Девочка с Патриарших

— А я его редко вижу, он все время на работе. Мне особо не мешает. А ты ко мне точно не вернешься? И никогда уже не будешь сидеть со мной перед сном? И не будешь прогонять писающих дядек от моего окна?

Нина вцепилась в папу как дикий зверек, неловко, неудобно, совсем не по-человечьи, но крепко, не отдерешь. Неожиданно проснувшиеся дикие инстинкты потребовали срочной защиты, сиюминутной, безотлагательной, так необходимой для ее дальнейшего выживания. Она обхватила отца руками и ногами, сильно-сильно прижалась и уткнулась носом в родное, чуть пахнущее сигаретами ухо.

— Папка, мне так тебя не хватает. Очень-очень, — произнесла она, вдруг часто заморгала, глаза наполнились мокростью, и через минуту она безудержно и горько плакала, на этот раз беззвучно и обреченно.

Вечером Володя привел уже развеселившуюся и успокоившуюся дочку домой, в пустую квартиру. Мама Варя предупредила, что ее не будет, что они с Игорьсергеичем уйдут на чей-то важный юбилей, а ключи у Нинки есть.

Нина с папой замечательно нагулялись, наелись жестких шашлыков в маленьком парковом кафе, напились ситро, потом взяли по три шарика мороженого в красивых железных вазочках. С шашлыками выбора не было — только мясной, и то непонятно из какого мяса. Продавщица им шмякнула на тарелку по четыре маленьких и неровных обгорелых куска, присыпала сверху кольцами лука, чтобы закамуфлировать это убожество, выдала два куска белого хлеба и сказала напоследок:

— Горчица на столе! И не мусорьте мне тут!

Нина с папой переглянулись и дружно засмеялись, ища свободный столик с горчицей. Мясо было вполне съедобным — жестким, но съедобным и как-то очень быстро съеденным.

— А хочешь я научу тебя делать студенческое пирожное? — спросил папа Нинку и подмигнул.

— Как это? — удивилась Нина. Кроме хлеба и горчицы, на столе больше ничего не было.

Папа усмехнулся, взял кусок хлеба и густо намазал его горчицей и посолил. Потом нагорчичил и еще один.

— На, попробуй!

Нина взяла ломоть, покрутила его перед собой, внимательно рассмотрев, понюхала и положила на тарелку. Странное это было сочетание, хлеб с горчицей. Так-то она горчицу ела, конечно, но с сосисками, например, или с бабушкиным холодцом, а чтоб вот так отдельно, как еду, чтоб на хлеб намазывать, такого еще не приходилось.

— А почему пирожное? Она ж несладкая! Сейчас же во рту начнет жечь!

— Ты попробуй! Не понравится — выплюнешь! — разрешил папа. — Когда я учился, для нас это было роскошью! Нечасто удавалось хлеб с горчицей раздобыть. Время же послевоенное было. Ну не совсем послевоенное, лет пятнадцать назад, но с едой тогда непросто было. Вот мы и придумывали всякое. Ну откуси хоть кусочек! Не понравится — я доем!

Нина взяла неприглядный бутерброд и, чуть поморщившись, боязливо откусила. Скорчила рожицу, но распробовала и закивала головой.

— Ну как? Не страшно? — весело спросил папа, уминая свой кусок. — Мне оставишь?

— Вкусно! Не дам тебе! Я мясом не наелась! Буду есть твое студенческое пирожное!

Потом они долго выбирали десерт. Выбор был большой: сливочное мороженое с вишневым вареньем и сливочное мороженое с кизиловым вареньем. Нине нравились оба варенья. Наконец взяли два разных, и папа разрешил соскрести свое кизиловое в Нинину вишневую порцию. Нина взяла, конечно, не все, папа ведь тоже сладкое любил.

