— От кого денежка? — уточнил Денис. — Наличкой или на счет, и если счет, то в каком хоть примерно банке?

— Денежка… — перешел Турецкий на шепот, — от господина Христича, или от фирмы «Бен Ойл», или… а может, это и не бабки будут. А скажем, ему кто-то виллу подарит на Гавайях или хатку в Альпах. Короче, я тебя очень прошу.

Пока Турецкий уговаривал Дениса, Дудинцев с Милявским тоже пришли к выводу, что с них на сегодня хватит, и в результате «старички» остались продолжать банкет в гордом одиночестве, а Денису пришлось развозить изрядно набравшихся новых знакомых по домам.

Прощаясь, подполковник предложил скоординировать усилия в борьбе с электронными насекомыми всех мастей. В первую очередь, конечно, требовалось вычислить хотя бы нескольких заказчиков фирмы «Биттлз», которые пользовались ее электронными ноу-хау. И если спецподразделению «Р» предстояло явить собой воплощение возмездия, то сотрудникам «Глории» отводилась почетная роль внештатного или даже запасного «мозгового центра».

В офисе «Глории» к моменту приезда Дениса находились всего трое: многострадальные Коля Щербак с Севой Головановым (к тому времени Головач, слава Богу, уже снял свой убийственный мафиозный черный френч и остался в обычной футболке) и Макс (когда компьютерный гений спит, для Дениса до сих пор оставалось загадкой), в ожидании указаний развлекавшийся очередной разборкой с виртуальными врагами. Денис приехал, чувствуя себя выжатым как лимон от усталости. Тем не менее до конца этого длинного дня было еще ой как далеко: новые сведения, пусть и скудные, требовалось упорядочить и пустить в ход.

Завидев, как Денис извлекает из коробки съемный винчестер, Макс буквально воспрял. Схватил его, осмотрел, чуть ли не обнюхал:

— Не спалил, и то хорошо.

Денису это, видимо, полагалось воспринимать как похвалу. Его, с одной стороны, забавляло, что Макс чувствует себя оптимально именно в наиболее сложной ситуации, а с другой — злило: мог бы, между прочим, не выпендриваться, а сам у «Биттлз» все на месте осмотреть. А если на съемный винт не влезло именно то, что нужно (он ведь втрое меньше того диска, что стоял на «жучином» сервере), кто, спрашивается, будет виноват?

Но Макса настроение Дениса, похоже, совершенно не интересовало. Он уже совал трофей в потроха своего электронного монстра.

— Базу данных они делали наверняка, — размышлял он при этом вслух, даже если от клиентов это скрывали: они ведь не дураки, важность такой информации, конечно, понимали. Но все координаты, естественно, зашифровали, запаролили и спрятали. А мы поищем, расшифруем, распаролим и прочитаем, или нам слабо? Шеф, ты бы не стоял над душой, тут, может, не на один день работы.

Щербака и Голованова после краткого «разбора полетов» Денис отпустил по домам смывать с себя грешную пыль мафиозного образа жизни, а сам с головой погрузился в анализ скудных сведений, выцарапанных у «жуков» Ратникова и Мухи.

Денис Грязнов. 27 июня

От больничных запахов Дениса, как обычно, замутило. Даже посещение морга не вызывало у него такого омерзения. В морге что — трупы и трупы, благоухать там особо нечему, да и не для кого. Больничное же зловоние оправдать куда сложнее: живые люди, да еще и пострадавшие, к ним с особой нежностью надо относиться, а не травить их этой чудовищной гнилостно-йодистой вонью.

Накануне вечером Макс сказал, что с базами данных придется провозиться как минимум сутки, так что Денис, не терпевший бездеятельного ожидания, решил пока поговорить с Арбатовой. Зачем-то же записал Минчев ее телефон и зачем-то же подчеркнул ее фамилию в списке клиентов. Возможно, и эта ниточка куда-нибудь потянется.

