Девочка с Патриарших

Нине было уже все равно. Обезумевший мозг, уже долго сотрясаясь о стенку, почти не реагировал на происходящее. Ей показалось, что она вдруг сильно уменьшилась, а сердце сжалось и совсем схлопнулось.

Она не услышала, как в замочной скважине повернулся ключ, открылась дверь и в квартиру вошла мама с Игорьсергеичем.

— Деточка, почему так темно? Ты уже легла?

Голос Игорьсергеича гулко прозвучал в темном коридоре. Он не любил непорядок. Вечер должен быть освещен, неправильно сидеть в темноте.

— Варенька, поставь чайку, я умираю от жажды, — попросил Игорьсергеич.

Варя повесила пальто в прихожей, сняла модные боты и пошла на кухню. А Игорьсергеич, совершенно непонятно почему и, наверное, первый раз с того дня, как ввалился в эту квартиру со своими лыжами, быстрым шагом пошел прямиком в Нинину комнату.

Сначала он услышал монотонный стук — боммм, боммм, боммм — и не сумел распознать, что или кто может его издавать, но вдруг, дотронувшись рукой до двери, почувствовал, как трясется стенка. Он вступил в черноту Нининой комнаты и решил почему-то не сразу включить свет, хотя это было и неправильно.

Глаза стали привыкать к темноте.

Нина сидела на кровати спиной к нему и тюкалась головой о стену, довольно сильно и размашисто. Он бросился было к ней, но краем уха услышал за окном чью-то возню и бессвязное бормотание. Через два шага он был уже у занавесок, резко отдернул одну, одновременно включив настольную лампу.

Закричал в голос и отшатнулся.

Прямо перед собой он увидел бледное и искаженное лицо незнакомого мужчины, который упорно лез сквозь решетку к Нининому окну, помогая себе цепкими руками. Щеки у него были сильно ободраны, по ним текла кровь в два неровных ручейка, которые соединялись под подбородком и превращались в один достаточно сильный, стекающий на пальто и исчезающий в черном драпе. Его темные и блестящие глаза, казалось, ничего не видели перед собой и только сладострастно улыбались своим тайным фантазиям.

Крик Игорьсергеича вывел незнакомца из транса, тот спохватился, заморгал, замычал, но не смог высвободить голову из прутьев, заметался и забился, как пойманный в капкан упырь. Он схватил решетку, пытаясь теперь вырваться, костяшки его пальцев побелели от напряжения, а кровь из ссадин на щеках и ушах потекла еще сильнее.

Но ловушка, видимо, крепко его удерживала.

На крик в комнату прибежала Варя и, еще не поняв, что происходит, но инстинктивно почуяв это, выбрала единственно правильное решение — схватила дочку в охапку и выволокла из комнаты.

И тут случилось непредвиденное. Игорьсергеич, то ли от безысходности, то ли от страха, то ли по какой другой причине, схватил со стола тяжелую лампу, которую только что включил, чтобы осветить упыря, и мощно вмазал внушительным основанием по ненавистному кровавому лицу, прилипшему с той стороны окна. Ни секунды не задумываясь, что перед ним стекло, что оно разобьется и надо будет потом искать стекольщика, а это неудобства и затраты. Нет, он жахнул что есть силы по дикой харе.

Раздались взрыв брызнувшего стекла и ужасный крик обоих мужчин. Лампа легко пробила стекло и, чуть задев за железку, чавкнула по морде незнакомца. Его голова дернулась, но так и осталась зажатой в ловушке. Все это случилось за каких-то несколько минут, но для Игорьсергеича эти минуты слишком растянулись во времени — вальяжный и полуусталый приход домой чуть раньше положенного, негодование по поводу кромешной темноты, — казалось, что это было давно и словно стерлось из памяти…

А сейчас он стоял лицом к лицу с человеком, который ночью, тайком, прокрался к его ребенку и до смерти напугал. Он смотрел в его безумные глаза, чувствовал гнилое дыхание и видел осколки стекла, впиявленные в бледную кожу. Он схватил его за воротник и вдруг, собрав в легкие весь воздух, который только мог, закричал прямо в это ненавистное искаженное рыло. Просто заорал. Громко, страшно, с надрывом, словно криком хотел убить чужака.

Он не видел, что включился свет почти во всех окнах, выходящих во двор, не слышал, как захлопали двери подъездов и как где-то вдали послышался вой сирены.

Он кричал, вцепившись в ведьмака. Кричал прямо в его обезумевшие глаза, в поганый рот и в никчемную мелкую душонку, кричал, срывая голос, надсадно и дико, считая, что только так, голосом, он может защитить свою семью.