Наевшись, еще пошли гулять по парку, постояли в очереди на колесо обозрения — там всегда были очереди, все хотели взглянуть на Москву с птичьего полета, а как иначе это сделать? Медленно ползли в кабинке вверх, поднимаясь над людьми, машинами, деревьями, вот уже и речка по-вечернему заблестела почти под ногами, и Крымский мост вдали показался, и дух у Нинки перехватило от такой-то красоты неимоверной. А когда оказались на самой верхотуре, то Нинка даже подумала, что если они с папой застряли бы здесь — ну, колесо бы заело или механик отошел бы на полчаса, — то это Нинку только бы обрадовало! Она все бы внимательно рассмотрела с такой орлиной высоты, повернулась бы во все стороны, изучила бы каждый уголок парка и расположение лотков с мороженым. Жаль только, что невозможно было бы понаблюдать, что за речкой во дворах происходит, слишком далеко все-таки.

Но колесо работало исправно, и механик никуда не ушел. Сделав несколько оборотов, вежливый дядька отпер дверь кабинки и выпустил папу с Ниной.

Был уже вечер, оба они устали. Когда ехали обратно на Патриаршие, Нина загрустила.

— Нинок, так хорошо побродили сегодня, почему ты не рада? — папа прижал дочку к себе.

— Не хочу домой… Мне там без тебя плохо…

— Понимаю, малыш, мне тоже очень без тебя плохо. Но ты ведь большая и все должна понимать. Мы с мамой вместе уже не будем, так сложилось. Но мы тебя очень любим, ты единственная наша дочка. Мне тоже не хочется тебя оставлять, но ничего не поделаешь. Давай, как придем, я посижу с тобой, пока не уснешь, договорились?

Нина так обрадовалась, словно это было самым важным событием за весь насыщенный день — папа уложит ее спать! Это счастье не шло в сравнение ни с колесом обозрения, ни с пахнущим бензином Платоном Ковбасой, ни даже с мороженым с двумя вареньями!

Запах в квартире застоялся, словно тут и не жил никто. Папа прошел на кухню и распахнул окно. Теплый осенний тягучий воздух нехотя проникал в квартиру, вытесняя застарелый. А вместе и с воздухом проникали приглушенные звуки Трудиного радио.

— Надо проветривать, Нинок! Смотри, как плесенью пахнет! Это же вредно для здоровья. Ты как приходишь домой, сразу открывай окна, ладно?

Папа включил газ, налил из-под крана воду в чайник и поставил кипятиться.

— Сейчас чайку попьем и пойдем укладываться, хорошо, малыш?

— Посиди только со мной подольше… Ну пожалуйста… Подожди, пока я засну, ладно? Я не люблю засыпать, мне страшно одной…

— Ты же уже большая девочка, чего тебе бояться?

Папа улыбнулся и потрепал дочку по голове.

«Ну вот, опять, — подумала Нина. — Ты же уже большая девочка, чего тебе бояться — как будто большие никогда ничего не боятся». Но признаваться в своих страхах Нине почему-то сразу расхотелось. Наверное, взрослые сами должны решать свои проблемы, Нина часто слышала это от Игорьсергеича. И если уже все считают, что она большая, значит, надо большой и оставаться.

— Ладно, папка, давай чай пить!

Нина поставила на стол чашки с блюдцами и красную пузатую сахарницу в белый горошек. Потом залезла на стул и достала с верхней полки буфета конфетницу с тремя вафлями. Еще подумала немного и пошла к холодильнику, который одиноко, но гордо стоял в прихожей, несомненно, осознавая свое величие. Холодильник был новый, белый и блестящий, словно отполированный, с красиво написанным названием «ЗИС-Москва». У него была замечательная ручка-дергалка, железная, мощная, как где-нибудь на большом корабле в капитанскую каюту, так Нине казалось. Она всегда первой бежала доставать продукты — она полюбила эту ручку-дергалку, но Игорьсергеич ее ругал, ведь это он купил холодильник.

— Варенька, ты как мама скажи девочке, чтоб она не дергала ручку у холодильника! Только по необходимости! И чтоб не держала дверцу открытой! Он стоил мне бешеных денег, это новая модель, еще ни у кого такой нет, и ты, конечно же, не хочешь, чтобы он сразу сломался. Надо было мне с ключом купить — эх, я не подумал. Обязательно скажи девочке!

