Девочка с Патриарших

Варя встала с низкого старинного потертого кресла и пошла к Нине. Скрипнув дверью, она вошла в темную комнату со спертым воздухом, ничего не видя. Нащупав на стенке выключатель, включила свет.

— Ты спишь, малыш? — Мама подошла к кровати и попыталась снять одеяло с Нининой головы.

— Не надо, не надо! Уходи! — Нина удерживала одеяло, вцепившись в него тоненькими хрупкими пальчиками. — Пожалуйста, не надо!

Потом вдруг открыла глаза, и Варя поняла, что Нина говорила во сне, она вообще стала часто и помногу спать днем, словно вернулась на много лет назад, в раннее детство, когда это ей было совершенно необходимо.

— Опять что-то приснилось? — спросила мама Варя, погладив вспотевшее родное личико. — Пойдем попьем чайку. Тетя Труда пришла, соскучилась по тебе, зовет.

Нина постепенно просыпалась, чуть затуманенные глазки стали яснее, она схватила мамину руку и прижалась к ней щекой.

— Мамочка…

— Пойдем, малыш, пойдем, пора поесть, — мама потянула Нину из кровати. — Ну что ты как старая бабка стала, все спишь и спишь днем!

Нина села, посмотрела на пол и опустила тощие ножки, вдев их в тапочки, и встала, одернув свое длинное домашнее платьишко.

— О-о-о, ну наконец-то! Нинок, как ты, солнце мое? — Труда даже поднялась, чтобы поцеловать девочку в макушку. — А я тут без вас весь сыр умяла, ничего, Варюх? Не удержалась! У меня так часто последнее время. Видимо, надвигается неуемная алчная старость!

Труда гордо продемонстрировала пустую тарелку из-под сыра, и Варя сразу засуетилась у холодильника.

— Иди ко мне, красавица, расскажи, что нового в школе! — Труда грузно подвинулась, скрипнув старым диваном или костями, понять было трудно.

Нина все еще стояла у стола, молча, не шевелясь, опустив руки по швам, словно ее вызвали к директору школы и сейчас начнется разнос.

— Как учишься-то? Небось отличница? А мальчишки не пристают? Смотри, какой красавицей выросла! Сядешь с нами? — у Труды было намного больше вопросов, чем ответов у Нины.

Нина молча села на краешек стула.

— Ну чего молчишь? Рассказывай! Я давно девчачьих новостей не слышала!

Труда внимательно смотрела на девочку, выискивая какую-нибудь необычность или непривычность в ее поведении. Ну да, бледненькая и осунувшаяся немного, синячки больше обычного, глазки не поднимает, смотрит куда-то вниз в пустоту. И тихая слишком, замедленная. А так девочка и девочка, если, конечно, не знать ее раньше, не слышать, как звонко она смеялась и какие смешные школьные истории рассказывала про дураков-мальчишек!

Труда налила ей пахучего чая, подвинула мед и вручила ложку.

— Давай, налетай, не стесняйся! Чувствуй себя как дома! — и зычным басом рассмеялась своей шутке.

— Никто не обижает? — Труда настойчиво добивалась от Нины хоть каких-то слов, хоть звука на худой конец, просто любого подтверждения ее присутствия на этой уютной и теплой кухоньке.

Нина вдруг зыркнула на Труду исподлобья, словно та произнесла что-то очень важное. Потом затрепетала, снова опустила глаза и отхлебнула чая.

— Все хорошо у меня, — чуть слышно произнесла она.

— А учишься как? Отличница небось? — Труда пыталась растормошить Нинку, но особо не получалось.

— Все хорошо у меня, — Нинка снова отпила глоток чая, встала, поправила платье, сказала чуть слышное «спасибо» и пошла к себе.

