Девочка с Патриарших

Как только Нинка вернулась в Москву перед самым сентябрем, то сразу напросилась с папой в лес, снова взяла с собой лопатку и взрыла, как маленький кабанчик, довольно обширную территорию. И тоже впустую. Папа спросил тогда, что за клад она ищет. Нина объяснила: корень, похожий на человечка. Потом это вроде как забылось, но вдруг в одну из встреч папа принес Нине то, о чем она так мечтала, — маленький корешок с ручками и ножками, похожий на человечка.

— Ты у меня настоящий волшебник! — закричала тогда Нина. — Это корень мандрагоры?

— Нет, малышка, но почти, — смутился папа. — Это корень женьшеня, мне его с Дальнего Востока из экспедиции привезли. Будем надеяться, он тебе подойдет!

Нина тогда остро ощутила счастье! Оно окатило ее с ног до головы, и Нина даже не совсем поняла, что это за прекрасное ощущение. Словно ее окунули куда-то с головой, но это была не вода, нет, а плотный воздух, густо пахнущий морем и солнцем, папой и мамой на том далеком пляже, куда они давным-давно все вместе уехали на лето. Это счастье было абсолютно осязаемо и, казалось, даже немного подтекало. Нинка тогда даже огляделась, чтобы понять, поменялось ли что-то вокруг. Но нет — все было сухо, перед ней стоял улыбающийся папка, а в руке она держала маленький смешной белесый корешок с ручками и ножками. Только без головы.

В тот же день Нина заложила корешок в хорошо вымытую бутылку из-под кефира и залила молоком, взбитым с медом. Бутылку поставила себе под кровать, ей показалось, что человечки должны рождаться в темноте. Ночью она почти не спала, ей казалось, что гомункулус, как только превратится из корня в человечка, может захлебнуться, и Нина была начеку, чтобы оказать ему первую помощь и сделать при необходимости искусственное дыхание. Она все время свешивала голову и светила под кровать фонариком. Но нет, никаких видимых изменений в бутылке не происходило. Днем она вынимала бутылку на свет, взбалтывала содержимое и ждала, может, что-то зашевелится. Однажды ей показалось, что там есть какое-то движение, но нет, просто молоко уже забродило и запузырилось, а через несколько дней откровенно завоняло. Нинка решила поменять раствор, залила в бутыль новое свежекупленное молоко, хорошенько взбодрила его с медом и, промыв корешок, который, надо сказать, за это время распух, размяк и заслюнявился, запустила в уже привычную среду. Но гомункулус никак не появлялся, что-то не срасталось. В конце концов через месяц после экспериментов по выращиванию волшебного человечка Нина поняла, что опыт не удался.

Никто об этом опыте, наверное, и не узнал, лишь Игорьсергеич все время морщил нос, принюхиваясь:

— Чаровница, чем у нас пахнет? Я не пойму, у нас в квартире появился какой-то посторонний запах!

Варя тоже глубоко вдыхала, направлялась куда-то за запахом в коридор, снова втягивала воздух и говорила:

— Думаю, кто-то из соседей завел кошку. Или тянет из Нинкиного окна с улицы.

На этом обычно экспертиза заканчивалась.

А потом Нина вылила протухший раствор, вынула из бутылки корешок, и вопрос о запахе растворился в воздухе сам собой. И так и осталась одна, без гомункулуса. А как же ей хотелось иметь защиту!.. Особенно вечерами, когда она, не включая свет в комнате, пробиралась к окошку и ловким движением, стараясь не смотреть за окно — она уже научилась! — задергивала занавески так, чтобы не оставалось ни одной щелочки.

