, ночью ли – и везде: нахожусь ли в магазине или в своей комнате; один ли я или в компании, но меня всегда преследует и жестоко мучает призрак женщины. И я давно уже не сплю. Потому что едва я сомкну глаза, как тут же является этот призрак, хватает меня за горло и пытается задушить…

– А почему же ты не говорил мне об этом прежде? – спросил дядя.

И племянник отвечал ему:

– Потому что считал, что нет в этом смысла – рассказывать вам. Это привидение – не призрак мертвого человека, но порождение ненависти живого, точнее, живой – женщины, которую вы очень хорошо знаете.

– Кто же это? – в глубоком изумлении спросил Рокубэй. Он сразу понял, что племянника преследует икирё – живой призрак. Он слышал о них и знал, что порождает их ужасная злоба того, чья ненависть так велика, что она воплощается в привидение-икирё, которое стремится уничтожить того, на кого направлено это чувство. Причем тот, кто породил призрака, и сам не знает о его существовании. Это порыв души и от сознательной воли не зависит.

– Хозяйка нашего дома, – прошептал юноша, – супруга Кихэя-сама… Это она хочет убить меня.

Признание племянника изрядно озадачило Рокубэя. Он не сомневался, что молодой человек сказал правду, но не мог вообразить причину, по которой хозяйка воспылала к его родственнику такой ненавистью. Икирё может вызвать отвергнутая любовь или насилие, учиненное над женщиной. Но предположить нечто подобное в данной ситуации немыслимо, тем более что жене хозяина уже за пятьдесят. Но с другой стороны, что мог сделать племянник, чтобы возбудить такую ненависть? Ненависть, способную к воплощению икирё? Он воспитан, неизменно учтив, его поведение всегда безукоризненно, он с рвением относится к своим обязанностям… Самостоятельно отгадать загадку Рокубэй не мог и, серьезно поразмыслив, решил-таки обо всем рассказать хозяину и попросить того провести расследование.

Кихэй был поражен. Но у него не было оснований не доверять словам своего приказчика, ведь тот служил ему сорок лет и ни разу не обманывал. Он тотчас призвал к себе жену и стал осторожно ее расспрашивать, пока не вывел разговор на болезнь юноши. И вот тогда сказал, что ему стало известно. Сперва женщина смертельно побледнела, затем разрыдалась, но потом, запинаясь, стала рассказывать, и рассказ ее был искренним:

– Я предполагаю, то, что рассказал молодой приказчик об икирё, может быть правдой, – призналась она. – Хотя очень старалась ни словом, ни взглядом не выразить той антипатии, что испытываю к нему. Вы знаете, что он очень ловок в коммерции – ему удается все, что бы он ни затеял. И вы наделили его большими полномочиями в торговле. Вы дали ему большую власть. Такой не обладают наемные работники и слуги. А ваш единственный сын, который должен унаследовать дело, такой простодушный… Его легко обмануть. И я давно уже думаю, что этот ваш новый умный приказчик станет обманывать нашего мальчика и завладеет всем. Я на самом деле считаю, что этот молодой человек в любое время без малейшего труда и риска для себя сможет разрушить ваше предприятие и оставить моего сыночка ни с чем. Эта мысль укрепилась в моем сознании, и я не могла не бояться и не ненавидеть этого человека. Часто – очень часто – я желала ему смерти; я даже сожалела, что нет у меня власти убить его… Да, я знаю, это большой грех – так кого-нибудь ненавидеть… Но не могла совладать с чувствами. Дни и ночи я думала об этом юноше и желала ему зла. И потому нет у меня сомнений, что все, о чем вам говорил Рокубэй, – истина и юношу действительно преследует призрак…

– Как все это нелепо! – воскликнул Кихэй. – Разве можно так мучить себя? За все время, что молодой человек работает у нас, он не сделал ничего такого, что ему можно поставить в вину! А вы заставили его так жестоко страдать! Теперь мне придется отослать и его, и дядю в другой город, чтобы они там наладили дело… Ведь нет другого способа заставить вас добрее относиться к нему?

– Если вы удалите его из этого дома и отправите подальше – так, что я смогу не видеть дольше это лицо и не слышать этот голос, думаю, я сумею изжить свою ненависть.

Так жена отвечала своему мужу.

– Что ж, попытаемся поступить таким образом, – отвечал супруг. – Потому что если вы по-прежнему будете все так же ненавидеть юношу, то он, без сомнения, умрет. А на вас ляжет вина в смерти человека, который не сделал нам ничего, кроме добра. Что ни говори, а работник он замечательный.

После этого разговора Кихэй не мешкая отдал необходимые распоряжения, с тем чтобы учредить отделение торгового дома в другом городе. И отправил туда Рокубэя и его племянника наладить дело. Икирё перестал терзать юношу, и вскоре он выздоровел.

Сирё

[71]