— Нда-а-а, растет девочка, повзрослела-то как… А так вся в тебя, отпочковалась просто! Словно Вовка в процессе и не участвовал! Пальцем гены не размажешь… — Труда снова принялась за сыр. — Что-то я прям как гусеница, жую, жую, жую. Но это на нервной почве, вы ж мне не чужие. А ты, Варь, не волнуйся! Гормоны играют, это ж видно, к бабке не ходи! Совсем другая стала, а как же! То ли еще будет! Не наседай ты на нее, все образуется!

— Легко сказать — не наседай! А чего она после школы спать сразу ложится? А чего встает с синячищами под глазами? А чего тройки стала носить?

— Тоже мне, проблема! Кто это тройки не получал? — вступилась за девочку Труда. — Тройки не показатель! Вот отстань от ребенка, как есть говорю, отстань! Уж поверь моему опыту общения с этой мелочью!

Варя вздохнула. Никто, даже Лелька-карлица, и та не находила ничего страшного и болезненного в изменении поведения одиннадцатилетней девочки. Гормоны, и все тут. С одной стороны, это, конечно, Варю успокаивало: она сама понимала, что этот малоприятный переходный период от ребенка к подростку может полностью перекроить характер, но просто не ожидала, что с ее Нинухой это случится так резко. С другой — она материнским нутром чувствовала, что не только гормоны могли так повлиять на дочку.

Варя сидела, слушала вполуха эмоциональные рассказы из Трудиной жизни, все время бегала к холодильнику, чтобы снова и снова подрезать дефицитного сыра для ненасытной соседкиной утробы, и удивлялась тому, как быстро может все перемениться — вот так взять и абсолютно перемениться! И если совсем недавно казалось, что и Игорьсергеич, и новые романтические отношения, и бурная светская жизнь, и неожиданный денежный разгул — это все к лучшему, то сейчас некогда радужные ощущения постарели и поблекли, словно их несколько раз хорошенько простирали хозяйственным мылом. Уже не радовали ни новые платья, ни микроскопические золотые часики, подаренные Игорьсергеичем на день рождения, ни давно обещанное и наконец случившееся продвижение по службе, хоть и небольшое, но все же, ни путевка в элитный санаторий в Евпаторию на целый август будущего лета, ни сам молодящийся и подкрашенный то хной, то басмой Игорьсергеич. Варя почему-то скучала по недавней прошлой жизни, хотя эту ностальгию старалась почти не замечать, но подсознательно сравнивала себя нынешнюю с собой той, Володькиной, и сразу грустнела.

Ничего, прорвемся, подумала она, дай бог не хуже.

Варя решила для себя, что даст еще на Нинкины гормональные превращения месяцок-другой, и если будет так же или хуже, то поищет хорошего врача, чтоб серьезно проконсультироваться и решить, что делать, пока доча совсем не одичала.

Был вечер, Нина пришла домой поздно. Она теперь оставалась в школе дольше всех, даже учителей, пока старая грозная уборщица не вытесняла ее наконец за дверь.

— Иди отсель, Караваева, че ты мне тут топчешь и убираться не даешь! Не люблю я, когда под ногами шныряют, как так работать-то? — И она демонстративно упиралась грязной половой тряпкой Нинке в ноги. — Видишь? Как мыть, когда ты тут околачиваешься?

На третьем уроке она вообще заснула — не первый раз, кстати. Слушала, как историк, сухонький, седенький и поживший, читал зычным и совершенно не сочетающимся с его видом голосом «Одиссею» Гомера. Историк в далекой молодости играл в студенческом театре и надо не надо вспоминал свою буйную сценическую юность, и, видимо, очень жалел, что не пошел актером, выступая теперь перед малолетками с чтением стихов. То со «Словом о полку Игореве», то с какими-то сагами, теперь вот с «Одиссеей»…

Страшно рычащая Сцилла в пещере скалы обитает.Как у щенка молодого, звучит ее голос. Сама же —Злобное чудище. Нет никого, кто б, ее увидавши,Радость почувствовал в сердце, хоть если бы бог с ней столкнулся.Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки.Длинных шесть извивается шей на плечах, а на шеяхПо голове ужасающей, в пасти у каждой в три рядаПолные черною смертью обильные, частые зубы.В логове полом она сидит половиною тела,Шесть же голов выдаются наружу над страшною бездной,Шарят по гладкой скале и рыбу под нею хватают.Тут — дельфины, морские собаки, хватают и большихЧудищ, каких в изобильи пасет у себя Амфитрита.Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимоОн с кораблем невредимо проехал: хватает по мужуКаждой она головой и в пещеру к себе увлекает.

