«Мальчик, который рисовал кошек» и другие истории о вещах странных и примечательных

Отец Мин Ю, разумеется, был весьма обеспокоен произошедшим и тревожился за сына. Через несколько дней он отослал его в город Гуанчжоу. Там, по прошествии лет, Мин Ю достиг высокого положения и снискал почести благодаря своей учености и глубоким познаниям. В том же городе он женился на достойной девушке из благородного семейства, и у них родились дети – очень умные и красивые. Несмотря на это, память о Се Чжао всегда жила в его сердце. Он никогда ничего и никому не говорил о ней – даже когда его дети просили рассказать, где он взял эти две необыкновенно красивые вещи, что всегда стояли перед ним на письменном столе, – нефритового льва и резной агатовый ларец.

Легенда о Чжи Нюй

В пространных комментариях к тексту священной для всех китайцев книги Лао-цзы «Трактат о божественном воздаянии» можно найти одну историю – настолько древнюю, что никто и не помнит имени ее автора, затерявшегося в столетиях, но в то же время такую прекрасную, что она до сих пор живет в памяти сотен миллионов обитателей Поднебесной. Ее просто помнят, как помнят молитву, что выучили еще в детстве. Китайский автор не упоминает ни города, ни провинции, где происходили события, что даже для самых древних китайских источников большая редкость. Говорится только о том, что героя истории звали Тун Юн, а жил он в эпоху великой династии Хань, то есть почти две тысячи лет назад.

Мать Тун Юна умерла, когда он был еще ребенком. Едва ему сравнялось девятнадцать, отец его скончался, оставив сына в совершенном одиночестве. Не оставил он ему и средств к существованию, поскольку был человеком бедным. Он не сумел отложить даже нескольких медяков. Но это главным образом потому, что все деньги, что зарабатывал, он вкладывал в образование единственного сына. Юноша очень любил отца и сильно горевал об утрате. Однако, помимо естественной скорби, его глубоко печалила мысль о том, что из-за отсутствия средств он не может справить подобающий поминальный обряд по своему доброму родителю, а тем более поставить памятник на могиле. У бедняков не бывает богатых друзей. Поэтому и среди тех, кого знал Тань, не нашлось никого, кто бы смог помочь ему в этом деле. Он посчитал, что у него есть только один способ достать необходимую сумму – продать себя на время в рабство какому-нибудь богатому земледельцу. Колебался он недолго и решил поступить так. Напрасно друзья пытались отговорить его от этого шага, напрасно уверяли, что все переменится и как-нибудь выправится, удача улыбнется, они помогут ему потом, но юноша стоял на своем. Всем Тун отвечал:

– Лучше сто раз я продам свою свободу, нежели пренебрегу своим долгом и не почту память отца должным образом.

А поскольку был он молод и силен, то надеялся получить за себя хорошую цену – достаточную, чтобы и обряды справить, и установить красивый памятник. В любом случае, полагал он, такой суммы, какую ему могли предложить, иным способом никогда не собрать.

И вот он отправился на площадь, где, как знал, выставляются на продажу рабы и несостоятельные должники. Там он уселся на каменную скамью и повесил на шею табличку, где указал срок, на который собирался продать себя, а также расписал свои трудовые навыки и умения. Одни, прочитав иероглифы, начертанные юношей, презрительно усмехались, полагая назначенную цену слишком высокой, и уходили, не сказав ни слова; другие, наоборот, задерживались, чтобы поболтать, но, видимо, из досужего любопытства; иные издевались над его самоотверженностью, полагая сыновнюю любовь и благочестие глупостью. Так прошло несколько утомительных часов, и Тун было совсем отчаялся обрести хозяина, когда на площадь верхом на коне въехал видный мужчина. Это был большой чиновник и крупный землевладелец. На его обширных угодьях трудились тысячи рабов. Поравнявшись с юношей, он придержал коня и, не покидая седла, прочитал то, что молодой человек написал на табличке. Он не смеялся, не давал советов, не задавал вопросов, но молча прочитал все, что написано, внимательно осмотрел сильные руки и крепкие ноги, а затем без лишних слов приказал сопровождавшему его помощнику выплатить требуемую сумму.