Он почти бегом миновал коридор, стараясь не заглядывать в открытые двери палат, чуть не сбил с ног старушку, ковылявшую с судном в руках (тут вонь усилилась), и, прыгая через две ступеньки, добрался до четвертого этажа. Петр Палыч, главный врач, семенил за ним, поминутно вытирая лоб женским, в нежно-розовый цветочек, платочком. Он так и не разобрался до сих пор, обязан ли он проводить этого молодого нахала к Арбатовой или можно было с чистой совестью выгнать его за дверь. Что это за частные детективы такие, какие о них есть законы — раньше надо было разбираться. Вот почитал бы чего для общего развития, глядишь, теперь было бы оружие либо против этого сорванца, либо против самой Арбатовой, которая наверняка закатит сейчас свою звездную истерику: кого вы мне тут привели, да за что я вам деньги плачу, да вот мои ребята… Одно хорошо, подумал он со злорадством: Грязнову этому тоже не поздоровится. А то трясет тут своей «коркой» непонятной, понимаешь, срочно ему, сей секунд. Ментов мне будто мало. Эх…

Четвертый этаж Дениса потряс. Во-первых, здесь вообще ничем не пахло, а кондиционеры, установленные над дверными косяками, работали совершенно бесшумно. Во-вторых, на полу — пушистое ковровое покрытие (Денис с неловкостью покосился на свои не то чтобы очень чистые ботинки), а на стенах — в меру безвкусные картины. В-третьих, тишина (а что за больница без ворчливого матерка санитарок?). В-четвертых, и это главное, Арбатова, похоже, занимает весь отрезок этажа, вход на который только через эту лестницу. Видно, для каждого такого клиента и лестница своя, и лифт. Зря я, кстати, в лифте не захотел прокатиться, интересно ведь, как они тут из положения выходят — неужто на этот сверкающий этаж поднимается та же кабина, в которую вхожи старушки с суднами? Или на третьем у них пересадка?

Не палата — кабинет большого босса. «Приемная» тут, видите ли: кожаные кушетки, пальма в кадке, стол с телефоном, а вместо секретарши — два «быка» с оттопыренными в двух местах пиджаками, под маленькой оттопыркой, понятно, мобила, под другой, побольше — тоже понятно. Сидят, родимые, в носу ковыряют. Запыхавшийся главврач Петр Палыч съеживается, дышать старается потише, что у него, впрочем, не очень-то получается, платочек свой розовенький, мятый совсем, сложил аккуратненько, запихивает в кармашек смех, да и только. Интересно, за лечение она ему вперед заплатила или при выписке заплатит? А может, основные деньги, которые официально за такой люкс полагаются, вперед, а при выписке ему еще и комиссионные перепасть должны? Тогда понятно, чего так трясется, у такой девицы, как Кристина, комиссионные должны быть немалые, нужно же ей реноме поддерживать.

Итак, «быки» набычились, с кушеток повставали, Петр Палыч платочек мнет, аки красна девица, придется, видно, вам, Денис Андреевич, инициативу в свои руки брать.

Стараясь не замечать арбатовских мальчиков, Грязнов небрежно ткнул в их сторону раскрытую «корочку» и двинулся к двери в палату.

— Опять менты… — лениво процедил один из «мальчиков», тихонечко, вразвалочку дотопал до нужной Денису двери и встал, закрывая собой проем.

Понятно, тебе один черт, что мент, что частный детектив — все одно, гад. Однако, если за мента принимаешь — на том и сыграем, этого мнения никто никому не навязывал.

— Смелый ты больно, дружок, — начал Денис ласково, но, к счастью, диалог прервался капризным вскриком из-за двери палаты:

— Минь, а Минь!

«Мальчик» отлепился от косяка и приоткрыл дверь. С того места, где стоял, Кристины Денис не видел, зато голос слышал отчетливо.

— Сбегай за «шампусиком», что ли…

Миня только что каблуками не щелкнул, Петр Палыч попятился, а Денис, напротив, подвинулся так, чтобы его было видно в проеме.

— Поклонничек пришел — гоните в шею, — привычно, видимо, пропела Кристина.

— Да если бы поклонничек, — проворчал Миня.

Его напарник, оказавшийся каким-то образом у Дениса за спиной, шумно запыхтел.

— А ну-ка, заходите, молодой человек. — Голос Арбатовой вдруг стал кокетливым.

Соскучилась барышня за эти пять дней, подумал Грязнов. Ай-ай-ай, как соскучилась. Родня-то ее, ясно, навещает, друзья там всякие, детишки опять же. А по новым лицам соскучилась. По мужским особенно. Денис выпятил грудь, расслабил плечи, прошел мимо Мини. Петр Палыч облегченно вздохнул и выскользнул в коридор.