Нина хорошо помнила, как она внимательно вслушивалась в совсем не рифмованные строчки, но это не мешало ей явно видеть перед собой жуткую Сциллу. Имя было такое же ужасное, как и само чудовище в ее представлении, особенно резануло сочетание «с» и «ц», вместе эти буквы звучали уж очень угрожающе: «сццц», «сццц»… Она представляла эти шесть извивающихся, как змеи, шей с маленькими зубастыми головками почти без лиц. Хотя нет, лица вдруг разом нарисовались. И все оказались похожими на лицо Писальщика. Шесть маленьких зубастых Писальщиков на теле одного огромного чудовища…

Нина словно ждала его, то есть не его, а их. И даже особо не испугалась. Ее маленькая душа словно примерзла где-то в районе грудной клетки, может, даже к сердечку, и уже не имела возможности трепетать. Да и сама Нина была какая-то заледенелая. Она спокойно и совершенно безучастно слушала голос историка, который начал постепенно удаляться и удаляться. И вдруг ее резко оглушило:

— Караваева! Выспалась?

Учитель стоял над ней. В классе больше никого не было.

— Ты проспала весь урок! В чем дело?

Нина протерла глаза, чтоб окончательно стряхнуть с себя сон. Она поначалу не могла понять, как очутилась в классе, ведь ей было так интересно наблюдать за страшной Сциллой, следить, как она передвигает своими жидкими ногами и клацает «обильными», в три ряда, зубами. А тут сразу живой и рассерженный историк, так не похожий на злобное чудище.

— Караваева, еще раз такое случится — вызову мать! Я не позволю, чтоб ты игнорировала историю Древней Греции! Это самая интересная тема в пятом классе! Как можно засыпать под «Одиссею»?

Ей было, конечно, стыдно, что такое произошло, да и ребята, наверное, над ней еще посмеются. Нина оставила портфель в прихожей и пошла в ванную смывать с себя сегодняшние школьные воспоминания. Надела длинное домашнее платье и устроилась на кухне, чуть не забыв поставить на плиту кастрюлю с борщом.

За окном уже темнело: зимние синие утра почти сразу переходили в фиолетовые сумерки, так и не дав разойтись и окрепнуть совсем коротенькому дню. Нина очень любила сидеть на кухне, когда дома никого не было. Кисло запахло супом, в кастрюле забулькало и забурлило. Нина налила себе плошку, глубокие тарелки для первого она никогда не брала, в них все остывало намного быстрее, чем в пиалах, а бабушка приучила ее есть только дымящийся суп.

Нина вяло взглянула на окно и колючие кактусы. Идти отвоевывать у них место не хотелось, да и окна она теперь не любила. Она села на древний низенький продавленный диван, который Игорьсергеич недавно одел в серый казенный чехол, и завозила ложкой в супе. Над плошкой поднимался пар, и Нина безучастно смотрела, как он растворяется, смешиваясь с воздухом. Потом принялась хлебать борщ, особо не чувствуя вкуса. Все делала замедленно, словно в полусне. Съела несколько ложек, которые дались ей с трудом. Ей вообще казалось, что пища плохо проходит, ее надо было проталкивать с усилием, словно в горле стоял ком. Да и голодной она особо не была, хотя с утра, когда она позавтракала, прошел уже почти целый день.