Таким образом, Тун сумел осуществить мечту своего сердца и установил памятник на могиле отца. Он был небольшим, но радовал глаз каждого, кто его видел, поскольку эскиз был разработан талантливым художником, а его замысел воплощен искусными камнерезами. И обряды он справил как полагается: в рот усопшему положили серебряную монету, развесили специальные белые фонари, были прочитаны особые молитвы, а все предметы и вещи, коими усопший пользовался в земной жизни, были собраны и преданы священному огню. Затем астрологи-некроманты, посоветовавшись со звездами, выбрали место для могилы – такое, над которым никогда не взойдет злое небесное светило, а потому не будут покойного терзать ни демоны, ни драконы. Установили и красивый ларец, в который сложили все, что нужно покойному в загробном существовании. Не забыли и разбросать монеты на дороге, чтобы оградить могилу от призраков. Только после этого со скорбными молитвами погребальную церемонию завершили. И отец мог гордиться своим достойным сыном.

А затем Тун отправился в рабство к своему хозяину. Ему отвели крошечную хижину, и хотя она была крайне мала, юноша нашел место для деревянных поминальных табличек, перед коими надлежит возжигать благовония и возносить молитвы.

Трижды весна укрыла благоухающим цветочным убором землю, и трижды люди отметили День поминовения предков. Три раза Тун украшал и орошал слезами надгробие любимого родителя, каждый раз совершая пятикратные приношения из мяса и фруктов. Срок траура кончился, но скорбь молодого человека не стала меньше. Сменялись годы, не принося ему ни радости, ни дней отдыха, но он никогда не роптал на выпавшую ему долю и никогда не забывал помянуть своих предков. Но вот однажды он заболел: его настигла болотная лихорадка, и Тун не смог встать с постели. Его товарищи-рабы решили, что он умирает. Но никто не остался с ним, никто не взялся за ним ухаживать, поскольку рабы не принадлежат себе, они должны гнуть спину на полях, а труд их начинается с рассветом и заканчивается с закатом.

Шел знойный полдень. Юноша в изнеможении лежал в своей хижине, то сотрясаясь в лихорадке, то проваливаясь в тяжелый сон… И мнилось ему, будто подошла к его ложу красивая незнакомка. Она наклонилась и коснулась его лба рукой – своими прекрасными длинными пальцами. И от этого прохладного прикосновения по всему телу будто пробежал ток, а вены забурлили, словно в них вдохнули жизнь. В изумлении Тун открыл глаза и увидел ту самую прекрасную женщину, что ему грезилась, и понял, что все это ему не чудится, а действительно – наяву – она гладит его разгоряченный лоб изящной рукой. И еще он обнаружил, что жар лихорадки больше не терзает его: восхитительная прохлада разлилась по всему телу, неся удивительную радость. Его глаза встретились с глазами незнакомки, и они были прекрасны: сияли глубоким темным огнем, как удивительные черные драгоценные камни под совершенными бровями, изогнутыми подобно крыльям ласточки. Ему показалось, что взгляд этот пронизывает его тело, как луч света проходит через кристалл; и смутное благоговение снизошло на него, и вопрос, который он хотел задать, юноша не решился произнести. Тогда она, улыбаясь и продолжая гладить его лоб, промолвила:

– Я пришла, чтобы исцелить тебя и восстановить твои силы. И стать тебе женой. Вставай! Давай вознесем молитвы и исполним обряд.

Ее чистый голос был подобен пению птицы, но взгляд наполняла такая царственная сила, что Тун не отважился ей перечить. Он приподнялся на ложе и тут же ощутил, что от немощи и болезни не осталось и следа. Нежная, но твердая рука повлекла его за собой. Он хотел было сказать, что он нищий, что не способен содержать жену и рабство его продлится еще годы, но нечто в глубоких темных глазах женщины не дало ему заговорить. Да и не было необходимости: для нее все его потаенные мысли были открытой книгой. Она сказала:

– Я обо всем позабочусь.

