Девочка с Патриарших

Баба с мужиком дожевывали к этому времени ужин, допивали самогонку из железных кружек и начинали друг друга дубасить. Мужик с голой цыплячьей грудью, подбритыми висками и заплывшими от хмеля и похоти глазами бил мощным кулаком по столу в унисон какому-то внутреннему ритму так, что звенела и сыпалась со стола посуда. Баба мигом бросала свой ужин и начинала, истошно крича, метаться по комнате. Видимо, это был знак к началу их обычного ритуала, свидетелем которого пацан бывал не раз. В определенный момент мужик хватал тетку за волосы или за руку — что подворачивалось, бил наотмашь по лицу, но она в полете всегда успевала раскровавить ему морду острыми, как бритва, когтями или впиться зубами в ближайшую часть тела. Мужик вскидывался, зверел еще сильней, начинал пьяно молотить руками по воздуху, все чаще и чаще попадая по бабе. Потом таранил ее и заваливал на пол или на кровать, а то и на стол с остатками еды, а баба, визжа и поскуливая, вооружалась алюминиевой чашкой или еще чем-то и начинала со всей дури колотить мужика по голове, упиваясь пустым и громким звуком. Он хватал ее за руки, заламывал, не давая пошевелиться, словно перед ним был самый настоящий фашист, вражина всего советского народа, задирал стреноженному и надсадно вопящему фашисту юбку, всаживал ему между ног свое налитое победное орудие и гордо и яростно наяривал под скрип кровати и гулкие удары головой о стенку раскрасневшегося врага. Потом оба затихали, примиряясь, словно только что после длительных переговоров с конфликтной доминантой подписали договор о капитуляции. Баба молча вылезала из-под уже тихо посапывающего мужика, нежно чмокала его в затылок, прикрывала его голую бледную задницу и как ни в чем не бывало шла собирать с пола небьющуюся, но помятую алюминиевую посуду.

Были еще сюжеты — разные окна, разные семьи, как кино под настроение: что хочешь, то и смотри. Это вошло в привычку, придавало красок серой и одинокой жизни, давало ощущение взрослости и причастности к чему-то живому и очень важному.

Людей тех, скорее всего, уже и не было на этом свете, но привычка жить чужим крепко въелась в мозги того пацана, давно ставшего взрослым. Он стал осторожным и бывалым охотником, чувствовал опасность за версту и ни разу не был застигнут врасплох. Иногда, когда пахло жареным, притворялся пьяным и с громкими песнями уходил от возмездия, иногда — тяжелобольным, и пока чуткие жители вызывали карету «Скорой помощи», незаметно линял, словно растворялся в воздухе.

К этой девочке с Ермолаевского его необъяснимо тянуло. Он чувствовал с ней то, что ни с кем никогда не чувствовал — возможности. Как он был счастлив, что поддался сегодня своим инстинктам! Какая непредвиденная ситуация, какая буря страстей, какая грация и жажда жизни, какое восхитительное непорченое девичье тельце, какой царский подарок для него, эта малышка-дикарка! Он все сидел и улыбался, поглаживая мягкую ткань, еще удерживающую тепло и запах этой дерзкой девочки. Потом сделал над собой усилие, резко встал, сладострастно смерил комнату взглядом, словно запоминая, что где стоит, сделал шаг в сторону и растворился в темноте.

А Нина снова, в который раз, спряталась в ванной, села на пол и обхватила руками коленки. Такой позор она еще ни разу в жизни не испытывала. По ней, так этот стыд стократно затмевал страх. Ощущение было очень острым и болезненным, сковавшим ее с ног до головы, и эта клейкая непристойная паутина, словно пропитав всю ее насквозь, просачивалась изнутри со слезами, которые все текли и текли без разрешения, с воздухом, который она очень робко и боязно выдыхала, из кожи, которая пошла колючими ежиными мурашками. Нина казалась себе маленькой, никчемной, беспомощной и очень одинокой. Она поняла, что теперь уже никогда-никогда не сможет забыть это омерзительное и такое острое чувство.

