Девочка с Патриарших

Кроме него, вообще ничего не видно, лишь он, скрипка и сотни зрителей. И вот он резко разворачивается на каблуках, захватывает острым подбородком скрипку, взмахивает гривой и начинает играть свой двадцать четвертый каприс ля минор, самый сложный, почти невозможный. Он закрывает глаза, играет виртуозно, отчаянно и чересчур эмоционально, смычок летает в воздухе, слегка успевая прикасаться к струнам и извлекать удивительный звук.

Вдруг яркий луч другого прожектора падает на обычную железную кровать в глубине сцены, на которой спит девочка — спит немного неестественно, лежа на спине и свесив обе руки с кровати. На ней белая, как дым, шелковая ночная рубашка с длинным-предлинным шлейфом, который лежит у ног скрипача. А тот все играет, отдаваясь скрипке так, что даже неловко, так, словно продал душу дьяволу в обмен на свое музыкальное мастерство и словно только что подписал кровью все необходимые для этого документы в присутствии адвоката. Пальцы у скрипача длинные, тонкие и бледные, слишком подвижные, словно механические — пальцы самого Паганини. Вот снова взмах смычком, и легкая ткань шлейфа взлетает вместе с ним в воздух, зацепляется за смычок и с каждым взмахом начинает подниматься в воздух, создавая облако вокруг скрипача. Еще один взмах — и кровать с девочкой двигается с места, уменьшаясь в размерах с каждым кругом, который делает по сцене. И крутится, крутится в коконе из невесомой ткани, превращаясь в музыку и становясь почти прозрачной, пока, наконец, не исчезает совсем.

Он играл сейчас для нее одной — для той, которая свернулась там теплым комочком на пружинистой кровати! Хотел, чтобы услышала, поняла, хотел заинтересовать, привлечь ее внимание… Он чувствовал, что интересен, видел в глазах девочки огонек, любопытство и… вызов! Да, это был вызов именно ему, он только теперь это понял! Она звала его играть, и он стал размышлять, как сделать первый шаг.

Писальщик весь напрягся, заулыбался в предвкушении, чуть отодвинулся от холодной стены и прикрыл глаза. Затем схватил, найдя где-то в воздухе воображаемую скрипку, смычок и стал играть неслышимую музыку невидимым смычком. Волосы взлетали, когда он откидывал голову назад, и снова падали на лицо. Он упивался собой и музыкой, которую слышал только сам, но играл для дикарки, словно вызывая ее к себе этими бесшумными звуками.

Тот человек, в грезах на сцене, и тот, у стены в вонючем зассанном закутке, были в этот момент единым существом. Он не издавал ни звука — ни голосом, ни движениями, словно долго репетировал эту увертюру перед окном девочки с Патриарших. Играл уверенно, трогая именно те воздушные струны, которые было необходимо, и иногда страстно и широко взмахивая смычком.

А когда, наконец, он неслышно сыграл все, что задумал, и опустил смычок, то увидел, что весь воображаемый зал встал, хлопая ему. Все без исключения!

Польщенный скрипач склонился в глубоком поклоне, как это делали в старину — чуть присев и выставив ногу вперед, и белозубо улыбнулся, еще раз оглядев зал.

У каждого зрителя было его, Писальщика, лицо!

Но вот картинка перед глазами исчезла. Свет вырубился.

«Пора», — подумал возбужденный успехом Писальщик и, отделившись от стены, сделал шаг к Нининому окну.

Будильник прозвенел ровно в 7.30.

Нина открыла глаза и потянулась. Несколько минут поскрипела еще на кровати, все еще потягиваясь по-кошачьи, потом села и наконец полностью очнулась ото сна. «Как хорошо, что папка вчера посидел со мной, — подумала Нина. — Уснула быстро и поспала хорошо».

В комнате стояла непривычная прохлада, Нина поежилась и пошла мурашками. Сначала попыталась их смахнуть, словно прилипшие хлебные крошки, но из этого ничего не получилось, и она решила втереть их обратно в кожу.

Подошла к окну и отдернула шторы, чтобы закрыть форточку.

Окно было раскрыто настежь.

Нину насквозь прошил страх…

Прямо перед ее глазами, около кирпичной стены на покрытой мхом площадке, вкруг сидели все ее игрушки, которые обычно были выставлены на широком подоконнике в комнате и ни одна из них еще никогда эту комнату не покидала. В центре этого странного вече болтался на бельевой веревке подвешенный за шею и улыбающийся до ушей Буратино. Нина проследила глазами, не поднимая головы, куда был привязан конец веревки, но так и не увидела. Буратино слегка и как-то нехотя раскачивался, словно его только-только повесили, именно это Нину больше всего и напугало. Она стояла молча, не шевелясь, но внутри ее все кричало от ужаса. А Буратинка нехотя покачивался, улыбаясь во весь рот.