Тут юноша вспомнил, что одет в рубище, и густо покраснел от этой мысли. Но потом заметил, что и она одета бедно и нет у нее украшений, а на ногах нет сандалий – она пришла босой. А затем они вместе приблизились к домашнему алтарю и преклонили колени. Вознесли молитву, и она подала ему чашу с вином. Совершенно непонятно, откуда оно взялось! И они восславили небеса и землю. Так она стала его женой.

Брак был, конечно, странным: и в день бракосочетания, и в дальнейшем Тун так и не осмелился расспросить свою жену ни о ее родственниках, ни о том, из какого она рода, откуда, и потому не мог ответить на вопросы, что задавали его любопытные товарищи. Тем более что она ничего о себе не рассказывала, сообщив только, что ее зовут Чжи. Хотя молодой супруг испытывал необъяснимое чувство – ему казалось, что, когда она смотрит на него, он немеет и совершенно лишается воли, – тем не менее он любил ее безмерно и теперь своего рабства, так прежде тяготившего его, почти не замечал.

Преобразилось и его убогое жилище. Только женщины одарены этим искусством: буквально из ничего создавать уют. Стены и потолок украсили бумажные фонарики и безделушки – их изготовила Чжи собственными руками и развесила повсюду.

Каждое утро, на рассвете, молодого мужа уже ждал замечательно приготовленный и обильный завтрак. Ничуть не хуже была и трапеза, что ожидала его по возвращении с полей. Кроме того, жена многие часы проводила за ткацким станком. Тогда ткачество шелка еще только входило в обиход, прежде в этой провинции шелк не ткали – Чжи была первой. И она была великой мастерицей: ткань неторопливой рекой цвета золотого глянца текла из ее станка, причудливо переливаясь оттенками малинового, фиолетового и драгоценно-зеленого. Она была украшена причудливыми рисунками: там были скачущие всадники и огненные колесницы, драконы и реющие облачные знамена. В бороде каждого дракона мерцала волшебная жемчужина, а на шлемах у всадников переливались драгоценные камни. Каждый день Чжи снимала со станка длинное полотно фигурного шелка, и слава о ее мастерстве быстро разнеслась по краю. Со всей округи – сблизи и издали – люди приходили посмотреть на искусную работу. Прослышали о ней и торговцы шелком из больших городов. И от них стали приезжать посланцы. Они оставляли заказы и выспрашивали у мастерицы, как же можно изготовить такую ткань, просили раскрыть секрет. Она исполняла все заказы – даже самые сложные, а за работу брала только серебром. На просьбы же научить, смеясь, отвечала:

– Увы, научить я никого не смогу – ни у кого из вас нет таких пальцев, как у меня.

И действительно. Ведь она совсем не скрывала своего искусства, но никто не мог уследить за ее пальцами – с такой быстротой и проворством сновали они. Точно так же глазу не уследить за взмахами крыльев пчелы в полете.

Шло время. Трудно сказать, вспоминал ли Тун обещание своей жены обо всем позаботиться. Но и в самом деле теперь они ни в чем не ведали нужды, а в резном сундуке, что приобрела Чжи для хранения домашних вещей, день ото дня все прибывала горка серебряных монет – то, что она получала за свое рукоделие.

Наконец однажды утром, когда Тун, позавтракав, собирался было отправиться на работу в поле, Чжи попросила его не уходить и, открыв сундук, достала свиток с начертанными на нем официальными иероглифами лишу. Вглядевшись, Тун вскричал и запрыгал от радости, поскольку это была вольная, выписанная на его имя: он был свободен! Тайком от супруга Чжи выкупила его, расплатившись серебром, полученным за шелка.

– Отныне тебе не надо гнуть спину на хозяина, – сказала она. – Теперь ты станешь работать только на себя. Я выкупила и этот домик, и землю, на которой он стоит, а еще чайную плантацию, что к югу отсюда, а также тутовую рощу – ту, что поблизости. Все это теперь твое.

Вне себя от радости и благодарности, Тун попытался пасть перед женой на колени, но она не позволила ему сделать это.