Огонь в колонке привычно гудел, дверь была на запоре — Нина несколько раз проверила. Прошел час или два, Нине было не важно, сколько времени она уже сидела в ванной. Закончились и слезы стыда. Изредка всхлипывая, Нина все еще продолжала возить пальцем по полу, повторяя узор на старинной, чуть потрескавшейся плитке. Потом поднялась, сняла с дверного крючка свою ночную рубашку, которая всегда здесь болталась, надела ее и опасливо вышла из ванной.

На цыпочках, нигде не включая свет, она прошла на кухню. Занавески, освещенные дворовым фонарем, были задернуты, и кактусы на их фоне смотрелись страшными черными уродцами. Хотя никогда особой красотой они и днем не блистали, ну не любила их Нина, как и все, что принес с собой в ее жизнь Игорьсергеич.

Дверь в мамину спальню была закрыта, и Нина решила пройти мимо. На ощупь, поглаживая корешки энциклопедий, которые ее всегда немного успокаивали, она дошла до своей комнаты, не решаясь поначалу туда даже заглянуть. Она постояла какое-то время у стенки в коридоре, прячась сама от себя и готовясь войти. Крохотное сердчишко гулко билось, пальцы машинально отколупывали уголок обоев у двери.

Она прислушалась.

Тихо.

Даже далекое радио и то уснуло. Нина стала медленно заглядывать в комнату. Сначала одним глазом. Потом осмелилась настолько, что посмотрела двумя, высунув на секунду испуганное личико в дверной проем. Комната показалась намного светлее коридора и не выглядела такой уж жуткой. С подоконника темной тенью неровно свешивалось платье, словно его оставили сушиться, впопыхах неаккуратно бросив. Нина еще раз внимательно все оглядела и, наконец, на цыпочках вошла.

Спальня была непривычно обнажена, занавески не закрывали окно, и Нине сразу стало неуютно и неловко. По стеночке она пробралась к подоконнику и боязливо дернула платье. Но оно было крепко зажато между рамами, словно его схватили и все еще продолжали держать чьи-то острые зубы. Нина старалась побороть страх, который мерзенько подкатывал к горлу, перехватывая дыхание и снова поднимая мурашки по всему телу.

Наконец она решилась и одним махом, как обезьянка, вспрыгнула на подоконник, потянула за шпингалет, чуть приоткрыла раму и дернула платье, которое поддалось на удивление легко. Нина была готова к любым ночным ужасам и неожиданностям, подземным голодным паукам, вылезшим из норы и жаждущим крови, чужим пугающим дядькам, скребущимся к ней в окно, — ко всему, что могло ожидать ее извне.

Но ничего не случилось.

Она торопливо, словно снова прячась от Писальщика, спрыгнула с подоконника, задернула занавески и бросила платье в открытый шкаф. Старые, полосатые, давно потерявшие форму тряпки, свисающие по обеим сторонам окна, стали для нее сейчас главной защитой. Они охраняли ее от того непонятного, что происходило за границей ее маленькой комнаты: от черных теней, которые хищно скользили по стенам, от вечного мха под окном, сильно притоптанного за последнее время незнакомцем, да и от самого незнакомца, жадно и немигающе глядящего из темноты ей прямо в глаза.

И темноту она стала бояться. Раньше она даже любила оставаться без света одна, лежала, рассматривала серый ночной потолок и черные углы, в которых жили снусмумрики — так они с папой называли сонных домовых, которые заведовали хозяйским сном. В каждой комнате жило по четыре снусмумрика, по одному на каждый темный и совсем нестрашный угол, и когда они с папой дали им имена, то Нина совсем перестала бояться ночи — знала, что они, все вчетвером — Спо, Кой, Ной и Ночи, — ее оберегают.

А сейчас они ушли.