Отодвинула почти полную тарелку и посидела так еще какое-то время, совершенно не шевелясь, словно притаившись. Потом встала, маленькая, щуплая, чуть сгорбленная, и пошла по стеночке в свою берлогу, глядя под ноги. Перед дверью переметнулась с ноги на ногу, словно решая, входить или подождать, и все-таки нехотя вошла. Занавески были закрыты, Нина попросила маму их вообще больше никогда не открывать: «Зачем, — сказала, — я прихожу, когда уже темно, все равно задергивать сразу, а так все готово». Мама согласилась, но все равно каждый раз ворчала, сравнивая Нинину спальню с темной медвежьей берлогой — ни окно открыть, ни света дать, как есть звериное логово!

Чехлы Игорьсергеича Нина в свою комнату не пустила, хотя пару раз он порывался: так лучше, говорит, и мебель сохранится, и интерьер покажется более стильным, почти заграничным, да и сразу видно будет, если девочка что заляпает своими грязными руками, чтоб сразу постирать, а не сидеть в грязи и антисанитарии. Но Нина вдруг категорично и даже неожиданно агрессивно отказалась, чем сильно удивила отчима. Поэтому никакого серого цвета в Нининой комнатенке не наблюдалось — все в разнопер, как говорила бабушка, яренько.

Нина легла на кровать, не включая свет, и стала следить, как наверху шевелятся тени, пролезающие в узкую полоску между карнизом и потолком. Тени эти выглядели довольно однообразно: ветки, крупные и мелкие, далекие и близкие, ничего больше, но Нине они напоминали худые руки с длинными многочисленными пальцами. Обильными, как сказал бы, наверное, Гомер, хотя звучало это, с Нининой точки зрения, совершенно неграмотно. Руки-ветки то приближались к Нине по потолку, надеясь, наконец, ее схватить, то удалялись в ожидании или же, наоборот, в предвкушении броска.

Во дворе кто-то что-то выговаривал, потом послышалось дядь-Мишино шепелявое бормотание и его разудалый любимый выкрик-лозунг, слышимый чуть ли не каждый день во время его загулов: «Нам не надо девятьсот — два по двести и пятьсот!!» Видимо, он разговаривал с женой.

Руки-тени в сочетании с дядь-Мишиными частушками стали не так уж страшны, даже ненадолго перестали быть руками, снова превратившись в ветки.

Вскоре Миша откричал и был, наконец, в который раз привычно утащен домой могучей спасительницей-женой.

Ветки снова превратились в руки, снова поползли по потолку к Нине, и она отвернулась от окна лицом к стенке, пригревшись и постепенно засыпая в неурочное время.

Было, наверное, всего девять вечера, когда Нина внезапно проснулась, услышав привычное поскребывание в окно. Как она устала постоянно жить в ожидании этого звука!

— Малы-ы-ы-ы-ш… Малы-ы-ы-ы-ш… Как холодно, малы-ы-ш-ш-ш-ш…

Из темноты раздался шипящий приглушенный голос Писальщика:

— Тебе там тепло, милая? Ты в носочках?

И длинные ногти снова мелко забарабанили по стеклу.

Нина медленно натягивала одеяло себе на голову, как черепаха, прячущаяся в панцирь. Потом быстро подоткнула под себя края со всех сторон и очутилась в коконе, решив, что так уж точно никто к ней не сможет забраться. Она зажмурила глаза, потом открыла — разницы никакой, такая темень.

Барабанная дробь по стеклу была чуть слышна, но Нине казалось, что этот мерзкий стук звучит у нее в самой голове. Звук был чудовищный, животно-страшный, пальцы Писальщика выбивали какой-то определенный ритм, словно он играл известную лишь ему адскую мелодию на Нинином окне.