«Он это говорил маме, а смотрел на меня, — вспоминала Нина. — Неужели не мог сказать прямо? Что я, совсем маленькая, что ли?» Но холодильник был действительно прекрасен, даже если бы был пуст. Но Нина знала, что там лежала колбаса, хотя и не докторская, которую Нина больше всего любила, а любительская, с кругляшками белого противного жира. Нина дернула капитанскую ручку, вынула колбасу, смачно хлопнула холодильной дверцей и притащила добычу папе.

— Зачем, малышка, не надо, это ж мама для вас купила. Вдруг не хватит?

— Ну ты ж так редко у меня бываешь, я хочу тебя угостить!

Нина вытащила огромный нож и, пыхтя, стала резать колбасу. Ровными получились три первых кусочка, остальные по половинкам — нож все время съезжал и не слушался. Потом аккуратно разложила колбасу на тарелке, сначала неудачные половинки, а сверху закамуфлировала теми первыми ровными кругляшками.

— Вот!

— Какая же ты хозяйственная! Спасибо, малышка! Как пахнет! Мне сразу и есть захотелось!

Папа запустил целую колбасину себе в рот, а Нина стала тщательно, ножом и вилкой, выковыривать из своего кусочка ненавистные белые жиринки.

— Да оставь немного, это ж вкусно! — Папа принялся уже за второй кусок, а Нина продолжала препарировать свой.

— Нет, я люблю докторскую! А жир ненавижу! И сало ненавижу! А Игорьсергеич все время сало ест! Это ж противно! Оно скользкое и мерзкое, как внутренности у гусеницы! Гадость!

Нина закончила, наконец, издевательство над колбасой и посмотрела через дырки на папу:

— Смотри, дуршлаг!

— Сама ты дуршлаг! Ешь давай! И спать.

Нина убирала со стола, с опаской поглядывая на отца: а вдруг он сейчас забудет обещания, быстренько засобирается, уйдет и ей придется укладываться самой?

— Ты не уйдешь, пока я схожу в ванную? Подождешь?

— Конечно, хоть и засиделся тут уже. Уложу, только сказки читать не буду, ладно? Так с тобой посижу.

Нина подскочила к отцу и крепко его обняла.

— Папка, как я рада, что ты у меня есть!

Нина взяла папу за руку, закрыла глаза и стала мечтать о том, чтобы быстрее уснуть. Вечер был поздним, тихим, каким-то неподвижным. Папа не стал читать, а начал рассказывать сказку с продолжением, которую они вместе придумали много лет назад. Это были приключения маленькой девочки-феи Крошки, почти Дюймовочки, милой, заботливой, с крошечными крылышками и очень доброй, которая всем-всем помогала. Но поскольку она была очень махонькой, никто не понимал, почему вдруг так хорошо и спокойно стало жить: детишки сразу засыпали и крепко спали по ночам (это Крошка нашептывала им сказки и успокаивала ночью), собачка, которая только и знала, что чесаться, теперь важно охраняет дверь (это Крошка созвала всех собачьих блох на государственный совет и дала им повышение — поселила их на шкуру злого волка в лесу), а бабушка, у которой всегда убегало молоко, теперь перестала волноваться (Крошка махала крылышками, и молоко не поднималось). Каждую сказку папа и дочь сочиняли вместе. Папа начинал, Нина давала сонные указания, несколько раз обычно поправляла папу — нет, Крошка полетела не в лес, а на озеро, давай сказку про рыбок! Потом указания и поправки становились все реже и глуше, пока наконец, Нина не засыпала.