Нина больше не чувствовала их рядом.

Ее бросили все. Так ей стало казаться.

Даже папа, который больше не любил приходить в эту квартиру. Нина это понимала, но виду не подавала. Да и сам папа никогда об этом не говорил, лишь грустно смотрел на нее, держа маленькую теплую ладонь в своей.

И бабушка почти не приезжала — да нет, не почти, а совсем перестала появляться, ведь она все-таки была папиной мамой. Ее шумные приезды закончились. А как живописно она всегда возникала в дверях, обвешанная сумками с трехлитровыми банками огурцов с пупырками, райского, как говорила, смородинного варенья, черного пахучего вяленого мяса, десятками яиц в корзинке, чудом сохраненных в тряском поезде! Как долго причитала, глядя на вытянувшуюся внучку: «Уж ты боженьки ж ты мой, вы на нее все только поглядите! Той-то год она у меня по пояс ходила, а нынче-то по плечо будет! Ты ж моя красавушка! Больно худенькая только, сразу видно, московская!»

И слова ее смешные уже не слышались: мочалку она называла вехоткой, а кладовку шафрейкой. И не разрешала внучке болтать ногами, сидя на стуле: не котряй, прикрикивала, котрять ногой — черта тешить!

А потом ее всей семьей провожали на поезд, и она снова по привычке рвала ручку купе на себя и сердилась, что та никак не поддается. Снова все хохотали, усаживали ее у окна, и пока не набилось других попутчиков, она моментально накрывала крошечный купейный стол, чтобы по бутербродику перед дорожкой, словно провожали вовсе и не ее.

И вот теперь совсем перестала наезжать в город. «Насильно мил не будешь», — сказала. Ее не ждали и не звали больше.

И сама мама как-то изменилась. Нина никак не могла себе это объяснить, просто чувствовала. Мама вроде была такая же, ну точно такая же, как и раньше, когда оставалась с ней наедине, но стоило только в квартире появиться Игорьсергеичу, то сразу как-то серела и уменьшалась в размерах. Это очень сложно было понять, но Нина своей чуткой алтайской кровью мгновенно ловила эти изменения в воздухе, когда Игорьсергеич находился рядом. Он ничего плохого никогда не делал, даже не говорил, нет, но Нине сразу передавалась мамина неловкость — за дочку, за то, что она все время мешается под ногами, громко разговаривает или чавкает за столом, а это очень невоспитанно, деточка, ты же понимаешь!

И ведь все родные вокруг были, слава богу, живы и здоровы, но рядом-то никого не было. Даже снусмумриков. Нина пока справлялась, как могла. Но по-детски, как только за окном становилось темно, привычно ждала горя.

Она включила свет в коридоре, оставила открытой дверь и легла в постель. Ей никак не удавалось себе объяснить, зачем этот мужчина так часто приходит к ней под окна и пугает ее.

А понять хотелось.

Может, тогда ушел бы этот жуткий страх, стань все известно. Чего он добивается? Ему что-то нужно? Он же видит, что через решетку не пролезть, а дверь заперта. И чего он тогда ходит? А вдруг и в соседнем доме так ходил мужик, прежде чем обокрасть? Высматривал, примеривался, а потом раз — и все вынес? «Ну а что у нас-то выносить? Ничего особенного нет: ни картин, ни вещей дорогих, разве что Брокгауз с Ефроном в золотых обрезах! — Но тут Нина даже привстала на кровати от этой крамольной мысли, — нет, книги ни за что не отдам!»

Вскоре она заснула, наревевшись и настрадавшись за последние несколько часов. Уже совсем засыпая, услышала, как пришла мама Варя с Игорьсергеичем, и почувствовала у себя в волосах легкий мамин поцелуй.

— Спи, малышка, спокойной ночи, — раздался нежный шепот.