Тун обрел свободу. А вместе с ней пришел и достаток – что бы хозяин ни сеял, земля возвращала ему сторицей. Слуги любили его, а прекрасную Чжи просто боготворили – так хорошо она к ним относилась и никогда не бранила. Но к ткацкому станку она уже не возвращалась, поскольку стала матерью – родила сына, такого красивого мальчика, что отец плакал от счастья всякий раз, когда на него смотрел. Теперь она полностью посвятила себя уходу за ребенком.

И очень скоро стало ясно, что ребенок – удивительный, не менее, нежели его удивительная мать. В три месяца он уже начал говорить, в семь выучил притчи мудрецов и читал наизусть священные сутры, а когда ему еще не сравнялось и одиннадцати, он уже уверенной рукой держал кисть и выводил иероглифы, выстраивая в столбцы заветы мудрейшего Лао-цзы. И приходили жрецы храмов, чтобы посмотреть на него и поговорить с ним. Подивившись его красоте и мудрости, они благословляли счастливого отца и говорили:

– Воистину сын твой – подлинный дар Владыки Неба. То дар тебе – знак любви богов. Да узреют глаза твои сто счастливых весен и лет!

Но вот минул одиннадцатый месяц луны, заканчивалась осень. Цветы увяли, холодные ветры унесли ароматы лета, а в жилище Туна засветили фонари. Долгими были вечера, когда муж и жена сидели рядом и беседовали. Говорил в основном муж, говорил много: о надеждах и радостях, о сыне, который непременно станет великим человеком, о своих отцовских планах. Жена почти ничего не говорила, слушая его слова, и улыбалась, глядя на него сияющими глазами. Никогда она не была так прекрасна, как сейчас, и Тун, видя ее лицо, не замечал ничего кругом. Не видел, что ночь уже заканчивается и огонь догорает в очаге, не слышал, как снаружи ветер воет в голых ветвях деревьев.

Но внезапно Чжи, не произнеся ни слова, встала и нежно взяла мужа за руку – совсем так же, как в ночь их свадьбы, и подвела к кровати сына. Он спал, улыбаясь во сне. В тот же момент Туна охватило то же чувство, что и в самый первый раз, когда он заглянул в глаза Чжи, – странного благоговейного страха. За то время, что они были вместе, страх этот притупился, стертый любовью и привычкой, но не исчезал совсем и вот теперь вдруг вернулся снова. Чувство было подобно тому, какое земной человек испытывает перед богами. И вот, подчиняясь этому чувству – совершенно безотчетно, – Тун склонился в низком поклоне перед Чжи, а затем опустился на колени. Но вот он поднял глаза – и тут же зажмурился, ибо перед ним возвышалась женщина куда выше любой земной и от нее исходило сияние, подобное свету ярких солнечных лучей, которые шли изнутри и пронизывали ее одежды. Но голос ее звучал так же нежно, как и прежде:

– Увы, мой любимый! Настало время, когда я должна покинуть тебя. Знай, я не рождена смертной женщиной. Мы, Незримые, можем воплотиться в земном обличье – но только один раз. Я оставляю тебе сына – залог нашей любви. Он всегда будет любить тебя так, как ты любил своего отца. Знай, мой дорогой, что меня к тебе послал Владыка Неба в награду за твою верность сыновнему долгу… Но теперь настала мне пора вернуться. Я – богиня Чжи Нюй!

Она закончила говорить, и исчезло золотое сияние. Тун почувствовал это, даже не размыкая глаз, ведь он слушал ее крепко зажмурившись. Теперь он открыл глаза и увидел, что его жена исчезла – исчезла навсегда. Так, как исчезает порыв ветерка, слетевшего с небес, или последний отблеск умирающего пламени. Двери в доме как были, так и остались закрытыми. Так же крепко были заперты и ставни. И по-прежнему спал ребенок, улыбаясь своим снам. Редела тьма снаружи, розовело небо, ночь уходила. Восток величаво раскрывал свои золотые ворота перед восходящим солнцем. Тронутые его первыми лучами, зашевелились туманы. Причудливо перемещаясь, двигаясь, они постоянно меняли свои формы. И чудилось, что и не туманы это вовсе, а прекрасные шелка с удивительными фигурами, сотканные на станке божественной Чжи Нюй.