Почти в конце сентября липины листья вдруг массово опали и превратили намокшую вытоптанную землю в удивительно мягкий солнечный ковер с бронзовым отливом. Часть листьев каким-то чудом долетела до Нининого окна, прилепилась к стеклу аляповатым узором и неровно раскидалась по закоулку. Да и старый опытный сорняк, воспользовавшись случаем, прихорошился, украсился желтыми листочками и стал похож на маленькую новогоднюю елочку в игрушках. Картина за окном тоже чуть изменилась в лучшую сторону — посвежела, что ли, повеселела благодаря липовым листьям, закрывшим, наконец, расползающийся из года в год вечно живой мох. Нина любила это быстрое, почти несуществующее время желтых листьев. Ведь меньше чем через неделю, ну пусть через десять дней, они начинали темнеть, мрачнеть и склеиваться, превращаясь в склизкую серую подстилку, и тогда смотреть в окно уже не хотелось. А пока она подходила к форточке и втягивала по-собачьи носом воздух, наслаждаясь, как сладко пахнет свежеупавшими листочками, и радовалась, как нарядно выглядит выстланный ярко-желтым пол.

Именно в это желтое время Он пришел снова.

Мама с Игорьсергеичем в тот вечер ушли в театр — они по вечерам все время куда-то уходили, даже намного чаще, чем это было с папой. Нина театр не любила — там всегда кривлялись и очень громко орали. А мама любила. Время было шумное, зазывное, и каждый поход на спектакль к знакомым артистам обычно заканчивался последующими возлияниями у кого-то в гостях. Хотя часто даже не было известно, кто приглашал — просто назывался адрес, и все знакомые и малознакомые после спектакля туда и шли. По дороге покупали в ресторане портвейн или еще что и «заваливались» в гости, как любил называть это Игорьсергеич. Иногда гуляли и до утра. А Нина почти всегда засыпала одна, привыкшая к одинокой девичьей жизни.

Она вяло прошла одиноким дозором по квартире, проверила, хорошо ли выключен газ, дотронувшись до газового ключа на трубе, как это делала мама, подергала ручку входной двери и поплелась к себе в комнату, поглаживая по дороге Брокгауза и Ефрона.

— Спокойной ночи вам, я пошла, — сообщила Нина энциклопедии.

— И тебе, Нинка, — ответила она сама себе писклявым мальчишечьим голосом.

Занавески в ее комнате были не до конца задернуты, и через легкую кружевную тюлевую занавеску (бабушка смешно называла ее «тюля» — у нее была точно такая же) проглядывал свет дворового фонаря. «Хоть не кромешная тьма», — подумала Нина, накрываясь одеялом. Чтобы побыстрее заснуть, надо было подумать о чем-то очень хорошем — о щенке, например, который забрался бы с ней на кровать, а Нина бы его не пускала, у собаки ведь должно быть свое отдельное место. Нина представила, как собачонок пытается к ней запрыгнуть на высокую пружинистую кровать, как у него это не получается, и тогда щенок, схватив за уголок одеяла, начинает тащить, а Нина держит крепко-крепко. Потом он утихомиривается, укладывается под скрипучим матрасом и, тяжело вздохнув, кладет, наконец, свою большую умную голову на лапы. Нина разулыбалась и начала уже тихонько проваливаться в сон под тихое журчание еле слышного Трудиного радио. Радио было далеко-далеко, словно в другой стране, и что-то напевало приятным голосом не то дяди, не то тети, Нина не могла различить ни одного слова, просто это был чуть заметный фон для сна — других звуков во дворе и не слышалось. Потом повернулась на другой бок, хорошенько подоткнула под себя одеяло, чтоб оно не свешивалось, и глубоко, по-бабьи, вздохнула.

В тот же миг, на выдохе, она каким-то первобытным чутьем уловила чуть заметное движение ветерка в комнате, словно мимо головы пролетела осенняя сонная муха. Нина вздрогнула, обернулась и захлебнулась вздохом.

Из открытой форточки, уткнувшись в тюль, медленно и хищно выползало длинное ядовитое жало, найдя путь меж плотных занавесок. Ткань острым углом выдвигалась все дальше и дальше от окна, заняв уже полкомнаты, и направлялась к кровати, где застыла девочка.