Соседи сбегались, крича и кудахча, кто со скалкой, кто с веревкой, кто со шваброй, кто с огромными кулачищами. Вываливший во двор народ был не приодет, выскочили на крики кто в чем, кто в ватниках на голое тело, кто в пледах, кто в драных сторожевых мохнатых тулупах, в которых и на улице-то стыдно показаться, но выскочили все, как один, услышав жуткие вопли и звон разбитого стекла. Двор-то считался образцово-показательным, жители зорко следили за тем, чтоб не было никаких безобразий, чтоб все чинно-мирно, по-советски. За моралью приглядывали, не допускали никаких неприличностей под окнами, ни поцелуев, ни жамканий или еще чего, не приведи господь, в этом духе. Как только какое сопение громче обычного — моментально или сами спускались, или вызывался наряд дружинников. Иногда даже милицию, чтоб неповадно было растлевать советскую молодежь. Поэтому жизнь под дворовой липой шла достойная и порядочная, всем на зависть. И вещи свои во дворе можно было спокойно оставить без присмотра, игрушки там всякие детские, коляски, белье, все что угодно — знали, что никогда не уведут.

А тут вдруг такое.

Кричать имел право только Миша, голос его был гнусавый, пьяненький, очень свойский, и его ни с чьим чужим спутать было невозможно. Ночные же сегодняшние вопли всех вроде как разом отрезвили: здесь, под родными окнами происходило черт-те что, и вовсе не пьяненькие арии, а кровавая бойня по непонятной еще причине, в которой сейчас и предстояло всем разобраться.

Сзади чужака первыми возникли фигуры дяди Тимофея и Серафима Карпеткина. Дядя Тима направил свой армейский фонарь на черную, стоящую на коленях фигуру у Нининого окна с пойманной в решетку головой и сразу привычно, просто и по-разведчески оценил ситуацию:

— О, какой язык попался… Ну все, прощайся с жизнью, фриц!

Прибежал, пыхтя, Борис Иткин со своей Идеей, которая сразу в голос закудахтала, но Карпеткин оттеснил их своей объемной неуклюжей фигурой и встал сзади пришельца.

— Держу, Сергеич, держу! Хорош орать-то, у меня перепонки охерели, хватит уже! Устроили тут еперный театр!

Он ловко стреножил мужика, словно делал это по несколько раз в день, скрутил ему руки за спиной и всем своим спокойным и будничным видом постарался не выдать, что, мягко говоря, полностью ошарашен ситуацией, отчего и балабонил без остановки.

— Это что ж за сказочный персонаж, что ж за брюквокрыл чешуйчатый? Узнал! Это сфинктральный червь вульгарис во всей своей красе! Ямбись оно хореем через амфибрахий, не к ночи будет сказано! На глазах у всех залез к девчонке в окно свой мелкий шприц показывать! Ах ты агрессор, сука блять! Ах ты Гитлер поганый! Да я ж тебя щас урою! Щас в моргалы тебе впердолю! Тыдрыть твою ядрешку в кочергу! Ах ты, жеваный, блять, крот! Ах ты конь педальный!

Серафим изрыгал все накопившиеся за жизнь ругательства, поскольку понимал, что вот тот самый случай, когда их надо освободить, вылить, вывалить — короче, применить, и это будет как нельзя кстати! Лучше его это сделать никто не смог бы, и все соседи вокруг разом поугасли и притихли, вслушиваясь в красивые, необычайно художественные и очень правильные обороты Серафимьей речи.

— Волк ты позорный, на девчонку позарился, гнида поганая! Давить тебя не передавить! Ушлепок сутулый! Вата матрасная!

Идея Иткина закудахтала еще сильнее, и было неясно, то ли она поддерживает витиеватые ругательства Серафима, то ли причитает по причине сильного стеснения от услышанного.

Серафим немого отодвинул наседавшую толпу соседей, навалился своей нелегковесной тушей на Писальщика и зашептал ему на ухо, чтобы поберечь дамский слух, что-то еще более интимное и матерное, сильнее заломив ему руки. А тот стоял, закрыв глаза от ужаса, что пойман, что вокруг люди, которых он не любил в принципе, что его, видимо, сейчас убьют и что он никогда больше не увидит свою дикую девочку. Окровавленная голова его торчала почти в самой комнате, уши были помяты и истерзаны, но подобие кривой улыбки все равно не покидало испуганного лица.

Игорьсергеич продолжал держать его за грудки, но тут раздался громкий звон, и голова чужака резко дернулась — это Труда не удержалась и все-таки двинула его со всей своей солидарной бабьей мощи по жопе чугунной сковородой, которую схватила, вылетая из квартиры.