Возвращение Янь Цзинь-цзина

Передо мной предвестником встает луна,А позади – Дух ветра,Он бег свой ускоряет.Лисао

В тридцать восьмой главе священной книги «Трактат о божественном воздаянии», которая посвящена расплате за безнравственность, можно найти легенду о Янь Цзинь-цзине. С той поры минуло больше тысячи лет – ведь этот человек жил и умер в период расцвета эпохи Тан.

В те давние годы Янь Цзинь-цзин был верховным судьей одного из шести императорских трибуналов. И случилось так, что некий Ли Хай Лю, исполненный лютой злобы, поднял черное знамя мятежа и тот охватил все северные провинции. О том доложили императору. А еще доложили, что этот самый Ли Хай – человек, который ничего и никого не боится, и нет для него ничего святого. Тогда Сын Неба приказал Цзинь-цзину отправиться к мятежнику, чтобы призвать того к порядку и зачитать тем, кто идет за ним, августейшее послание, в котором содержатся упрек и предупреждение. Выбор этот был неслучаен, поскольку Цзинь-цзин славился своей мудростью. А еще он слыл человеком смелым и бескомпромиссным. Потому мятежник, полагал император, должен прислушаться к его словам.

Цзинь-цзин облачился в приличествующие его должности официальные одежды, отдал необходимые распоряжения на время своего отсутствия и, простившись с женой и детьми, сел на коня и отправился прямо в бушующий лагерь мятежников. Письмо императора он укрыл на груди и поехал в одиночестве. «Я вернусь. Не бойтесь!» – таковы были его последние слова, обращенные к тем, кто провожал его, стоя на террасе дома.

И вот Цзинь-цзин добрался до места. Он слез с коня, вошел в лагерь мятежников и, пройдя сквозь толпу вооруженных людей, предстал перед Хай Лю. Тот сидел на возвышении среди своих военачальников. Вкруг него сверкали изогнутые клинки мечей. Оглушительно били барабаны и звенели тысячи гонгов. И все это осеняло шелковое знамя с вышитым Черным Драконом: оно развевалось на ветру над предводителем. Видел Цзинь-цзин, что в костре, горевшем напротив возвышения, чернеют человеческие черепа и кости. Но без страха он смотрел в огонь. Не было страха в его глазах и когда он смотрел в лицо Хай Лю. Так же бесстрашно он достал письмо императора, развернул свиток благоухающего шелка со словами, начертанными Сыном Неба; поцеловал и изготовился читать, ожидая, когда толпа угомонится. А затем сильным, ясным голосом провозгласил:

«Слушайте слова богоизбранного августейшего Сына Неба, Божественного Гэ-дзу Цзиньяо-ди, обращенные к мятежнику Ли Хай Лю и тем, кто следует за ним…»

В ответ по толпе прокатился яростный рев – он был подобен реву урагана. Это был голос ярости, и он был похож на отвратительный стон – так стонет лес под напором ветра…

– Хуу! Хуу-уу-уу-уу! – кричали бунтовщики.

И засверкала сталь мечей, и тысячи гонгов и барабанов ударили так, что содрогнулась земля под ногами посланца.

Но Хай Лю взмахнул своим золотым жезлом, и вновь воцарилась тишина. Предводитель прокричал:

– Молчать! Пусть собака лает!

Тогда Цзинь-цзин продолжал:

– «Ведомо ли тебе, о безрассуднейший, глупейший из людей, что ведешь ты своих людей в самую пасть к Дракону Разрушения? Знаешь ли ты, что подданные моей империи в первом своем рождении – дети Небесного Владыки? И записано давно и ведомо всем, что тот, кто наносит раны и предает людей смерти, того не потерпит Владыка Небесный среди живых! Ты – тот самый, кто отверг эти мудрые законы! А ведь только они и способны дать людям счастье и процветание!.. Значит, ты совершил величайшее преступление, и нет ему прощения!

О мои подданные! Не думайте, что я, ваш император, желаю вашей смерти. Единственное, чего я хочу, – чтобы вы были счастливы, успешны, состоятельны. Не дайте собственной глупости вызвать гнев вашего Божественного Отца. Не потакайте своему безумию и слепой ярости, но вслушайтесь в слова моего посланника!»