Нина лежала с широко раскрытыми глазами и от ужаса не могла даже крикнуть — она и дышать не могла, ей никак нельзя было сейчас дышать! Она это точно знала! Воздух распирал ее легкие, рвался наружу, но Нина держалась из последних сил, сдерживая его внутри и заталкивая подальше вглубь. Каждый вздох — это громко, судорожно думала она. Животные слышат лучше человека, а у насекомых, может, слух даже еще острее. Она же не зря читала энциклопедию… Ей казалось, что жало это могло принадлежать какому-то насекомому, о котором еще даже не подозревали всезнающие Брокгауз и Ефрон — существу гигантскому, голодному, с вечно ворочающимися челюстями и длинными жесткими блестящими волосинами на протяженных черных ногах.

«Наверное, это паук», — подумала Нина. Она очень боялась пауков с самого раннего детства. Папа однажды показал ей безобидного паучишку под лупой, и она тогда внимательно его разглядела. А разглядев, зарыдала, что на земле живут такие волосатые страшилища с жуткими глазами и что они не вымерли все вместе с мамонтами, а дожили до наших дней. Нину тогда успокоили, но страх пауков остался.

Вот и сейчас, наверное, один из этих ископаемых гигантов стоял на расстоянии всего нескольких метров от Нины, и только обычное окно разделяло их. Этот паук вылезал по ночам из норы, а под утро зарывался обратно под землю или уползал куда-нибудь в тоннель метро, скрываясь от людей и яркого солнечного света

«Надо закрыть глаза, надо закрыть глаза», — давала себе команду девочка, но в ее глазах словно торчало по спичке, сдерживая веки и не разрешая им зажмуриться. Девичье сердечко билось громко и быстро, Нина испугалась, что этот живой сердешный звук может услышаться наружи. Она безотрывно смотрела на длинное жало, замершее посреди комнаты и угадывающееся сквозь тонкий, как паутина, тюль, и краем глаза заметила, как за окошком двинулась черная тень, полностью закрыв на мгновение скудный дворовый фонарь. Потом она услышала, как ее тихо позвали. Голос доносился из форточки, но, казалось, был совсем рядом, словно кто-то шептал ей на ухо:

— Ни-и-и-на-а-а…. Ни-и-и-на-а-а-а-а… Малы-ы-ы-ы-ы-ш-ш-ш-ш-ш…

Голос с придыханием, тихий и завораживающий, уже знакомый. Сердчишко бешено заколотилось, пытаясь достучаться до своей хозяйки. По девочке прошла судорога, словно ее мощно ударило током. Она вцепилась в одеяло, зажевав кусок его, чтоб не закричать, затряслась вся мелким бесом и, скорчив рожицу, как грудничок перед кормежкой, обмочилась, беззвучно заплакав…

Она точно знала, она была просто уверена, что за окном стоит огромный паук с головой того дядьки, с мелкими злыми глазками, жадный и не знающий пощады, который разузнал, что взрослых нет дома и самое время поживиться молодой кровушкой. Нина еще сильнее вжалась в теплую лужу под собой, вспомнив некстати картинку из энциклопедии про камбалу, которая зарывалась в песчаное дно, чтоб ее не заметили. Она была готова, что паучье жало вот-вот уткнется ей в бок, проткнет насквозь и утащит в форточку. Нину заколотило еще сильнее, она выдернула изо рта одеяло и заорала:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!!!!

Жало дернулось и попятилось. Но Нина этого не увидела — она вконец расплакалась, всхлипывая и размазывая по щекам сопли и слезы. Она первый раз плакала так яростно и самозабвенно, пытаясь выплакать весь этот ужас, смыть горючими слезами, прогнать, забыть. Она все рыдала и рыдала, а потом, устав сотрясаться и совершенно обессилев, стала просто тихонько выть. Но на вой сил тоже не оставалось — слышались лишь редкие всхлипывания. Глаза ее закрывались, веки тяжелели, и у нее уже не получалось отделить сон от яви. Девочка так и заснула на мокрой пахучей простыне и подушке, пропитанной горячими солеными слезами, заснула, спасаясь от страшного, поджидающего ее у окошка человека-паука или кто это там был.