— Да, Минь, «шампусика», пожалуй, пару бутылок. Эй, эй, и бокалы вымой!

Он сел без приглашения — она ведь таких, кажется, типов любит, эта Арбатова. Ничего креслице, уютное. Неплохо бы «Глории» таких прикупить. Да и сама палата — место, прямо скажем, приятственное, домашнее такое. Занавесочки веселенькие, стол у окна со скатеркой в тон занавесочкам, на столе — громадный букет лилий, благоухающий так, что никакой «кондишн» его не проймет. Ваза какая-то чудовищная, явно не казенная: то ли женщину голую изображает, то ли просто ствол дерева, причудливо изогнувшийся; сама вроде глиняная, а места всякие хитрые — соски там и прочие детали, или сучки, если это все-таки дерево, — каменные, черные, блестящие, как агат, может, это агат и есть… «Видик» в палате — само собой, телефон — тоже само собой, пригодится, чтобы по «сотке» все время не болтать. Не кровать кроватище. А это вот, стало быть, нечто, играющее роль «тумбочки прикроватной»… На тумбочке среди всяких женских мелочей фотки в рамочках — мама, детишки, куда ж без этого; два мундштука, длинный янтарный и короткий не пойми из чего. И — вот смешно! — пачка жвачки, той самой, из рекламного клипа. Неужели и правда пользуется?

Кристина, улыбаясь, изучала посетителя. В непринужденной позе сидеть ей было трудно — туго перебинтованная нога, простреленная в нескольких местах, в колене не сгибалась. Здоровую ногу пришлось подогнуть под себя, больную вытянуть вперед, чуть сгорбиться (будто бы нарочно), упереться руками меж коленок. Бедная девочка, подумал вдруг Денис. Красотой не блещет, голосочек не ахти, и всю жизнь ведь приходится доказывать: я певица, я красавица. А как доказывать, когда ну не уродилась — бесцветная блондинка-альбиноска, лицо непропорционально вплоть до крысоватости; голос слабенький, дыхания не хватает, когда поешь, между строчек приходится заглатывать воздух жадно, звучно, в записи это, конечно, все скорректировать легко, а ведь вживую и захочешь — не споешь… Ну а дети у тебя чудные, мысленно сказал он, проникаясь к Кристине неожиданной теплотой, хоть тут реализовалась полностью, по-честному. А может, и не реализовалась пока, еще нарожает…

— Минька вот говорит, что вы ужаснее, чем поклонник, даже лучше было бы, если бы оказались поклонником… Впрочем, в этом случае вы бы тут не сидели. Так, может, представитесь?

— Частное детективное агентство «Глория», Денис Грязнов.

— Вот оно в чем дело. Милиция свое отработала, теперь частники взялись. Что ж, Денис, я про это свое ЧП столько раз уже рассказала, что готова наизусть оттарабанить… Или вопросы задавать будете?

— Вопросы, Кристина, с вашего позволения. С Игорем Минчевым вы когда в последний раз встречались?

Арбатова явно опешила. Нащупала янтарный мундштук, тщательно ввинтила в него сигарету, подождала, пока Денис дотянется и щелкнет своим фальшивым «Ронсоном». С мыслями, значит, собираешься. Ну, матушка…

— А мальчик-то этот тут при чем? Не жена же его на меня покушалась, да и не на одну меня.

— Минчев, собственно, и ни при чем. То есть я хотел сказать, наоборот: покушение ни при чем, а Минчев как раз при чем. Покушение милиция расследует. А я…

— А вы?

— А я расследую самоубийство Игоря Минчева.

— Господи Боже ты мой, самоубийство! Ну не от несчастной же любви ко мне! — Арбатова нервно хихикнула, поправила белесую прядку за ухом, поперхнулась дымом. — А самоубийства разве расследуют? Не убийство же…

— Самоубийство приравнивается к насильственной смерти, расследуется в том же порядке. Впрочем, милиция больше им не занимается. Я — другое дело, у меня клиент. Так вот, Кристина, что там с несчастной любовью?

Раздался стук в дверь, Арбатова неестественно весело пропела:

— А вот и наш «шампусик»!