На этот раз у Нины была особенная просьба:

— Папка, давай сегодня пусть Крошка будет у нас во дворе, такая сказка про нас. Чтоб она жила около моего окошка и меня стерегла. И все, и пусть никуда не улетает…

— Давай так, — согласился папа. — Пусть стережет, это хорошо…

И начал, взяв Нину крепко за руку:

— В одном московском дворе жила-была маленькая фея, и звали ее Крошка. Она была такой маленькой, что спичечный коробок казался ей огромным шкафом, цветочный горшок с фиалками — лесом, а наполненная водой ванна — Тихим океаном…

Папа говорил усталым голосом, все глуше и глуше, прислушиваясь к Нининому дыханию. Вот она уже засопела и смешно по-собачьи дернула ногой.

— Спи, моя девочка, — сказал папа, поцеловал дочку, и выключил настольную лампу. Потом подошел к окну и раскрыл его — он не волновался, решетка и крошка-фея должны были оберегать Нинин сон. Задернув занавески, на цыпочках вышел из комнаты, а через минуту и из квартиры, плотно закрыв дверь и убедившись, что щелкнул замок.

Писальщик сидел в беседке, его и видно не было. Он проследил, как в Нининой комнате погас свет, еще немного послушал радио, которое пело откуда-то сверху детским высоким голосом Тамары Миансаровой про оранжевое небо, и бесстрашно вышел на свет. Потом исчез в арке и через пару минут появился оттуда, словно кто-то другой, незаметно проскользнул мимо окон Нининой квартиры и поднялся на возвышение около ее спальни. Окна были не заперты, он ткнул тихонько обе створки, и они, жалобно скрипнув, раскрылись. Писальщик улыбнулся, сделал шаг назад к скользкой и заросшей мхом стенке, оперся на нее, трогая длинными бледными пальцами шероховатые кирпичи, и заулыбался еще шире. Глядя на распахнутое окно с задернутыми шторами, он представил себя в театре: вот он сидит в красно-бархатной золоченой ложе, красивый, загадочный, с биноклем, посматривая вверх на ярусы, а вокруг нарядные дамы в декольте, запах дорогих духов, женский смех, шелест одежды. Музыканты в оркестровой яме настраивают инструменты, и вот все, наконец, замолкает. Писальщик от нетерпения даже встряхнул головой, закрыл глаза и улыбнулся куда-то в небо, обнажив неестественно ровные поблескивающие зубы.

И вот раздались аплодисменты — вышел дирижер. Он невидимо проскользнул мимо музыкантов, взошел на свой постамент и повернулся к публике лицом, лицом Писальщика. Волосы до плеч, черные, прямые, на пробор, высокий белый ворот с отогнутыми уголками, шикарный фрак и изящная волшебная палочка. Ослепительно улыбнулся, окинул влажными блестящими глазами зал, картинно поклонился, встряхнул гривой и взмахнул рукой.

Восхитительные фантазии были резко прерваны — во двор вошел вконец пьяный Миша, вернее, впал, расслабившись, словно опасный путь по вражеской территории был только что с трудом преодолен, а в тылу его уже никто не тронет. Писальщик нахмурился, но не пошевелился. Миша крякнул и попытался встать на четвереньки, чтобы еще ближе подползти к родному дому. Но силы на этот раз были рассчитаны не слишком точно: улица, двор и вот он, подъезд, но все — он иссяк. Писальщик бесстрастно смотрел на возящегося в пыли Мишу, который бурчал какую-то мелодию и заземлял его восхитительные фантазии. Воображаемая сцена мигом улетучилась, перед ним зияло окно с чуть подрагивавшими на сквозняке полосатыми занавесками, но прогонять свои видения совершенно не хотелось. Он решил получить сегодня удовольствие в полной мере и даже не двинулся с места, несмотря на не вовремя приползшего алкаша. Хотя в другой раз незаметно бы ушел, исчез, растаял.