Писальщик, стоящий у низкого Нининого окошка, улыбнулся, услышав жуткий девочкин крик, а затем вой. Он стал вытягивать из форточки длиннющую голую ветку, которая только что так удачно исполнила какую-то страшную неведомую ему роль. «Почему же малышка так перепугалась?» — подумал мужчина. Он отбросил черную прядь со лба, пристроил хворостину у стены и подошел вплотную к форточке. Закрыл глаза и, чуть наклонившись, стал внюхиваться в аромат, который исходил оттуда, из комнаты, стараясь вовсю насладиться и звуками, и запахами. Он хищно повел носом и слегка оскалился, уловив прелый солоноватый запах мочи и услышав шорох с тихим приглушенным повизгиванием, словно где-то в углу на старой лежалой подстилке проснулись и завозились обделанные щенки. Чуть подавшись вперед, он приоткрыл тяжелую занавеску, чтобы по-гурмански вкусить детские запахи — они были красивыми и многослойными, и каждый, чуть соприкасаясь с другим, раскрывался, как настоящий бутон. О, какие это были изысканные духи — скорее не духи, а сама похоть, укутанная в облако сладчайших благоуханий! Запах детской мочи, конечно, перебивал все остальные — он, как показалось мужчине, чуть отдавал клейкими соцветиями тополя, слегка солоновато-сладкими, и лежал в основе целой пирамиды из ароматов.

Чуть глубже втянув воздух в легкие и прогнав его по всем витиеватым рецепторам, он ощутил ноту сердца — так сказать, главную тему аромата комнаты, где уже спала, отключившись, Нина. Это был запах стойкого страха. Он тяжело нависал над остальными, был почти осязаемым и успел пропитать все вокруг, забивая основной дух. Запах человечьего страха, накопленный за всю историю существования людей кровью, генами, веками и чем там еще, запах страха, как если бы он существовал вообще, ворвался в ноздри тончайшим шлейфом и дрожью прошел по всему телу Писальщика.

Мужчина снова оскалился, узнав его, приоткрыл влажные глаза и посмотрел в комнату. Девочки видно не было, просто в левом углу на железной кровати лежала небольшая одеяльная горка в меленький цветочек, которая закрывала Нину с ног до головы, прятала ото всех. Вот ты где, малышка, еще шире улыбнулся Писальщик. Он снова прикрыл веки и продолжил, как великий парфюмер, раскладывать запахи по нотам. После основы и ноты сердца шли верхние ноты, самые быстро улетучивающиеся компоненты, которые обычно испаряются первыми, стоит лишь открыть флакон. Это были теплые слезы, решил мужчина, которым и верить-то никак нельзя.

«Девичьи слезы» — так бы он мог назвать эти духи.

Писальщик снова ухмыльнулся. Было уже поздно, двор совершенно почернел, а ветка липы махала на ветру перед фонарем, то совершенно закрывая свет, то ослепляя все вокруг. До Писальщика свет почти не доходил — он стоял черный, как тень, уверенно сливаясь с темнотой тупика. Он чуть оторвал лицо от решетки — оно никак не пролезало, хотя, казалось, еще чуть-чуть и получилось бы, — обернулся для верности и снова слился с решеткой, жадно улыбаясь в предвкушении своей тихой плотской радости. Потом, отодвинув полу черного плаща, нашел в штанах то, что искал, завозился и сдавленно охнул, закатив глаза…

Утром в комнату вошла мама Варя, весело о чем-то воркуя. Пробило десять, и Нина должна была давно встать, пусть даже в воскресенье, она всегда вставала чуть свет.

— Малыш, ты как у меня? — появившись на пороге, спросила мама и вдруг поморщилась, узнав запах.

— Что случилось? Ты описалась? Как так?