На пороге появился Миня с двумя бокалами на подносе и ведерком со льдом, из которого торчали горлышки двух бутылок. Ну все как у взрослых! отметил Грязнов, выхватывая бутылку из ведра. Миня, собравшийся было прислуживать за столом, пожал плечами и направился к выходу. Денис шустро прицелился, и пробка от шампанского выстрелила прямо в обширный Минин зад. Миня обернулся. Арбатова визгливо расхохоталась. Денис неискренне запричитал:

— Ах, простите, как неловко вышло…

Дверь за Миней захлопнулась. Кристина ухмыльнулась:

— Придется вам, Денис, уходить отсюда по веревочной лестнице.

— А что, у вас есть веревочная лестница? Кстати, все-таки что там с Минчевым и несчастной любовью? Давайте по порядку: когда вы встретились впервые?

— Игорь… — его, кажется, Игорь звали? — устанавливал в нашем доме люстры Чижевского. Вернее, не устанавливал, под потолком он, конечно, не висел, это дяди в комбинезонах делали, а он руководил и потом вручал какие-то документы, гарантии или что-то в этом роде. Ну, узнал меня, конечно, после установки люстры задержался, посидели мы чуток…

— Вдвоем?

— Денис, я понимаю, убийство, даже самоубийство — дело важное, а если я сейчас вдруг врать о чем начну, да потом откроется — мне же хуже, так что я сейчас со всей возможной честностью, а вы уж постарайтесь, чтоб никуда эта информация не уходила.

— Если то, что вы мне расскажете, к делу не относится, — сказал Денис как можно мягче, — то я и сам об этом забуду, клянусь.

Кристина помолчала, отхлебнула шампанского, закурила новую сигарету.

— Так как — вы посидели с ним вдвоем?

— Ну не с дядями же в комбинезонах?! У меня тогда депрессия была, с работой не ладилось, с продюсером цапнулась, да еще и невысыпание хроническое — меня родные от детей освободили, дали недельку порыдать в одиночестве. Так вот сидим мы с Игорем, пьем, кстати, тоже шампанское, тут Денис предупредительно наполнил мгновенно опустевший Кристинин бокал, а у меня, понимаешь, такое состояние, ну просто никакая я вся. Вот он и давай мне в который раз долдонить про свою люстру — любую, говорит, хандру снимает, и объясняет почему, что-то там с ионами, ну да я не поняла, полезно — и ладно, пускай будет. И тут вдруг доходит до меня, к чему он ведет — долгонько так, с намеками там разными… Короче, если трахнуться прямо под люстрой, — Кристина понизила голос, — такой будет секс, какого у меня в жизни не было никогда, потому что опять же ионы, черт бы их побрал, что-то там такое делают, а кроме того, я после всего этого ни о какой депрессии и не вспомню, потому что только о том и буду думать, как бы под люстру улечься и ножки раздвинуть. Как наркотик, только полезный. И отходняка никакого. Уломал, короче. Я и в подпитии была вдобавок…

Кристина снова протянула пустой бокал, Грязнов подлил.

— И часто вы после этого встречались?

— А что ж об ощущениях от секса под люстрой не спрашиваешь? Стесняешься?

— Не верю я в эту чепуху.

— Вот и правильно, Дениска, ничего особенного в этом нет. Секс и секс. Да и мужик он не ахти. Был, прости Господи…

— Кристина, вы встречались после этого с Игорем Минчевым?

— Встречалась еще один раз.

— Снова… ммм… под люстрой?

— Ну уж нет. Было у него таковое намерение, но я все это дело быстренько пресекла. Он позвонил, весь какой-то суматошный, предупредил, что приедет, я даже послать его по телефону не успела. У меня уже депрессии никакой не было, в доме все вверх дном, ребятня безумствует, в компьютере «Звездные войны», на полу железная дорога, у меня стилист сидит, мы новый имидж разрабатываем, через полтора часа в студию ехать, няня опаздывает… И тут Минчев собственной персоной, с букетом и всеми делами. Я с ним на кухне заперлась и высказала в двух словах: у меня, дружок, жизнь и так слишком разнообразна, и незабываемого секса в ней достаточно, короче, сворачивай программу, а за букет спасибо…

— То есть не пришелся вам, Кристина, Минчев по душе. — Грязнов подумал было перейти с Кристиной на «ты» — она-то ведь уж давно ему «тыкала», — да не стал: мало ли чего подумает. И без того слишком уж я с ней предупредителен, шампанского подливаю, зажигалку подаю, с Миней вот развеселил — того гляди, за очередного несчастного влюбленного примет.