А потом снова:

— Малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш… Малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш-ш… Где ты там? Малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш… Девочка моя…

Нина медленно умирала. Так ей казалось каждый раз, когда Он приходил к ее окну. Как только слышались эти звуки, сердце девочки готово было вырваться наружу. Оно трепыхалось, маленькое и разноцветное, как на картинке из энциклопедии, гулко билось о позвоночник, пытаясь от страха выбраться наружу. Нина ощущала его, оно поначалу было твердым, почти каменным, очень тяжелым и испуганным, а потом превращалось в желе, похожее на то, которое они с папой однажды заказали в ресторане. Желе тряслось на тарелке, и Нина завороженно смотрела на эту мелкую бесхребетную зыбь, не понимая, как эта штука может быть и твердой, и текучей одновременно. А сердце? Как у него получалось перегонять кровь в таком состоянии? Ей казалось, что ее моторчик постепенно глохнет, забиваясь каждый раз ужасом и не в силах его победить.

Нина не знала, что делать, когда Он приходил.

Просто не знала.

Ее бедненький детский опыт, скорее не столько детский, сколько животный, заложенный с первобытных времен глубоко в подкорку, советовал затаиться и переждать опасность.

Но это ожидание и было для девочки самым страшным.

Знать, что Он рядом, слышать скрежет ногтей и удары пальцев по стеклу, дрожать от Его приглушенного голоса, который обращался к ней так же, как мама и папа, но длинно и шипяще: «малы-ш-ш-ш-ш-ш».

Откуда он узнал, как подслушал, неужели он давно где-то рядом?

Нина еще сильнее вжалась в кровать от этой жуткой ненавистной мысли. Единственное, о чем она сейчас мечтала — это перестать слышать, видеть, чувствовать, просто исчезнуть, раствориться, не существовать. Она больше не понимала, как с этим жить. Она не знала, что делать, когда к ее окну на первом этаже приходит Зло. Ей раньше казалось, что зло это нечто абстрактное, невсамделишное и взрослые не совсем понимают, когда говорят о нем. А оказалось, что оно совсем настоящее, это Зло, оно довольно велико ростом, у него есть тело, руки-ноги, голова, длинные черные волосы и даже плащ… И еще длинные пальцы, и острые когти, которыми это Зло стучит ей по стеклу. Этот гулкий цокающий звук моментально вызывал у Нины испарину: она знала, что Зло рядом.

Нина замерла, как зверек, готовый принять смерть, и тоненько заскулила.

Услышав, наконец, милые сердцу звуки, Писальщик гнусно улыбнулся, оживился и заскрежетал по стеклу чуть слышнее и нетерпимее:

— Малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш, я тебя слышу, малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш… Как я рад тебе… Покажи-и-и-и-сь… Подойди к окну-у-у-у… Малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш…

Он неестественно растягивал, словно выпевал слова, выстукивая при этом пальцами какую-то ритмичную мелодию. Нина слышала его довольно четко, пыталась приглушить своим плачущим голоском, но его слова все равно врезались в уши.

— Малы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш, хочешь, я стану твоим Робинзоном Крузо? Ты же любишь эту историю? Люби-и-ш-ш-шь? А ты будешь моей Пятницей… Или Маленьким при-и-и-нцем… Ну давай же, малы-ы-ы-ш-ш-ш, давай… — ворковал он сдавленным посмеивающимся голосом.

Нина уткнулась лицом в подушку и закричала, громко закричала, как ей показалось, так громко, что должен был сбежаться весь двор. Но крика этого никто, кроме подушки и Писальщика, так не услышал.

А он жил этими ночными звуками.

Нина вдруг поняла, что этот человек знает о ней намного больше, чем ей казалось раньше. Откуда он узнал про Робинзона? Или про Маленького принца? Или про то, что ей всегда холодно?

— Ну открой, малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш, открой, ты же сама хочешь открыть занавески, подойди к окну… Как хорошо, когда ты рядом, малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш!!!!!