Она подошла к окну и одним движением отдернула занавески, которые с радостью разъехались в обе стороны, нагло обнажив красную замшелую кирпичную стену перед окном. Потом дернула шпингалет и яростно распахнула окно, чтобы выветрить въевшийся в комнату запах немытого сортира. Секунду постояла у окна и села на край кровати. Нина никак не отреагировала. Мама принялась тормошить дочку, но та все никак не могла сбросить с себя сон, хотя ей казалось, что она уже давно открыла глаза, что рядом с ней сидит мама и о чем-то громко спрашивает, а сзади из окошка к ней бесшумно и жутко направляется жало, целясь прямо в голову. Мама не видит этого, не слышит, не чувствует, она же сидит спиной, ей совершенно не страшно! Она улыбается, а Нина физически умирает от страха, ее желудок сводит, и вся она покрывается клейкой холодной испариной, опять переживая ночной ужас…

— Мама! Нагнись! Мамочка-а-а-а-а-а!

Нина резко села на кровати, широко открыла глаза и теперь уже совершенно проснулась, словно и не спала все эти часы мертвым сном. Она вцепилась в мать и снова затряслась мелкой ночной дрожью, которая, доходя до материнского тела, совершенно в нем растворялась.

— Что случилось, малыш, тебе что-то приснилось? — тревожно спросила мама, крепко обняв Нину.

Нина потихоньку успокаивалась, вздрагивая, уткнувшись маме в мягкую родную грудь и чувствуя наконец абсолютную защиту.

— Ну, рассказывай, что же такое тебе приснилось? — Мама обхватила дочкино лицо двумя руками и звонко чмокнула нос.

Нина кривенько улыбнулась и опасливо осмотрелась. Занавески понуро висели по углам комнаты. Они были в крупную темно-зеленую полоску, очень похожие на ее матрасный чехол, и не очень нравились Нине. Но мама считала, что полоска зрительно увеличивает высоту потолков, а как с этим поспоришь? Нина даже не пыталась маме объяснить, что, когда занавески задернуты, маленькая комнатка начинает ей казаться клеткой — собственно, ей это и в голову не приходило, просто создавало ощущение несвободы и вызывало чуть слышимую грусть. А Нина мечтала о занавесках в цветочек — она видела такие где-то, легкие, ситцевые, похожие на мечту, светло-зеленые, даже салатные, с разбросанными по всему полотну ромашками, маками и васильками, как поле у бабушки в деревне. Нина любила гулять рядом с этим полем, где росло что-то важное — рожь, сказала бабушка, а в этой ржи то вдруг васильки стайками, то маленькие мачки брызгами, как огоньки. Но в само поле Нина никогда не ходила — бабушка научила ее полезное не топтать:

— Хлеб это, ты что, станешь хлеб топтать? Нет. А коли тебе цветки в радость, так ходи и любуйся. Ведь как цветок сорвешь, он сразу помирать и начнет, а от умершего какая красота? Смотри на корню, радуйся, что живое!

Бабушка вообще у Нинки добрая была и очень умная, научила ее всяким житейским премудростям. Как-то на ноябрьские каникулы, когда Нинка во второй класс уже ходила, бабушка повела ее с собой в лес и заставила маленькую елочку выбирать. Зачем, спросила внучка, мне не надо. А на Новый год приедешь, елочку украсить захочешь, а у нас во дворе уже расти будет! Срубать просто так не позволю, а свою украсим, и не один год радовать будет. И показала, как надо корни расчистить, чтоб ни одного не поранить, у елки-то все корни по земле вдоль стелются, это у сосны штырем вниз один толстый идет, с сосной сложнее.

Нина крепко-накрепко обхватила маму, свою маму Варю, соединив руки у нее за спиной, чтоб уж точно никогда теперь не отпускать.