— Дайте я его прибью! Дайте прибью ублюдка! — кричала Бабрита, размахивая сковородой, словно ее удерживали и не давали это сделать! — Такие выблядки не должны жить! Не должны! Девочку мою застращал! В гроб тебе ведро помоев! Это кес-ке-се? Это что за нахер? Вот, оказывается, где причина!

— Да погоди, Риток, мне оставь, мне! Дай-ка я сейчас ему хер-то поганый чикну! И вместе с его потной обезьяньей мошонкой! — вступила Труда с огромным ножом мясника. — Ты смотри, как хорошо попался-то, козлоеб! Вот где мой опыт со зверофермы пригодится! Ну-ка, Фима, пальто-ка ему задери, я щас приступлю!

И она решительно направилась к стреноженному, локтями раздвигая толпу соседей:

— А лучше сними совсем, мешать будет!

Мужчина моментально скукожился и покрылся испариной, видимо, решив, что так оно может случиться и на самом деле. Благодаря своей богатой и неуемной фантазии, он живо представил, как через минуту на глазах у всех его обнажат, задрав тяжелое драповое пальто, спустят брюки, подхваченные крепким армейским ремнем, и схватят грубой холодной рукой за самое нежное и ценное… Представил, как баба эта безумная полоснет со всей дури и отстрижет гениталии одним взмахом громадного мясницкого ножа. Он даже на минуту отпустил от решетки руку, чтобы проверить, на месте ли пока хозяйство. Ему привиделось, как польется кровь и запачкает тяжелые ботинки на толстой подошве. И как вытечет она вся, дымясь на морозце, вытечет, как из крана. И какая, наверное, будет нечеловеческая и позорная боль! Горячая кровь потечет в застывшую землю, пропитает, прогреет ее, а пустое иссушенное тело так и останется потом навсегда висеть, нанизанное на эту грязную ржавую решетку.

Он заскулил. Он очень боялся боли и всего, что с ней было связано. Он не совсем понимал, за что его хотят наказать, ведь он никому не сделал ничего плохого и, собственно, не собирался. Глаза его потеряли былой похотливый блеск, ведь перед ними теперь была не дикая испуганная девочка, а злое лицо незнакомого мужика, который мертвой хваткой, по-бульдожьи, вцепился в воротник его пальто и смотрел ему прямо в зрачки, глухо и страшно рыча. Глаза Писальщика совсем потускнели, покрылись пеленой, как у курицы в предсмертной агонии, и вот потемнели, погаснув. Со стороны стало заметно, что он резко обмяк, словно из него вынули все кости, осел и завис меж прутьями на шее, подогнув ватные ноги и уже отпустив решетку. Голова меж решеток сползла совсем вниз к затоптанному и покрытому инеем мху, царапая шею и оставляя длинный бурый след.

Писальщик вдруг потерял ощущение реальности, его накрыло, словно окурили магическими дымами, он захлопал глазами и перестал понимать, где он и что с ним происходит. Он взглянул невидящими глазами на человека перед собой, крик которого перешел в шипение, холодящее душу. Тот только что его отпустил и отошел на середину комнаты, начав вдруг страшным образом изменяться: глаза его округлились, увеличились и пожелтели, зрачок вытянулся черной блестящей полоской снизу вверх, словно разделил желтизну напополам. Вместо век появилась серая прозрачная пленка, которая иногда наползала на глаз, смазывая его слизью. Да и лицо его перестало быть лицом, оно вытянулось и стало похоже на драконью морду, в зеленых грубых чешуйках с зазубриной на каждой. Этот оборотень снова подскочил к окну, просунул лапы и крепко схватил его своими длинными закругленными когтями, которые впивались в шею через пальто все сильнее и сильнее, и кровь уже пропитывала тяжелое пальто. Дракон был очень зол, из страшной зловонной пасти его вырывалось пламя, опалявшее брови Писальщика.

Но самое страшное надвигалось сзади — женщина с головой гиены, в человеческой руке которой был огромный тесак. Она поигрывала им, щерила пасть, поднимала длинные патлы на загривке и безумно воняла псиной. Запах был настолько омерзительным и настолько глубоко проник в его ноздри, что Писальщика вывернуло наизнанку. Со всех сторон доносились страшные звуки, рыки, лай и шипение, которые страшно его пугали.