– Хуу! Хуу-уу-уу-уу! – взревела толпа в ярости.

– Хуу! Хуу-уу-уу-уу! – Это горы, умножив, вернули эхо обратно.

И вновь гром барабанов и звон гонгов заглушили голоса и наполнили воздух безумным шумом.

Цзинь-цзин посмотрел на Хай Лю и увидел, что тот смеется. И понял, что слова послания не были услышаны. Тем не менее он продолжал читать. Потому что считал, что миссия, на него возложенная, должна быть выполнена, несмотря ни на что.

Закончив чтение, он протянул свиток с письмом Хай Лю, но тот не взял его, и тогда Цзинь-цзин с благоговением спрятал письмо у себя на груди. Затем скрестил руки, бестрепетно взглянул в глаза Хай Лю и стал ждать. Вновь вождь мятежников взмахнул золотым жезлом. И снова стих гул барабанов и гонгов, и воцарилась тишина – только слышны были тяжелые хлопки знамени Черного Дракона.

Зловеще улыбаясь, Хай Лю заговорил:

– Цзинь-цзин, сын собаки! Если ты сейчас не присягнешь мне на верность и не склонишься передо мною так, как ты склоняешься перед императором, – исполнив люйкао, то есть трижды простершись у ног моих, – то будешь брошен в костер.

В ответ на это Цзинь-цзин повернулся спиной к предводителю мятежников, глубоко поклонился небу и земле, а затем неожиданно прыгнул в костер и встал там, сложив руки на груди.

Хай Лю вскочил на ноги, вскрикнув от удивления, но немедленно отдал приказ своим людям. Те выхватили Цзинь-цзина из огня, сбив пламя с его одежд голыми руками, и вознесли ему хвалу, восхитившись его отвагой. И даже Хай Лю спустился со своего помоста, подошел к нему и сказал:

– О Цзинь-цзин, да ты, я вижу, действительно человек смелый и чести тебе не занимать! Прошу, сядь с нами и раздели нашу трапезу!

Но отвечал ему Цзинь-цзин, глядя прямо в лицо, и голос его звучал чисто, ясно и громко, как глас колокола:

– Никогда, Хай Лю, я не приму из рук твоих ничего, кроме смерти, пока ты идешь по пути гнева и безрассудства. Никто и никогда не скажет, что Цзинь-цзин восседал среди мятежников и предателей, среди убийц и грабителей.

Тогда Хай Лю, прогневавшись, выхватил меч – Цзинь-цзин упал на землю и умер. Но даже в смерти голова его была повернута на юг – в сторону императорского дворца, в сторону возлюбленного повелителя.

В тот самый час, когда Сын Неба сидел один во внутреннем покое дворца, он заметил тень, павшую к его ногам. Он отшатнулся. И тогда тень вдруг выросла и возвысилась перед ним. И повелитель увидел, что это Цзинь-цзин. Император было усомнился, что это он, и хотел задать вопрос, чтобы удостовериться, но знакомый ему голос произнес:

– О великий Сын Неба! В меру слабых своих сил я исполнил ту миссию, что была возложена на меня. Но, увы, я не могу дольше служить тебе, поскольку теперь на службу к себе меня призывает другой господин!

Глядя на своего слугу, император видел, что фигура его прозрачна – сквозь нее он отчетливо различал золотых тигров, вытканных на гобеленах, укрывавших стены покоя. И потянуло вдруг неземным холодом, и показалось, будто порыв зимнего ветра пронесся по покою, а потом фигура растаяла. И понял тогда император, какому владыке отныне предстоит служить его преданному воину.

В тот же самый час и старый слуга Цзинь-цзина увидел, как его хозяин проходит по покоям своего дома. Он улыбался, как улыбался всегда, когда видел, что все вещи на своих местах и что в доме царит порядок.

– У вас все хорошо, мой господин? – спросил тогда его слуга.

И тот ответил:

– Все хорошо.

Но это был только голос – сам господин исчез.