Ночью Нине снова приснился кошмар. Простые добрые сны, наполненные светом, стрекотом кузнечиков и пахучим лесом, ей последнее время не снились, теперь она видела только кошмары. Она проснулась от какой-то запрятанной тревоги, которая все нарастала и нарастала, а когда терпеть это стало уже невмоготу, Нина резко села на кровати и спустила ноги на пол, вскрикнув.

Весь пол был залит серым клейким киселем, который моментально обхватил тоненькие девчачьи щиколотки, не давая пошевелиться. Нина встала, качнувшись, и, примерившись, попыталась сделать шаг вперед. С трудом, но получилось. Она шла как по канату, балансируя руками, чтобы удержаться и не рухнуть в слизь. Кисель доходил почти до колен, а еще выше клубился дымок, словно Нина утопала в грозовом облаке. Она тяжело сделала еще шаг, и еще, взбудоражив облако и оживив застывший кисель.

От этого киселя чем-то странно пахло, Нина долго не могла распознать, чем именно. А потом поняла — это было похоже на то, как обдает теплым затхлым воздухом из тоннеля метро, куда только что ушел со свистом состав, воздухом чуть пыльным и немного дегтярным, как разогретые шпалы знойным летом. Она, поморщившись, сделала еще один шаг к двери. Но вдруг комната начала увеличиваться в размерах, и чтобы дойти, наконец, до коридора, Нина измоталась вконец, потратив слишком много усилий и времени.

В коридоре вонючего киселя почему-то не было, лишь густой серый туман. Нина увидела, что входная дверь чуть приоткрыта и с лестничной площадки видна полоска света. Нина сразу поняла, что в квартире кто-то есть, и этого кого-то надо обязательно найти. Ноги передвигались еле-еле и весили по целому пуду каждая. Сначала она с трудом затащила себя на кухню и увидела, что колючие кактусы в горшках ожили и о чем-то громко разговаривают на непонятном хрюкающем кактусном языке, показывая длинными острыми иголками в сторону занавешенного окна. Кроме них, на кухне никого живого не было. Нина ничему не удивилась, развернулась и поплелась обратно по серым облакам.

Маминой комнаты не нашла, только длинный-длинный темный прогорклый коридор, по которому она добрела до своей спальни, держась за стенку. Потом снова храбро вступила в кисель и почувствовала, как ноги почти моментально прилипли к полу. И вдруг резко дернулась — она явно ощутила, что теперь в комнате не одна.

Правая занавеска шевельнулась, приоткрыв черные, в скользкой грязи, солдатские сапоги, совершенно явные и почему-то не утопающие в киселе, как все остальное. Кисель отступал от них, словно был живой и побаивался подползать ближе. А Нина стояла, не двигаясь, будто снова кто-то невидимый крепко обхватил ее лодыжки.

Она не понимала, откуда появились эти сапоги, и самое главное, были ли они бесхозные или за занавеской кто-то прятался… Эта мысль застряла у нее в голове, и она поняла весь ужас своего положения: ноги приросли, а может, даже и проросли в кисель, она их совершенно не чувствовала и убежать от этого неведомого страха точно никак не смогла бы.

В это мгновение туман в комнате заклубился, словно снизу задул ветер, теплый, сильный и пахучий, словно снова пронесся дьявольский состав. Ветер резко взвился, поднял Нинино платье, обнажив худые ноги, а заодно и занавеску, под которой пряталась неясная темная фигура без лица.

Нина закричала: человек стоял к ней спиной, а сапоги были повернуты носами в комнату…

Нина проснулась от собственного крика. Подушка была мокрая, прилипшая от пота ночная рубашка неприятно холодила тело. Было еще темно, утро за окном даже и не намечалось, лишь свет фонаря привычно покачивался, оживляя тени. Нина решила больше не спать — ей не хотелось возвращаться в этот страшный сон и видеть его продолжение, а она была уверена: стоит ей заснуть, как кошмар вернется.