— Категорически не пришелся, Денис. Он ведь, знаешь… Слушай, неловко мне о мертвом так говорить, только если уж ты расследуешь… Он, похоже, параноик был. Или как там эти называются, у кого мания преследования?

— Минчев говорил, что за ним кто-то охотится?

— Не знаю, охотится ли, но следит — точно. Это он мне тогда, в первый вечер, выложил, когда я на депрессию пожаловалась. У вас, говорит, депрессия, за мной следят, а мы с вами вот сейчас приляжем под люстрой и забудем обо всех неприятностях. Длинно так объяснял.

— А поконкретнее, Кристиночка, пожалуйста!

Услышав «Кристиночку», Арбатова победно улыбнулась. Грязнов мысленно обругал себя последними словами.

— Да много чего говорил, Дениска, но я, знаешь ли, как услышу о том, что человек слежку за собой подозревает, так сразу понимаю: мозгом двинутый. Потому что если в самом деле заметил слежку, так не маленький: пошел бы и разобрался, а если не замечаешь, а только «чуешь» — так тут уж головку надо лечить. Бедный мальчик, конечно. На этой почве и покончил с собой, наверное.

— Кристина, а не говорил Игорь случайно, кто за ним следит?

— Говорил, но я бы лично ему не поверила.

— Ну так кто же?

— Его же собственная жена. По-моему, Олей ее зовут. Ольга, значит, Минчева. — Кристина протянула Денису пустой бокал.

В. А. Штур. 27 июня

Петр Павлович Хорек, главный врач больницы, похоже, от посетителей такого рода весьма устал. «Корочка» Штура исторгла из хилой груди Хорька тяжелый вздох — а может быть, даже стон. Вениамин Аркадьевич грыз спичку (в кабинете не курили, что он понял по отсутствию пепельницы) и на редкость терпеливо ждал, пока главный врач разберется, что же ему делать с очередным сыщиком. Вариантов-то немного: Штур — официальный представитель органов, куда ж Хорьку деваться.

— Пойдемте, Вениамин Аркадьевич, — с еще одним вздохом произнес главный врач, подсмотрев имя в удостоверении и вернув последнее владельцу. — Проведу я вас к певице нашей сладкоголосой. А к ниндзя, извините, пока нельзя.

— Ниндзя?

— Ну, или самураю… Как их там звать — боевиков этих плосколицых…

Штур сообразил, что речь идет о Паке, и подумал, что сам понятия не имеет, как называются боевики у корейцев. Но какой Пак кореец — так, фамилия одна да рожа, а вообще — на наших хлебах взращен. Хотя, что он делал пятнадцать лет назад, до того, как пришел в ФСБ к генералу Тарасенкову, Штур не знал. Может, и был корейским боевиком, ха-ха, как они там называются. Да ну, кто бы взял корейского боевика в ФСБ. Там анкетка нужна чистая. И, кстати, пятнадцать лет назад ФСБ еще не было ФСБ, а называлось по старинке — КГБ.

— Петр Павлович, расскажите мне сперва, как наши больные себя ведут?

— В смысле…

— В смысле чем заняты, с кем общаются, не нарушают ли режим, не шляются ли по чужим палатам, если шляются, то по каким, главное — кто к ним приходит, даже если пока никого не пускали, возможно, кто-то цветы, передачки приносил, а также все, что еще сможете вспомнить.

— Понимаете ли, гражданин следователь, дело в том, что я — главный врач больницы и…

— …и не вникаете в личное дело каждого пациента. Понимаю, понимаю. Но скажите, сколько больных на сегодняшний день лежат у вас в палатах повышенной комфортности?

— Э… двое.

— Арбатова и Пак, верно? Кроме того, к этим пациентам слишком часто шастают всякие личности, которые не прочь потыкать вам в нос некими интересными «корочками». Ну, вот как я, например. — Вениамин Аркадьевич вдруг подумал, что Пака вполне могли навещать уже его бывшие коллеги, и им бы, наверное, позволили с больным пообщаться, в то время как следователю ни-ни. — Так неужели же вам, милейший Петр Павлович, ни на минутку не стало интересно, что это у вас за больные такие хитрые?