И войска Сына Неба обрушились на мятежников. Но долго длилась война. И земля пропиталась кровью, и реки устали выносить трупы в море, а рыбы поедать их. И погибли целые народы. И тогда по просьбе повелителя Поднебесной на помощь пришли ордынцы-кочевники, что обитают на просторах Запада и Севера. Они прирожденные воины и с младенчества в седле. Любой из них легко и точно посылает стрелу из огромного двухсотфунтового лука. Как смерч они обрушились на мятежников, тучами их стрелы косили ряды разбойников, и они одолели Хай Лю и его сторонников. Те же из них, кто пережил поражение, покорились и присягнули на верность императору. Закон, мир и порядок были восстановлены. Но это случилось через годы после гибели Цзинь-цзина.

И когда война закончилась, Сын Неба повелел своим победоносным генералам разыскать и привезти останки верного слуги. Ибо повелел именным указом воздвигнуть для него усыпальницу. И генералы стали искать и отыскали безымянную могилу. Она была разрыта, и обнажился гроб.

Но когда его стали извлекать из земли, едва только до него дотронулись, он распался в прах – черви изнутри съели его. Люди решили, что и останки Цзинь-цзина поглотила голодная земля… Но каково же было всеобщее изумление, когда оказалось, что тело Цзинь-цзина нетленно. Разложение смерти совсем не коснулось его, и черви не решились потревожить его покой. Даже цвет лица мертвого скорее пошел бы живому. Казалось, он просто спал и мечтательно улыбался во сне – так улыбаются изображения святых в полумраке великих пагод.

И тогда вперед выступил священник и заговорил:

– Дети мои! Воистину само Небо явило нам знак! Воочию видим мы, как силы небесные хранят тех, кто избран быть причисленным к Бессмертным. Смерть не властна над ними, останки их нетленны. Благословен да будет Цзинь-цзин – он занял свое место среди божественных обитателей небес.

Затем мощи Цзинь-цзина доставили на родину и с великими почестями захоронили в усыпальнице, построенной по указу императора. Здесь он и спит, навеки нетленный, облаченный в одежды, приличествующие его рангу. На его надгробии выбиты знаки, говорящие о его мудрости, смелости и преданности тому, кому он служил. И драгоценными камнями украшена крышка, а по ее углам высятся искусно вырезанные фигуры чудовищ, призванных охранять сон героя. И священные собаки Будды стоят у входа в его усыпальницу.

Котто. Японские истории о странных вещах и всякой всячине

Из сборника «Kottó: Being Japanese Curious, with Sundry Cobwebs», 1902

Легенда о Юрэй-даки

Неподалеку от деревни Куросака, в провинции Хоку, есть водопад Юрэй-даки, который еще величают водопадом Призраков. Почему ему дали такое имя, неизвестно. У подножия водяного потока – маленький синтоистский храм, посвященный местным богам. Люди дали ему название Та́ки Даймёдзин. А напротив входа в храм стоит небольшой деревянный ящик – такие называют сайсэн-ба́ко, – чтобы верующие складывали в него пожертвования.

История, которую вам предстоит услышать, как раз об этом самом ящике.

Однажды в холодный зимний вечер примерно тридцать пять лет тому назад[66] женщины и девушки, работавшие на пеньковой фабрике в Куросаке, закончив трудовой день, собрались в прядильне. Подмораживало, они замерзли и, чтобы согреться, расселись вокруг жаровни и принялись развлекать себя историями о привидениях. Рассказали десяток или полтора, и стало им как-то тревожно. Во всяком случае, некоторые из девушек выглядели явно напуганными. И тогда одна из них, вероятно, чтобы разрядить обстановку, воскликнула:

– Вы только представьте, а каково будет, например, той, что прямо сейчас отправится одна-одинешенька к водопаду Призраков!

Предположение это заставило всех вскрикнуть, а у некоторых вызвало даже приступ нервического смеха…

– А я, – заявила одна с вызовом, – всю свою пеньку́, что начесала за день, отдала бы той, которая пошла туда!

Разумеется, она говорила не всерьез, а так – чтобы покрасоваться…

Но ее игру подхватили.

– И я отдала бы, – сказала другая.

– И я! – закричала третья.