Нина стала глотать воздух, как брошенная на землю рыба, широко и некрасиво разевая рот, словно пытаясь громко-громко, но абсолютно беззвучно крикнуть. И вот, дернувшись всем телом и сделав какое-то неловкое резкое движение, она одним махом закрыла окно, защелкнула его на шпингалет и задернула занавески. Потом часто задышала, покрылась испариной и тоненько так, по-щенячьи, заскулила, то ли от страха, то ли не понимая, что делать дальше.

Мама, наверное, еще спала. Идти к ним с Игорьсергеичем в комнату совсем не хотелось — он не любил, когда Нина входила без спросу.

А спросить-то было не у кого, все еще спали.

Да и чего спрашивать?

Надо ли спасать Буратинку?

Конечно, надо! Она это и без Игорьсергеича знала.

Нина собралась с духом, перестала скулить, надела, подрагивая, свою коричневую форму с черным фартучком, взяла ключ и открыла дверь квартиры с таким безучастным лицом, словно уже простилась с жизнью. На лестничной площадке никого, утро было слишком ранним. Она медленно и опасливо, шаг за шагом, спустилась по лестнице к двери, которая вела во двор. Немного постояла перед ней, прислушиваясь, потом вздохнула и с силой пнула ее. Дверь с шумом открылась, и Нину осветило свежее утреннее солнце.

Во дворе было сонно и пусто. На всякий случай еще заглянула в арку и увидев, что и там никого, бросилась в свой закуток перед окном, чтобы спасти игрушки. Она остервенело дернула Буратинку, порвав веревку, на которой он висел, собрала одним махом всех остальных кукол и помчалась домой, захлебываясь страхом. Ей казалось, что тот, кто сделал это, все равно где-то рядом, что не ушел, притаился и смотрит, смотрит…

Нина влетела домой, еле удерживая в охапке всех своих кукол, бросила их на кровать и вынула из-под нее старый кожаный чемодан с щелкающими металлическими замочками. Потом резко бросила их всех туда, захлопнула крышку и громко защелкнула замочки, задвинув чемодан подальше ногой, чтобы даже и не видеть его. Продышавшись, стала быстро собираться в школу, решив, что поступила абсолютно правильно и очень, надо сказать, смело — не каждый бы отважился выйти один во двор, увидев такое.

В школе Нина сидела тихая и понурая, получила тройку по любимой литературе, совершенно не расстроившись, и даже Пашка не смог ее развеселить.

— Нинка, пошли гулять после уроков! Я такое место знаю! Тебе понравится!

— Не хочу, отстань, я домой пойду, — отрезала Нина.

— Да чего там тебе делать! Кто тебя там ждет? Пошли, часок погуляем, и пойдешь ты в свой дом! — не отставал Пашка.

— А что это за место такое особенное, которое ты знаешь? — заинтересовалась Нина.

— Увидишь! В соседнем с тобой дворе, идем покажу! Я там такое нарыл!

Нина повозила носком в пыли, начертив какую-то фигуру, выдержала положенную паузу и в конце концов решила согласиться.

Школа стояла в двух кварталах от ее дома на той же улице, пешком от силы пять-семь минут. Улица была зеленая, уютная, очень родная. Нинка с Пашкой знали каждый угол, каждый дом, каждого продавца в магазине, каждого ленивого кота в подъезде, каждую розочку на сохнущей соседской простыне — все было свое и давно знакомое. Не то чтобы они часто после школы вместе ходили домой, но дружили, списывали друг у друга, Пашка у Нинки русский и литературу, Нинка у Пашки арифметику. Часто лазали по чердакам и подвалам в поисках врагов народа и других чудес — Пашкин отец работал в органах, и это накладывало отпечаток на всю их семью.

— Тебе портфель понести? — вдруг спросил Пашка.

— Вот еще чего вздумал! — Нинка даже оторопела от такого неожиданного предложения.

— Ну и дура! — радостно отреагировал он и сделался пунцовым.

Они уже почти подошли к Нининому дому, но тут Пашка дернул Нину за руку и поволок в подворотню соседнего.

— Это здесь, — он повел ее в арку, потом направо вниз по грязной лесенке, ведущей в подвал.

— Я там такое видел! Тебе точно должно понравиться! — Пашка был в предвкушении.