Петр Павлович, видимо, понял, что запираться бессмысленно. Да и запирался-то он по инерции, из чувства противоречия. Этот следователь все-таки государственный, из городской прокуратуры, все по-честному. А с другой стороны — скрывать вовсе нечего, что уж там…

— К Арбатовой родственники регулярно заглядывают, — начал Петр Павлович. — Психотерапевт был, опять же родители пригласили, академик, светило нашей науки. Собственно, он и решал, когда она от шока оправится. А Пак у нас еще лежачий. У него два ранения. Одно в голову — так, ерунда, пуля кожу поцарапала и кусочек скальпа содрала. Второе — в легкое. Прострелено насквозь, сильное кровотечение — до сих пор. Вставать ему нельзя. Целыми днями лежит, глядя в потолок, на вопросы отвечает, когда сам захочет, часто просто отмалчивается. С кем общается… Не знаю. В больнице — ни с кем, но у него же телефон в палате, да и сотовый, по-моему, наличествует. Звонить может кому угодно. А посетителей у него, кажется, еще не было. Хотите — точнее у сестер узнаю.

Штур увидел, что дожал. Особо даже не стараясь, дожал — на самом деле ему было абсолютно ясно, что ничего интересного Хорек не скажет. Так, лишняя практика. Да и всегда приятно пробить оборону классического администратора, у которого любую, самую безобидную информацию приходится вырывать с кровью и мясом — а почему, он и сам не знает. Рефлексы у них такие, у администраторов.

— Ладно, Петр Павлович, сестры — это потом. Пойдемте, пожалуй.

Они чинно двинулись по коридору. Штур с удовольствием бы пробежался бегом, но надо было, во-первых, «держать лицо» перед главврачом, а во-вторых, смотреть вокруг. Причем второе — смотреть вокруг — необходимо было даже не следователю-Штуру, а человеку-Штуру. Чтобы не забывать о том чудовищном контрасте между тем, что творится здесь, на трех нижних этажах больницы, и там, на четвертом, где находятся апартаменты для элиты.

Надо было заглядывать в десятиместные палаты, где сидели на койках, покачивая головами, старухи, обмотанные грязными бинтами. Надо было вдыхать смрад, разносящийся по больнице из туалетов с засоренными и не подлежащими уже ремонту унитазами. Надо было прислушиваться к хамству молоденьких, но уже вконец обнаглевших санитарок, скупо отвечающих на вопросы пациенток (Штур с Хорьком проходили по женскому отделению).

«Всегда считалось, что профессии врача, медсестры и им подобных — одни из самых почетных, — думал Вениамин Аркадьевич. — Нам это с детства внушали, мы привыкли в это верить… А на самом деле такого чудовищного хамства, как от медиков, не услышишь даже от торговок. Никто больше этих тварей не выказывает такого пренебрежения к своим пациентам. И я давно понял почему: потому что, попав в больницу, ты целиком и полностью в их руках. Ты можешь быть каким угодно большим начальником там, за стенами клиники, но здесь ты никто. Тебя, пациента, называет на „ты“ соплюшка втрое тебя младше, и только от нее, заразы, зависит, легко ты перенесешь безобидный укол или не выдержишь и взвизгнешь от боли. И только она, зараза, может вынести за тобой судно, а может и „забыть“, и тогда, если рядом нет доброго „ходячего“ соседа, тебе придется часами вдыхать вонь и не знать, когда и куда тебе придется, пардон, помочиться в следующий раз… Жаловаться на нее бесполезно: ее отчитают — а на другой день она найдет, как отомстить, у нее много способов. Такой власти, как у медсестры, ни у кого на свете нет. Это для них испытание властью, и его никто не выдерживает. Ну, может, кто и выдерживает, но я таких не встречал».

Они добрались до четвертого этажа, и мир преобразился. Да, деньги делают чудеса даже с медиками. Штур ничуть не сомневался, что четвертый этаж будет роскошен. «Но это же несправедливо, черт бы вас всех побрал! Может быть, в других каких-то отраслях и можно допустить, что, у кого кошелек толще — тот и прав, тот и достоин лучшего… В конце концов, допустим, что „заработал“ и „заслужил“ — это одно и то же. Заработал денег — заслужил комфорт. Но больница — тут же мы имеем дело со здоровьем, с человеческой жизнью! Это не меряется деньгами! Никак!»