— Мне паук приснился. Страшный. Но не маленький, как на даче у бабушки, и даже не тарантул, как в энциклопедии, а огромный, вот с эту комнату! У него было много черных лап, и на лапах были жесткие, как иглы, волосины, которые топорщились, как у ежа. Представляешь, каждая нога как еж? Зато брюхо у него толстое, круглое, совершенно лысое и почти прозрачное! И там вроде что-то готовилось, как в кастрюле, когда ты варишь курицу, булькало, переливалось и просвечивало через кожу. Это было очень страшно. А потом этот жуткий паук всунул в форточку свое длинное жало и чуть меня не утащил…

— Ну что ты, малыш, ты же знаешь, что гигантские пауки вымерли много миллионов лет назад, и у них даже жала не было, — начала было мама, но Нина ее перебила:

— Я знаешь чего испугалась — ты утром придешь, а меня не будет…

— Маленькая моя, дурочка, ну как тебе такое могло прийти в голову?

Мама гладила Нину по волосам, неосознанно все сильнее и сильнее прижимая ее к груди, и вдруг на мгновение изменилась в лице, представив, а что, если б она ее не нашла в кроватке, что, если б искала везде и все равно не нашла, как тогда? Она встряхнула головой, отогнав черные мысли, и снова крепко поцеловала в подставленное темечко:

— Солнышко ты мое, малышка моя… Не думай ни о чем плохом. Чего ты испугалась? На окнах решетки, никакой гигантский паук к тебе не пролезет, а маленьких паучков ты не боишься, ты у меня самая смелая на свете! Смотри, как испугалась! Ты уже большая девочка и все понимаешь. Наоборот, подошла бы к окошку, открыла бы занавески и увидела, что там никого нет!

— А если бы там кто-то оказался? — тихо, почти беззвучно спросила Нина.

— Да кто там может быть! — засмеялась мама. — Кому нужен наш тупик? Разве что дядьке, который очень пописать захотел, приспичило ему. Они приходят и уходят, так уж мы живем на первом этаже. Их же не отгонишь ничем. Помнишь, даже папа объявления смешные писал у тебя под окнами? А как мы веселились, придумывая дядькам послания? Хотя ты была тогда еще совсем крошка. Папка большими буквами писал записки и оставлял их рядом с окном. На какое-то время помогало.

Варвара замолчала и улыбнулась. Тепло было вспоминать. Володька придумывал тогда разные послания, пытаясь отвадить мужиков гадить. Сначала пытался отучить народной мудростью: «На привычку есть отвычка» или «Бык, да и тот отвык», ну и еще что-то в таком духе. А однажды уж как-то очень смело выступил: «Советский человек — это журчит гордо!»

Варя сначала долго смеялась, но потом обругала его, что если кто увидит и донесет, то в органы могут вызвать, и тогда уж точно мало не покажется. А главное, дочка без отца останется. «У нас оттепель!» — заявил тогда Володя, но записку шаловливую убрал, и никто прочитать ее, слава богу, не успел. И было-то вроде все это совсем недавно, а сколько всего уже прошло, подумала Варя.

Нина сидела у нее на коленках, прижавшись сильно-сильно и наконец полностью успокоившись.

— Не бойся, малышка, даже если и ходит кто, ничего плохого тебе не сделает. Ты уже взрослая девочка и все должна понимать. Неприятно, конечно, когда чужие дядьки под окном шляются. Да и пахнет, конечно, противно. Но что тут можно сделать? Помнишь, я в том году даже горшки с цветами там ставила! Так стали в горшки писать! Если хочешь, я могу Лелю попросить, чтоб она за тобой приглядела, когда нас нет дома, — предложила мама. — Или дяде Тимофею скажу, чтоб решетку какую-нибудь поставил у тупичка, чтоб отвадить все эти хождения, не знаю…

— Не надо, мам! И приглядывать за мной не надо, я не маленькая! И ничего я не боюсь.