Нина уже кричала не переставая, безумно, хрипло, беспросветно, закусывая подушку, словно ее душили. Ей показалось, что она видит себя со стороны, чуть сверху, не только себя, но и всю комнату: стол, заваленный книжками и разбросанными карандашами, школьную форму, брошенную на кресло, и одеяльный бугор, под которым трясется и кричит девочка — она сама. И это было так же ужасно, как и сознавать, что в ее окно скребется Писальщик. Нина кричала и кричала, сильно вздрагивая при новых ударах по стеклу, словно били по ней.

Писальщик был счастлив. Он жил такими моментами, питался ими, они заряжали его, давали энергию и являлись смыслом его никчемной жизни. Он взялся за решетку, словно пытаясь вырвать ее с корнем, но вдруг страстно прильнул к ней, стараясь быть ближе к окну и к девочке. Потом с усилием попытался просунуть свое жидкое лицо между решеток. Кожа на лице натянулась, но мужчина, не обращая внимания на боль, все продолжал таранить решетку и вот снова зашипел:

— Я уже здесь, я совсем рядом, я иду к тебе-е-е, малы-ы-ы-ш-ш-ш-ш…

Он, неестественно дергаясь и помогая себе всем корпусом, проталкивал лицо к стеклу, хоть и знал, что пролезть почти невозможно, но не мог остановиться, все втискивался в это игольное ушко, по-звериному все мощнее возбуждаясь и даже не замечая, как по разодранным щекам неровными струйками течет кровь. И сейчас он ни на что не обращал внимания — мыслями весь был там, в комнате, рядом с пищащим под одеялом существом, которое ждало его и кричало от желания и восхищения. Девочке, он был уверен, тоже передавались эти удивительные, наполнявшие его эмоции, и это детский писк придавал ему силы.

— Сейчас, малы-ы-ы-ш-ш-ш, сейчас-с-с-с…

Он вдруг отпустил от решетки руку, картинно поднял ее и, как в театре, немного из-за спины, торжественно и эффектно, словно за ним наблюдали зрители, взял себя сверху за волосы и снял свой блестящий черный парик, отбросив его к стенке. И словно оголил душу, так ему показалось. Парик на людях он не снимал никогда, он был частью его музыкального образа. От лысой головы пошел парок, он снова с усилием приник к решеткам, чуть было не впечатался лбом в стекло, и из-за этого ему показалось, что он почти проскользнул в комнату.

Выглядело это пугающе: человек в длинном черном пальто стоял, вцепившись в ржавые железные прутья, и пытался продавиться сквозь них, словно в нем, как в осьминоге, умеющем влезть в любую маленькую лазейку, не было ничего твердого — ни костей, ни хребта, ни черепа. Он неестественно подергивался, будто в нем пришли в движение застарелые животные гены, спящие до поры до времени и вдруг в момент ожившие вместе с каким-то болезненным упорством и странным, неподвластным разуму азартом — он вроде как понимал, что здесь ему никак не пролезть, но и не принимал препятствия, все вдавливался в решетку, безоглядно и напористо. По его голым щекам текла кровь, перемешанная со ржавчиной, но в темноте этого видно не было. Он рычал, и рык этот слышала девочка, растворяясь в страхе, крича тоненько и надрывно.

Нина вдруг села на кровати, поджав ноги, которые совершенно потеряли силу. Она бы убежала и закрылась в ванной, но поняла, что не может двинуться. Она бы спряталась под кроватью, но была от страха полностью парализована, обмякла, словно тряпичная кукла. И от полной безысходности стала монотонно биться головой о стенку, на которой висел коврик с мишками. Мерно раскачивалась, как болванчик, и ударялась виском о стенку под скрип и скрежет кровати. А вскоре уже перестала слышать ядовитое заоконное шипение и возню Писальщика, который все лез и лез сквозь железные колья, как вампир на живую кровь.

А Писальщику казалось, что он уже почти у цели, он поворачивал голову то так, то эдак, помогая себе руками, чтобы раздвинуть прутья.

Они, наконец, поддались, и окровавленное лицо прильнуло к стеклу… От неожиданности он крякнул и дернул задом, словно отложил личинку.