Нинка только сейчас поняла, что эта лесенка вела в котельную, крыша которой выходила прямо под ее окно. Ей бы и в голову никогда не пришло спуститься сюда одной. Все знали, что это было владение дворника Марата, дядьки угрюмого и сурового, воевавшего в штрафбате. Он молча убирал, ругался по-татарски и насупленно на всех смотрел, словно оберегал свои владения не только от чужаков, но и от людей вообще. Марат признавал только одни следы на земле — следы от метлы. Он мел и мел все время — дорожки, землю под деревьями, остервенело махал метлой, выравнивая песок в песочнице, все приглаживал и утрамбовывал, разглаживал и затирал. Бубнил себе под нос, когда вдруг порядок этот на его земле нарушался или появлялись человечьи следы, хотя и понимал, а как людям не ходить? Никак. И снова брал метлу и шел мести, довольно зло оглядываясь и поругиваясь, словно выметал с чужими следами все свои беды и проблемы. К нему старались не обращаться, был он слишком диким и нелюдимым.

И вот теперь Пашка звал ее к нему в берлогу…

Нина сначала спустилась по ступенькам, совершенно по инерции, но потом резко остановилась и выдернула руку.

— Ты что, с ума сошел? Марат же нас придушит!

Нина на самом деле выглядела испуганной.

— Да ладно, не боись, мы на минутку, зато такое ты никогда не видела! Марата нет, он в это время в город уходит.

Пашка все же с опаской ткнул дверь в котельную, убедился, что она закрыта, и поднажал плечом на грязное засаленное окно рядом с кургузой дверью. Оно легко поддалось, видимо, не в первый раз раскрывшись с чуть слышным стариковским скрипом. Из черноты пахнуло застоявшимся неуютом, тоской и мокрым ржавым железом — Нинка даже отшатнулась, учуяв этот неожиданный запах. Но Пашка уже шмыгнул в темноту и зашипел оттуда:

— Нинка, лезь давай, чего застряла?

Нинка плюхнулась на подоконник, перекинула ноги в пустоту и, сделав по инерции несколько шагов, повернула на Пашкин голос за угол и оказалась в каком-то ватном черном пространстве, лишившись разом основных человеческих чувств, ослепнув от темноты и оглохнув от тишины. Запах мокрого железа стал здесь очень резким, и Нинка даже поморщилась.

— Пашка! — позвала она тихонько, словно опасаясь нарушить эту оглушающую тишину.

— Я выключатель ищу! Сейчас!

Пашка возился где-то за стеной и вел себя вполне по-хозяйски:

— Стой на месте! А то вляпаешься!

Нина и не собиралась никуда идти, страшно. Она вытаращила глаза, которые давно должны были привыкнуть к этой запредельной темноте, но никак не привыкали и неспособны были еще ничего различить. Нина протянула руки, чтобы ни на что не наткнуться, и в этот момент Пашка включил свет.

Прямо перед ней висела огромная настоящая лошадиная голова с широко открытыми черными глазами. Нина чуть не уткнулась в нее, раскинув руки, словно хотела ее обнять. Он неожиданности и страха она заорала так, что в соседних домах совершенно запросто могли полопаться все стекла.

— Нинка, ты что! Чего орешь?

Пашка засуетился вокруг. Нина с опаской огляделась. Подземная комната была большая и запущенная — похоже, в ней никто и никогда не убирался, да и зачем? Стенки были заставлены какими-то огромными фанерными щитами, старыми оконными рамами и трубами, весь пол был в окурках, скомканных бумажках и прочем мусоре, накопленном десятилетиями. Нина теперь уже намного спокойнее посмотрела на лошадиную голову, которая чуть покачивалась на огромном крюке, вделанном в потолок. Мертвые глаза печально глядели на девочку, огромные лошадиные ресницы так и застыли в удивлении и неестественно торчали в разные стороны. Под огромной головой на полу не было ни кровинки, и Нину это очень удивило: куда же делась кровь?

— Здорово, правда? Ты когда-нибудь видела такое?

Пашка выглядел жутко гордым:

— А в другой комнате огромная лошадиная ляжка лежит! Хочешь, покажу?

— А зачем это Марату? Откуда он такое берет?

У Нины было еще много вопросов.

— Ну он же татарин, а они коней едят и кумыс пьют, мне папа сказал, — гордо ответил Пашка.

— А где же он это достал?

Нина снова посмотрела на тусклые стеклянные глаза с ресницами.

— Зачем ему эта мертвая морда?

— Готовить, наверное, будет, он же странный дядька. Или шаманить, откуда я знаю…

Нина никак не могла сдвинуться с места. Какие чудеса происходили рядом с ее домом, а она о них даже не подозревала! Как можно было подумать, что практически за стеной ее комнаты висела эта грустная лошадиная голова! Нина чуть наклонилась, чтобы посмотреть на разрез. Она много раз видела подобные рисунки срезов у Брокгауза и Ефрона, но так чтоб на самом деле, еще никогда. «Ничего особенного, — подумала Нина, — совсем не страшно, мясо и кости, как на витрине магазина». Но запах был противный, тяжелый, застоявшийся, смертельный. Нина ничего про это еще не понимала, конечно, но какое-то человечье чутье, сидевшее где-то внутри, заставило отшатнуться.