Хотя на самом деле Нинка очень испугалась. Но совсем не того, что она снова будет одна, а того, что, если Леля хоть однажды придет с ней вечером посидеть, Васька засмеет ее на всю жизнь, а допустить этого было никак нельзя! А про того чужого дядьку тогда и говорить маме не надо, если он просто приходит писать. Да и рассказывать особо нечего — что у ее окна часто появляется чужой дядя и просто улыбается? «Мама решит, что я еще совсем маленькая трусиха и всего боюсь.

Может же такое быть?

Может.

Не скажу ей.

Не надо.

Все же хорошо…

Все хорошо».

— Ну и ладно, — согласилась мама Нинкиным мыслям. — Давай теперь пойдем мыться.

Воскресенье прошло вполне мирно. Приехал папа и забрал Нинку в парк Горького. На целый день! Они поехали туда на троллейбусе по Садовому кольцу, но Нина захотела выйти на одну остановку раньше, у метро «Парк культуры», чтобы пройти, а не проехать через Крымский мост. И погода удалась, и ветра совсем не было, и светило солнышко, и Нина почти забыла о страшном ночном пауке. Они с папой встали на самой середине моста и долго смотрели вниз с вот такущей высоты на серую воду, по которой проплывали теплоходы. Довольные теплоходные пассажиры с радостью махали девочке, которая улыбалась всем сразу и ожесточенно трясла красным шариком, который папа успел купить ей у метро.

В парке было многолюдно и празднично, как и в каждое воскресенье. Маленькие оркестрики играли свое, мороженщицы крутили толстыми задами, чтоб сдвинуть с места тарантайку с товаром и переехать в более тенистое место, милиционеры, заложив руки за спину, зорко смотрели за порядком.

Нина взяла папу за руку и потянула, как маленького, к пруду. Вода пахла болотом и цветущей ряской. Качались лодки с парочками, гребцы были очень сосредоточены, словно от того, как они проведут свою даму по этой маленькой лужице, целиком зависело их будущее. Они недовольно зыркали на соперников, отталкивались веслами, издающими глухой подводный звук, и виновато улыбались избранницам. Движение по прудику было хаотичным, немного нервным и непредсказуемым, как в дикой природе. Часто лодки боком задевали друг друга, проскальзывая мимо. Девушки взволнованно вскрикивали, теребили косички, бросали вопросительный взгляд на гребца и томно, рыбкой, опускали руку в прохладную воду.

Нина следила, улыбаясь, за этим ритуалом, понимая, что идет какая-то взрослая игра, правила которой ей еще не совсем понятны. Но игра эта ей определенно нравилась: она видела, как девушки в лодках зачем-то норовят сесть повыгодней перед своими гребцами — и чтоб вырез поглубже, и ножки красиво поставлены, и изгиб тела как на картинке. А молодые люди в ответ загадочно оскаливались, поигрывали мускулами, наваливались на весла всем своим телом, чтобы хорошенько оттолкнуться, а один даже снял рубашку и оголил торс.

Папа много курил и больше обычного молчал.

— Пошли лучше гонки посмотрим, — вдруг бросив сигаретку в пруд, предложил он.

Гонки по вертикальной стене на мотоциклах были их с Ниной любимым аттракционом. В углу парка недалеко от летнего кафе стояла огромная бочка метров шесть в высоту. На самом верху было несколько ярусов для зрителей, а сама бочка была полой с продольными разноцветными линиями, словно эти отметины показывали, сколько туда было чего-то уже налито, ну или можно было еще налить. Около бочки висела большая афиша: «Гонки на мотоциклах по вертикальной стене! Бесстрашный Платон Ковбаса!»

Бесстрашный Платон был папиным приятелем, которого папа очень уважал. Приятельствовали они пока недолго, но крепко, — познакомились на вечере стихов молодых поэтов в Политехническом несколько лет назад. Сидели рядом, хлопали, шевелили губами, повторяя стихи наизусть за поэтами, потом в антракте вышли вместе перекурить, а после вечера еще долго обсуждали услышанное. Папа рассказал Нине, что Платон сбежал на фронт совсем мальчишкой, прошел за войну все европейские столицы и вернулся орденоносным капитаном мотострелковых войск на ленд-лизовском «Харлее». После войны много ездил по стране, вернулся в Москву, мечтал, чтобы работа была связана с мотоциклами, и в конце концов добился, чтобы ему разрешили установить эту огромную бочку в парке.