Она села на холодной, не успевшей высохнуть от ночного пота кровати, поджала озябшие ноги и соорудила вокруг себя сугроб из одеяла, оставив незакрытой только голову. Глаза слипались, спать хотелось безумно, но еще безумнее было возвращаться в тот дьявольский кисель. Чтобы не заснуть, Нина стала читать стихи: Чуковский, Барто, Маршак и снова Чуковский, Барто…

Я знаю, что надо придумать,Чтоб не было больше зимы,Чтоб вместо высоких сугробовВокруг зеленели холмы.Смотрю я в стекляшкуЗеленого цвета,И сразу зимаПревращается в лето.

Нина повторяла стихи как молитву, и вроде становилось чуть легче. Но вот стихи кончились. Голова затуманилась, опустошилась, сон все настойчивее клонил ее, зарывая в сугроб из одеяла, но она все боролась и боролась, подтыкая подушку под себя, все время копошась, чтобы не дай бог не заснуть, но под самое утро так и забылась сидячим сном.

Все дни у нее теперь стали предвестниками ночи.

Она понимала, что свет — это временно и недолговечно, он уйдет, и опустится мгла. А за мглой сразу непроглядная темень.

А в темноте приходит Он.

И она с ужасом ждет его появления как чего-то неотвратимого, как вечного спутника тьмы, и, если не сегодня, так завтра или через неделю, он все равно возникнет у ее окна, зловеще улыбаясь и перебирая решетку длинными тонкими пальцами. И она знает, что этого все равно теперь не избежать, и прячется, скрючившись, под душным потным одеялом, все ждет и ждет с нарастающим страхом прихода этого ночного человека, и прислушивается ночами, не раздадутся ли торопливые удары костяшек по стеклу, мгновенно заставляющие сердчишко падать вниз, даже не в пятки, а просто на землю, превращая его в никчемный трусливый кусок мяса.

Нина стала понимать Михалну, которая ходила по двору вся в белом — она, наверное, тоже много знает о ночи, может, даже встречалась когда-то с ночными людьми и всякими существами и теперь, став взрослой, отпугивает темноту своим светлым видом. Ей так же, как и Нине, плохо без света, и ее завешанная белыми тряпками и яркими голыми лампочками квартира — островок света среди страшного черного зловещего двора. Но она высоко, на втором этаже, ей должно быть спокойнее, а Нина внизу, у самой земли. Ей стало казаться, что темнота каждый вечер пробуждает на земле что-то нехорошее и не случайно бог придумал ночью усыплять людей, чтоб они не пугались и не видели, что именно происходит по ночам.

А вот Нине повезло не так, как всем остальным. Она не спит и видит, как деревья отбрасывают крадущиеся живые тени ей на стенки комнаты, слышит, как тяжело вздыхает и поскрипывает дом, стараясь защитить от ночи своих жителей, как от ужаса замолкают вечно орущие птицы, которым, наверное, сверху все очень хорошо видно, и они от ужаса просто немеют.

Нина стала постоянно обо всем этом задумываться. В такие моменты очень сложно было с ней о чем-то поговорить.

— Ниночка, малыш, что с тобой? У тебя что-то болит?

Мама все чаще и чаще задавала ей такие вопросы. Нина поднимала тогда на нее свои чуть раскосые глаза, но казалось, что взгляд не останавливался, а проходил куда-то вглубь и дальше, сквозь маму. Нина словно смотрела, но не видела — так оборачиваются на звук слепые и беспомощные, не понимая, чего от них хотят.

— Солнышко, что с тобой? Что тебя тревожит? У тебя точно ничего не болит?

Мама задавала вопросы довольно часто, но Нина после минутного молчания спокойно, не глядя в глаза, говорила:

— Просто я не хочу спать.