— Пошли-ка отсюда, а то дворник придет и убьет, — почему-то сказала Нина, и голос ее прозвучал настолько убедительно, что Пашка сразу сник.

— Сейчас, только свет выключу.

Они проделали обратно весь путь через окно, аккуратно его закрыли, как заправские шпионы, стараясь не наследить. Пашка еще раз внимательно все осмотрел, чтобы не оставить ни единой улики. Нина поспешно вышла на улицу, зажмурившись от яркого солнца, и глубоко вздохнула, то ли радуясь, что Марат их не застукал, то ли просто наслаждаясь свежим воздухом после подземелья.

— Да-а-а, целое приключение! Какие дела у нас тут творятся! И как он эту башку так смог протащить, чтоб никто не заметил?

Нина все думала об этой одинокой голове и о самой коняшке, которой она когда-то принадлежала.

— Представляешь, шел, наверное, по улице с мешком, а из мешка текла кровища и оставляла за ним на асфальте след… А все думали, наверное, что он сумасшедший убийца и несет свою жертву, поэтому никто и не останавливал.

— Ну, если б я увидел, то точно бы остановил! — приосанился Пашка.

Они прошли под арку в Нинкин двор и сели в беседке. Здесь Нинка почувствовала себя намного спокойнее, чем на улице.

Осень выдалась сухая и теплая — такого давно не было, говорили местные. Пахло спелыми листьями и отцветшими цветами, двор оголился и увеличился в размерах. Листья пока лежали повсюду, никуда не желали улетать, а Марат не успел еще помахать метлой. Справа от ребят шелестело белье на веревке, совершенно закрывая обзор и Лелькин балкон, слева зияли чернотой открытые подъезды.

— Это уж точно, ты б такое не пропустил! — согласилась Нинка.

Во двор вошла женщина, вся белая и в белом, словно живая шахматная фигура.

— О, Михаловна пришла, — удивился Пашка, — давно ее видно не было!

— А у нее какое-то обострение случилось, мне мама сказала, она сначала в больнице лежала, потом долго еще сидела у себя взаперти. Только выходить стала.

Михаловна была местной сумасшедшей, совершенно не вредной и не опасной даже во время своих весенних и осенних обострений. Ее сумасшествие заключалось в том, что она всегда молча и загадочно улыбалась, будто знала какую-то очень большую тайну наравне с государственной, никогда не смотрела в глаза и всегда одевалась в белое. Ее окна на втором этаже, а жила она на лестничной площадке напротив Лельки, были занавешены белыми простынями, и в них никогда не гаснул свет. Лелька видела несколько раз ее прихожую — белый пол, белые стены, белые тапки и яркая одинокая лампочка на длинном шнуре, словно повесившаяся от всего этого тихого белого ужаса.

Сама Михаловна носила белые длинные мешковатые платья, сшитые, наверное, из тех же старых простыней, что и занавески на окнах, белые колготки, неизвестно где купленные, и белый, сильно затертый на локтях и заду, плащ. Туфли ее и летние босоножки тоже были белыми, а зимой она надевала бурки, кожаную коричневую часть которых раз и навсегда неровно вымазала белой масляной краской. Но сейчас она была не в бурках, а в белых мужских ботинках явно не своего размера. Ее седенькие волосы были собраны сзади широкой белой отглаженной лентой и крепко завязаны, а крупный бант кокетливо выглядывал из-под беловатого берета. В руке она крепко держала белую выстиранную авоську с обычным для нее набором белых продуктов: белый хлеб, кефир, макароны, яйца и творог — остальное, цветное, она, видимо, есть боялась. Да и желтки, скорей всего, выбрасывала.

— Здравствуйте, Михаловна! — поздоровалась Нинка.

Михаловна взглянула в ее сторону испуганными светло-серыми глазами и, не увидев, заспешила к своему подъезду.

— А зачем ты с ней здороваешься? — удивился Пашка, — она ж не разговаривает.

— Мама сказала, что она человек, ни в чем не виновата и плохого никому не сделала. Ну и поэтому к ней надо относиться по-человечески.

Михаловна прошлепала мимо них, смачно чавкая ботинками, и скрылась за дверью подъезда.

— Пашк, а ты секреты хранить умеешь? — помолчав, вдруг спросила Нинка.

— Конечно, я вообще могила, а че такое?

— Никому не расскажешь? — Она строго на него посмотрела.

— Нет, конечно! А ты че, влюбилась, что ли? В Ваську? Признавайся!