Народа на Платоновых выступлениях было всегда много. Номер был почти цирковой, сложный и довольно опасный. Сначала он выходил на арену и говорил довольно тихим, совершенно не сценическим голосом:

— Здравствуйте. Сейчас я покажу вам ряд высших достижений в фигурно-акробатической езде на мотоцикле по вертикальной стене. Пожалуйста, не перегибайтесь через барьер и не опирайтесь на трос, так будет безопаснее.

Потом смотрел на всех своим внимательным взглядом, мол, вы поняли, что я сказал, седлал мотоцикл и, разогнавшись, заезжал на стенки бочки, какое-то время газовал и фырчал мотором, нагоняя страх на нервных дамочек и разогревая подвыпивших мужичков. Потом разгонялся сильнее и въезжал на стенку, по которой наворачивал круги с такой скоростью, что зрители чувствовали себя в эпицентре тайфуна, только шляпы успевали ловить. Самым опасным трюком был тот, когда он, разогнавшись как следует по вертикали, вдруг вставал во весь рост и снова садился, но уже свесив обе ноги вниз, и так и оставался сидеть, как на табуретке, пока мотоцикл покорно ездил по стенке, чуть замедляя скорость.

Нина залезла папе на руки, чтоб лучше видеть сверху, как Платон будет всем улыбаться. Платон с помощниками копошились на дне бочки в своих мотоциклах. Три машины уже стояли на парах. Вдруг открылась маленькая дверца, и появилась Тамара, Платонова подруга. Тонкая и изящная, как статуэтка, в черном кожаном костюме, подчеркивающем это изящество, в красных сапожках и красных крагах, Тамара была до невозможности хороша! Мужчины по ней сохли, но близко никто подойти не мог — Платон не давал ей одной и шагу ступить. Хотя дело, видимо, было не только в бесстрашном Платоне. Мужчины, видимо, опасались сочетания в Тамаре несочетаемых качеств, а проще говоря, побаивались ее.

Сначала выступал Платон, гоняя мотоцикл по стене. Он то держался за руль, то отпускал, то сидя, то торжественно вставая, спускаясь к земле и снова возносясь почти к верхнему краю бочки. Ему хлопали, конечно, но как принимали Тамару, не снилось никому! Она встала в середине арены, подняла голову вверх, внимательно посмотрела каждому в глаза, словно прощаясь перед смертельно опасным заданием родины, изящно подняла ножку в красном сапожке, оседлала рычащий мотоцикл и с места эффектно взвилась вверх. Она гонялась в бензиновом облаке, как ведьма на помеле, выкрикивая что-то громкое и победоносное. Вдруг резко вырвала из-за пазухи красный платок и стала махать им как флагом, а потом и вовсе бросила себе на лицо, продолжая мчаться по стене с закрытыми глазами. Ах, как это было красиво! Как Нине понравилась эта маленькая гонщица, которая без усилий управляла фырчащим железом! Да еще с закрытыми глазами и красным платком на лице! Черный дым из бочки поднимался к небу, пахло гарью и копотью, мотор клокотал как резаный, Тамара орала, зрители хлопали, но Нине было как никогда спокойно рядом с папой посреди всего этого шумного хаоса. Намного спокойнее, чем дома. Нина посмотрела на папу, крепко обняла его за шею и прошептала:

— Папка…

— Что, малыш? — спросил он, немного отстранив ее и посмотрев дочке в глаза.

— Люблю тебя. Может, ты помиришься с мамой? Без тебя дома так одиноко…

— Не знаю, малыш, это зависит от мамы. А Игорьсергеич тебя не обижает? Как у вас отношения? — спросил папа, стараясь перекричать шум мотора.