Писальщик стоял, тесно прижавшись к старой стене, словно слившись с ней и став ее частью, почувствовав на мгновение, что на плечах начал пробиваться мох, который мягко выстилал часть кирпичной кладки. Спина стала ощущать прохладную влагу. Писальщик глубоко вдыхал воздух, задерживая его в легких, пытаясь различить чудесные запахи вокруг. Пахло сыростью, мокрыми листьями, плесенью, неподвижностью и девочкой. Писальщику не хотелось отвлекаться, но Миша вдруг звонко, по-пионерски, икнул и закричал:

— Лиза, Лиза, душечка, возьми меня! — вложив в этот трубный призыв все свои скудные молодецкие силы, и сразу смешно басом забомкал:

Вече-е-е-рний звон, бом-бом!Вече-е-е-е-рний зво-о-он!Как мно-о-о-го ду-у-у-ум наводит о-о-он…

Писальщик поморщился, но продолжал стоять как вкопанный: нельзя было допустить, чтобы какая-то несуразица нарушила вечер, который так чудесно начинался.

Миша все бомкал и бомкал, умастившись в пыли и смешно вытягивая губы трубочкой. Но тут хлопнула подъездная дверь, и раздался громогласный крик, перекрывший в момент Мишино бомкание:

— Ты что, вконец с мозгами поссорился?

Лизавета была крупна и напориста. Имя это ей категорически не шло, она должна была бы родиться Варварой или Фросей на худой конец. Фартук, надетый на веселый халат, был мокрым на объемном животе — Лизавета стирала в тот момент, когда со двора послышалась песня про вечерний звон, бросила белье, пошла вынести мусор, а заодно подобрать и мужа. Она взяла его за шкирку и приподняла сильной рукой. Но муж глухо бомкал и никак не мог остановиться, глядя на свою супружницу слюнявым взглядом.

— Эх, не того калибра взяла мужика, права была мать, царствие ей небесное! Не того калибра! Надо было за Генку выходить! Подполковницей уже точно была бы!

Она вертела бомкающего Мишу в руках, словно пыталась разобраться, что это такое и зачем оно ей вообще нужно.

— Развестись, что ли, с тобой на хер? — спросила она как бы в воздух, понимая, что вопрос этот скорее риторический.

Миша вдруг перестал бомкать, осознанно на нее посмотрел и четко спросил:

— А как же ты без меня?

И вдруг заплакал грязными крупными пьяными слезами.

Писальщику было не впервой присутствовать при семейной драме, и он наслаждался чужими страстями, терпеливо ожидая своего часа. Он повернул голову и стал наблюдать из темноты за крупной женщиной в халате с пьяным обмылком, который покряхтывал и повизгивал в ее руках, как щенок.

— Эх, Михаил, стал бы ты обратно человеком, я б тебе утятинку приготовила с картошечкой под сливкою и грибом, но нет, не дождешься ты моего семейного рецепта. Да перестань ты бомкать-то, наконец, урод!

Лизавета загребла его за шкирняк и поперла домой, как раньше доисторические люди тащили в пещеру добычу, волоча по земле. Мишины ноги скребли и хлюпали по грязи, оставляя глубокие неровные борозды.

— А нам не надо девятьсо-о-о-о-от! Два по двести и пятьсо-о-от! — перестав бомкать, вдруг что есть силы заголосил Миша в попытке хотя бы голосом зацепиться за дворовую свободу.

— Цыть, ты, математик хуев, — прорычала супружница, заволакивая тело в подъезд.

Писальщик заслушался разговором прелестных собеседников, но все же мечтал, чтобы они поскорее исчезли — пора было возвращаться к собственному спектаклю. Голоса во дворе стихли, и он погрузился в свои музыкальные грезы.

В театре мягко гаснет свет, торжественно начинает разъезжаться тяжелый пыльный занавес, который обнажает сцену целиком только уже в кромешной черноте, и чувствуется лишь слабый полуживой кулисный сквознячок, прошивающий зрителей на первых рядах партера.

Вот сверху выстреливает прожектор, нацелившись прямо на середину, и обливает светом фигуру скрипача в длинном черном плаще. Он стоит спиной, черные блестящие волосы падают на плечи, скрипка в левой руке — он поднял ее чуть выше головы, держа корпус на ладони, смычок в правой.

Это сам Паганини.