Он все понял: он просто попал в ад, и ад мог выглядеть именно так. Писальщик затих, прикрыл глаза, словно ненадолго умер, но потом дернулся, снова ожил и посмотрел вокруг. Уши саднило, кровь на лице запеклась, превратившись в черную корку. Он постарался хоть немного повернуть голову и увидел, что нелюди окружают его со всех сторон — жуткие звери с человеческими телами и уродливыми мордами. Звери были разномастные: клыкастые жирные свиные хари выглядывали из вонючих старых тулупов, жуткие волки обнажали желтые клыки и кутались в старые вязаные платки и кофты, закрывая волосатое горло, змея — Писальщик даже сразу не понял, какая именно, но скорее всего кобра — вылезла из ватника, раздувая свой гигантский, закрывающий небо воротник, нависая над всеми остальными существами вопросительным знаком и показывая длинные, сочащиеся ядом зубы. Руки змеюки при этом не были спрятаны, они были бледными и тонкими, с человечьими, невероятно длинными поигрывающими пальцами. В толпе было еще много всяких звероподобных существ: скользкие гнилозубые невиданные вараны, черные немигающие вороны с невероятно острыми клювами-бритвами, голошеии стервятники, противно дергающие лысой головой в ожидании мертвечины, адские разнокалиберные псы с горящими глазами и даже одноухий кот, мерзко скребущий алмазными когтями по стеклу Нинкиной кухни в ожидании развязки.

Вся эта толпа человечьего зверья издавала безумные звуки, слышимые скорее не ушами, а ощущаемые всем телом. Эти рокоты и рычания наполнили воспаленную голову Писальщика, он страшно завыл, и этот нечеловеческий крик, казалось, вообще расколол его мозг. Внутри что-то резко оборвалось, не то от жуткого животного страха, не то от полного разочарования в жизни — кровь словно вскипела внутри, и ему показалось, что она стала выплескиваться наружу, обдавая кожу кипятком. Его сильно заштормило и затрясло, будто кто-то невидимый подсоединил железные прутья к электричеству, зубы заклацали, голая горячая голова, как в припадке, задрожала крупным бесом. Он колотился словно в предсмертной агонии, уже толком ничего от страха не понимая, не слыша оры и угрозы зверья вокруг и не чувствуя, как его бьют и пинают.

Страх сожрал его заживо и в одно мгновение отнял разум, который уже давно был воспален и сильно кровоточил, лишая жизненных сил.

Писальщик беспомощно и по-детски улыбнулся и с трудом перевернулся на спину. Он лежал, глядя невидящими глазами в потолок дикаркиной комнаты, и его ничего уже не волновало — а что может волновать в аду?

Интересно, какая теперь у него голова? — быка? козла? или попугая? Какие испытания ему надо будет пройти? Он представил себя с головой желтого попугая, именно желтого, с огромным нелепым клювом и круглыми любопытными глазами, и неловко и немного наивно улыбнулся, а потом громко и раскатисто в голос захохотал.

Бабрита всплеснула руками, зажав сковородку под мышкой:

— Господи, видать, совсем сказился, ум за разум зашел…

Ничего плохого этот человек сделать уже, понятно, не мог, но смех его звучал резко, скрипуче и очень неестественно, словно в водопроводную трубу лаяла большая хриплая собака.

Мужчина был явно не в себе. Тело его тряслось, словно в него вселился бес, не желающий выходить наружу, забравший душу, прижившийся и прекрасно себя чувствующий в этом тщедушном человеческом теле. Его корежило, крутило и выворачивало, словно он, как змея во время линьки, пытался вылезти из своей кожи. Но решетка держала крепко.

Все замолкли, не без интереса глядя на него. Бабы закачали головами, придерживая рот ладонями, чтобы промолчать. Мужики опустили молотки, расслабили кулаки и разом закурили, не учуяв больше опасности.

Серафим еще раз нехотя пнул распростертое тело.

— А я б этого ублюдка с удовольствием пришил, тоже мне… Но он, потрох сучий, вовремя вольтанулся… Тут уж даже глумиться не над чем…

— Как там Нинка? — спросила в воздух Труда. — Вот не повезло девке-то… Бедняга, на всю жизнь память…

Варя сидела на кухне на старом низком кресле, крепко-накрепко обхватив дочкину голову, словно пытаясь защитить ее от прошлого, стереть страшные воспоминания, заставить забыть кошмарные сны наяву, в которых приходил чужой. Она качала ее, как укачивают маленьких, прижав к груди, эти мерные движения материнского тела успокаивали их обеих, качала неосознанно, совершенно интуитивно, как было заложено женской природой, и именно этими объятиями пытаясь уравновесить страх и боль. Так они и сидели, крепко обнявшись, немного подвывая, не слыша или не осознавая, что приехала милиция, что чем-то лязгают у решетки Нининого окна, высвобождая незнакомца, что кто-то настойчиво звонит в дверь, а Игорьсергеич никого к ним не пускает. Потом Варя вдруг закрыла глаза и тихонько запела любимую Нинину колыбельную, не вдумываясь в ее смысл:

Баю-баюшки, баю,Не ложися на краю —С краю свалишься,Напугаешься.Придет серенький волчокИ ухватит за бочок.И утащит во лесок,За ракитовый кусток…

Нина совсем затихла и перестала выть, прислушиваясь к песенке. Но вдруг вся сжалась, затряслась и покрылась испариной. «Придет серенький волчок и ухватит за бочок…» Нина тряслась и тряслась, сильнее и сильнее. «И утащит во лесок, за ракитовый кусток…»

Варя вскрикнула от неожиданности.

— Малышка, что с тобой? Девочка моя! Нина!

А Нинки больше не стало — той самой Нинки, которая пару месяцев назад хохотала колокольчиковым смехом и улыбалась даже тогда, когда можно было не улыбаться. Она ничего теперь уже не чувствовала, сидя у мамы на руках.

Зато и страху, так долго и изощренно терзавшему ее, пришел конец.

Девочке казалось, что ее стирали ластиком, копеечным вонючим серым ластиком, оставляющим мелкие крошки на бумаге, ластиком, который продается в любом писчебумажном отделе.

И начали стирать с головы.

Сначала ластик прошелся по волосам, снял их подчистую, оставив некрасивую лысую голову с челкой на лбу.

Потом съел уши, обезобразив ее еще больше.

Затем аккуратненько, словно подразнивая, стал утончать голову сверху и вот, наконец, убрал верхнюю черту совсем, превратив голову в чашу, которую можно было бы наполнить чем угодно — мыслями, тревогой, страхами — по любому желанию…

Затем ластик одним махом стер нос, и от Нинкиного лица остались одни глаза и рот, который беззвучно открывался, пытаясь не то крикнуть, не то сказать что-то, но ничего уже слышно не было. Глаза ее сначала округлились, взмахнули ресницами, как бабочка крыльями, и закрылись. Из-под ресниц, словно кто-то невидимый включил кран, полились маленькие водопады слез, которые крепли и крепли, превращаясь в мощные потоки, наполнявшие изнутри все Нинкино тело.

Ей уже не было страшно. Совсем. Она стала самими слезами и теперь могла переливаться, куда только ей хотелось. Она смотрела со стороны за этими блестящими потоками, которые свободно текли, закручивались воронкой, пенились и бурлили и, наверное, были очень солеными на вкус.

А потом она растворилась в них целиком, и ластик перестал быть нужен.

Варя чуть успокоилась: дочка притихла, и на ее бледном личике можно было даже заметить слабую улыбку, по которой она так соскучилась.

— Все хорошо, маленькая моя, все хорошо, мама рядом…

Она закачала ее с новой силой, обхватив еще крепче и радуясь подобию дочкиной улыбки.

Нинкины глаза вдруг потемнели и остановились. И улыбка застыла жутким образом, словно лицо ее уже не было живым, а смотрело со старой где-то случайно найденной черно-белой фотографии. Тельце ее обмякло совсем, Варя почувствовала это, головка со спутанными волосами откинулась, и Варя увидела эту страшную гримасу и чужие глаза.

— Нина, что с тобой? Ниночка, малыш!

Мама затормошила ее, но дочкино тело словно принадлежало тряпичной кукле — ватное, податливое, слишком расслабленное. Руки ее шумно стукнулись об пол, но боли она не почувствовала — ни охнула, ни вздохнула.

— Господи, да что с тобой?

Варя ударила дочку по щеке, чтобы привести в чувство, но та смотрела мимо, страшно улыбаясь чему-то своему.

— Игорь! Где ты? Игорь!

Варя вдруг безмерно испугалась, что ее Нина никогда больше не вернется.

— Я здесь, давал показания милиции, они только что ушли.

Игорьсергеич выглядел уже вполне спокойно и торжественно. Все его лицо было в свежих царапинах от осколков, брызнувших на него, когда он разбил лампой окно.

— С Ниной что-то не так, — плача, произнесла Варя. — Она ни на что не реагирует!

Она снова затормошила дочь, но та никак не ответила.

Игорьсергеич подошел к ним и встал на колени у низкого кресла, где Варя сидела с Ниной.

Нина его не увидела. Варя разрыдалась еще больше.

— Ничего, Варенька, мы все поправим, ничего… Славная она у нас девочка, просто замечательная! Подлечим, подлатаем, все будет хорошо…