— Странная она у тебя какая-то стала, — сквозь закрытые глаза сказал как-то Игорьсергеич, обращаясь к Варе. — Просто дикий зверек. Я вчера утром в ванную пошел, помылся — минут пятнадцать, наверное, заняло — пытаюсь открыть дверь и чувствую, что она из коридора чем-то приперта. Поднажал, открыл, а у двери на полу дочка твоя, привалившись, спит. Я испугался, думал, плохо ей, наклонился, чтоб разбудить, а она увидела меня и как закричит прямо мне в лицо каким-то не своим жутким голосом! Стала махать руками и даже оцарапала меня до крови!

Игорьсергеич открыл глаза, взглянул на Варю строгим директорским взглядом и сунул ей под нос оцарапанную руку.

— Ты бы разобралась с дочкой. Если ничего не предпринять, станет скоро с ножом на всех кидаться! Что это за дела! Совсем неадекватная стала! Надо ее врачу показать!

Варя было вспыхнула, чтобы защитить дочь, но ничего не сказала, поскольку и сама стала замечать, что с Ниной что-то происходит. Дочка стала отстраненной и ни в чем не заинтересованной, делала все механически и редко смотрела в глаза. Почти перестала улыбаться, а смеха ее заливистого уже давно не было слышно. Сколько Варя ни пыталась дочку выспросить, ничего не получалось. «Все нормально, мам, все нормально», — слышала она в ответ одно и то же.

— Да не страдай ты так! — постаралась успокоить ее Бабрита, когда Варя встретила ее во дворе, нагруженную сумками, и пожаловалась, что Нинка совсем замкнулась.

— Нашла о чем волноваться! Кес-ке-се? Возраст у нее! Переходный! Хоть дома сидит, и радуйся! Моя в ее возрасте дерзить начала, а однажды даже ночевать не пришла! Как я с ней намаялась, ты себе не представляешь! Это сейчас все чинно-мирно-благородно, а тогда нерв на нерве, чуть ее не убила! Потерпи, Варюх, урегулируется все со временем, потерпи!

Бабрита поставила на скамейку тяжелые авоськи с картошкой в глине и замасленными железными консервами.

— Может, к врачу ее сводить… Похудела, от ее килограмм-то еще минус, совсем прозрачная стала, одни глаза остались. Еще и засыпает на ходу, как сомнамбула ходит, — Варя, нахмурившись, расстроенно перечисляла Нинины проблемы, которые надо было как-то решить.

— Ладно, Варвар, все девочки через это проходят, ничего. У нее гости-то пришли?

— Какие гости? — удивилась Варя.

— Ну, месячные. Les regules. Когда гормон первый раз начинает играть, девки всегда бесятся, — мечтательно произнесла Бабрита, уже давно лишенная всяческих половых гормонов и гостей. Она стояла под голой липой, опершись одной рукой о шершавый ствол и заслоняя проход в беседку своей лишневатостью тела.

— Природа это, Варь, чего волноваться, когда природа играет! Хорошая она у тебя девочка, ласковая, уважительная, читает много. Такое иногда от нее услышишь — взрослые столько не знают! А твой-то тебе с ней помогает?

— Ну он направляет ее, как умеет, воспитывает. Времени ведь всегда не хватает. Пока с работы придет, пока отдохнет, у него же пост ответственный. И в театр любит ходить, и даже в оперу, вот уж что я совсем понять не могу, — вздохнула Варя.

— Ну а дитё одно дома сидит. Все ясно. Тепла ей не хватает, вот и чахнет.

— Да ладно вам, какое же это дите? Уже взрослая тетя с гостями! — рассмеялась Варя. — Меня в ее возрасте никто уже не тютюшкал, сама на рынок ходила и обед готовила!

Труда тоже Варю успокоила. Варя зазвала ее по-соседски, высунувшись в окно, когда тетя Труда вышла вывешивать постельное белье. Во дворе она сушила только громоздкое постельное, а личную свою мелочь развешивала у себя на маленькой кухне. Все простынки-наволочки ее были тщательно помечены огромной красной буквой «Г», и не ярлыком обычным, как в прачечных, а собственноручно вышитым вензелем. Вензель этот занимал порядочное место на углу каждого предмета и аккуратно Трудой расправлялся, чтобы видели его издалека и знали: чужое, не трогать! Хотя никакого воровства во дворе не наблюдалось, и никто не зарился не то что на Трудины вензеля, а даже и на велосипеды, аккуратно выставленные за беседкой.

Пока Труда заканчивала свой развешивательный ритуал, Варя успела накрыть стол к чаю. Вода в чайнике призывно шумела, бабушкино райское прошлогоднее варенье лоснилось в хрустальной вазочке, а кусочки нарезанного советского сыра начинали привычно сохнуть, загибаясь. Наконец, вошла Труда и, сняв в прихожей пальто на ватине и загадочного цвета ботинки, прошла на кухню в заштопанных толстых носках и грузно села на диван. Ее халат с хризантемами хрустнул своей накрахмаленностью и порадовал яркостью, а не изнанкой, что объяснялось просто — был понедельник.

— Случилось чего? — Труда вопросительно глядела на Варю, подняв на нее вчерашние брови. — Где все?

— Игорь Сергеич на работе, Нина у себя, читает. Посоветоваться хотела по поводу Нинки, — Варя налила в Трудину большую чашку только что заваренный чай. — Переживаю за нее. За какие-то пару месяцев совсем другой стала, словно чужой ребенок у меня тут по квартире ходит.

— А что? Я ее видела третьего дня, ничего не заметила, — Труда налила чай в блюдце и звучно отхлебнула. — Неужели краснодарский? Больно вкусный для краснодарского-то!

— Нет, настоящий индийский, Игорьсергеичу подарили…

— Полезный человек в доме, полезный, раз такие солидные подарки получает и в семью несет, — с одобрением закивала Труда, наслаждаясь чаем. — Так что про Нинку-то?

— Да ничего особенного вроде, но стала скрытной, рассеянной какой-то, мрачной, не собой, что ли. Раньше щебетала, смеялась постоянно, а теперь и слова от нее не добьешься. Сидит целыми днями у себя в комнате в духоте, читает энциклопедию, все подряд, от А до Я. Да еще в темноте, как крот какой-то, окно открывать нельзя, занавески тоже, вампиренок просто.

Варя мешала чай ложкой, хотя он уже давно и подостыл.

— И что тебя волнует? Что девочка дома сидит, а не шлендрает по району со шпаной? — Труда аж отодвинула чашку с недопитым чаем. — Ты ж видишь, сколько к нам во двор этой гормональной прыщавой мелюзги приходит! А возраст почти один, ну, может, на два-три года постарше. Так я и окурки после них в беседке собирала, и бутылку из-под портвейна видела! И не только парни, девчонки с ними ходят! Малолетки совсем, а все туда же, в клуб по интересам! А интересы сама знаешь какие — сидят, портвешок сосут да лапаются! У девок сиськи еще в пути, а парням-то что — найдут бугорок, схватят и закатывают глазенки! И совершенно неразговороспособными делаются!

Труда взяла кусочек сыра и стала яростно жевать, подрагивая своим индюшачьим подбородком.

— Я тебе вот что скажу, дорогуша, если ребенок здоров, сидит дома и читает — это самое что ни на есть счастье и материнская гордость. От добра добра не ищут. Или ты хочешь с этим поспорить?

Все так, Варя со всем в душе соглашалась, но все-таки явно чувствовала скрытую причину такого резкого изменения в Нинином характере.

— Может, на нее наш с Вовкой развод так подействовал? Но ведь девочке главнее мать, так?

— Так-то оно так, конечно, но радости это ребенку точно не добавило. Сыр у тебя какой вкусный, неужели у нас на углу брала? Но не думаю, что это на характер так сильно могло повлиять. Может, позовешь ее чайку с нами попить, мы на нее и поглядим, — Труда уже доела наконец весь нарезанный сыр.