Девочка с Патриарших

Нина стояла как вкопанная и не понимала, почему же ей так страшно — дядя просто на улице, не у нее же дома, в конце концов, просто сидит к ней спиной и снова просто улыбается. Но почему же она не может уйти, взять и уйти, исчезнуть? Ей очень захотелось броситься бежать, спрятаться в ванной, запереться там, включить воду, чтоб ухнула газовая колонка, и посидеть там в безопасности, успокоиться и отдышаться. Но Нина не смогла сделать ни одного движения, так и стояла, по-женски прижав руки к груди. Наконец мужчина довел свой заторможенный взгляд до девочки. Нине даже показалось, что он, скорей всего, болен и поэтому неспособен делать быстрые и резкие движения, ведь за эту минуту можно было уже обернуться много раз. Когда, наконец, он встретился с Ниной глазами, его улыбка еще больше расплылась по лицу, все еще не обнажив зубов. Улыбка все ползла и ползла, словно хотела навсегда уползти с этого бескровного лица. Нине стало нестерпимо жутко, но она не смогла понять почему, хотя очень старалась. И вдруг совершенно неожиданно для себя взяла и улыбнулась ему в ответ, ее же с детства учили быть вежливой и послушной девочкой. Это странное решение невольно отрезвило ее, она вжала голову в плечи, моментально сорвалась с места и через минуту уже сидела в ванной под замком, в полной кажущейся безопасности.

Горелка уютно попыхивала и пофыркивала, как домашнее живое существо или какой-нибудь домовенок, вода привычно лилась (Нина сразу включила все краны, чтобы не слышать, что происходит наружи), три зубные щетки разноцветно стояли в давно немытом стаканчике, все было спокойно и привычно, но Нина села на край ванны и горько, совсем безысходно заплакала. Не то что ей было уж очень страшно, нет — ей просто было безумно одиноко. Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь оказался рядом, кто-то свой, кому можно все выложить, с кем можно подкараулить улыбающегося Писальщика, если вдруг он придет еще раз, и навсегда прогнать. Она подставила руку под струю воды, поиграла с ней, стряхнула капли и села на пол ванной комнаты, прислонившись к стене. Мама с Игорьсергеичем придут не скоро, мама предупредила.

Нине пора было уже ложиться спать, но ей совсем не хотелось выходить из теплой уютной комнатки, где от горячего пара почти не было видно потолка, где мирным водопадом все журчала и журчала вода из крана, а красивая занавеска с невиданными цветами, прилипшая от мокрости к краю ванны, представлялась Нине сказочным тропическим лесом. Казалось, еще немного, и появятся птицы, которые летают где-то в занавеске, совершенно точно летают, но пока у них просто никак не получается вылететь наружу. «А вдруг и из зверьков кто-нибудь прибежит, — подумала Нина, — тут же тепло, как в Африке». Она смотрела в потолок, где клубились кучевые облака пара, заслоняющее тусклое лампочкино солнце, где на веревочных ветках уже пристроились колибри-бельевые-прищепки, где полотенце своим краем схватилось, как обезьянка одной лапой, за крючок, а мыло в коричневой мыльнице и вовсе лежало камнем, как спящая черепаха. Нина чуть улыбнулась, но даже и не знала, что улыбается, — она и сама спала.

Она лежала, неудобно свернувшись на коврике перед унитазом, и смотрела волшебный сон: вот она идет по джунглям, как в мультфильме «Маугли», на который они недавно ходили в кинотеатр с папой, вокруг висят лианы, по ним скачут обезьяны, очень похожие друг на друга, почти одинаковые, раскачиваются, смешно и гортанно кричат, вдалеке в синем небе парят огромные орлы, шпарит солнце, а она все идет и идет по высокой траве. С ветки на ветку гигантского дерева, усмехаясь, медленно перетекает питон Коа, словно показывая путь, и его зубастый и совершенно не змеиный оскал Нину пугает. Она перестает улыбаться, но вдруг видит грациозную Багиру, которая выходит из джунглей и напоминает ей какую-то известную артистку, черненькую такую, невозможно красивую — Наталью Фатееву, кажется. Багира мягко подходит к Нине, трется большой мордой о ее плечо, и они уже вдвоем идут дальше по густой траве. Коа торопит их, им куда-то надо прийти вовремя. Нина оборачивается и видит за собой много-много зверья, которое собралось со всего волшебного леса. Солнце садится, небо насыщенное и плотное, почти оранжевое, расплавленное. Они идут шумной, прыгающей, крадущейся, бегущей, ползущей, переваливающейся толпой к старому огромному дереву, кажется, баобабу, под которым кто-то сидит спиной.

Человек.

Но Нина не может различить, кто именно. Багира мягко подталкивает ее, Коа гипнотизирует взглядом. Вдруг все звери вокруг разом ударяют в непонятно откуда взявшиеся барабаны. Небо взрывается звуком, со всех ветвей с шумом взлетают птицы, и Маугли (а это именно Маугли, прямо как из мультика!) встает во весь свой большой рост спиной к Нине и смотрит куда-то вдаль. Барабаны бьют все сильней и быстрей, Нину подводят к Маугли совсем близко. Она смотрит на него снизу вверх, на его грязную, в лохмотьях, набедренную повязку: широкая спина с почти что нарисованными мускулами, черные патлатые волосы, разбросанные по плечам… Он чувствует, что девочка сзади, совсем близко, и под барабанную дробь начинает поворачивать к ней голову и почему-то очень медленно, словно ему больно.

Нина понимает, кто это, вот она видит его лицо, и оказывается, что это Писальщик — почти голый, очень большой и страшный. На нем капли пота или воды, которые медленно, как по стеклу, стекают ручейками по его коже вниз, в траву, и из того места, где он стоит, начинают подниматься по его голым ногам ростки плюща, которые ползут вверх, как живые змейки. Барабаны разрывают мозг, Писальщик улыбается и протягивает к ней руки, заросшие ядовитым плющом.

Нину вдруг обдало ужасом, горячим и пузырящимся, словно на нее плеснули ведро кипятка. Она закричала и проснулась.

— Нина, что с тобой? Открой! Открой, быстро открой, я тебя прошу! Что случилось?

Мама барабанила в дверь, крючок скакал как бешеный, и дверь ходила ходуном. Нина сначала не могла понять, что происходит, почему она лежит под унитазом, спаслась ли она от Писальщика, почему столько пара и не видно ни потолка, ни гудящей колонки — вообще ничего вокруг, и зачем так кричит мама. Она быстро вскочила, ничего еще толком не понимая, и открыла дверь.

Навстречу маме из туалета вырвались клубы пара, вслед за ними почти вывалилась ошарашенная и заспанная дочь и бросилась маме на шею, словно та только что приехала из какой-то долгой командировки.

— Что с тобой случилось? Что ты делала в ванной? И почему льется вода? — У мамы было вопросов явно больше, чем у Нины ответов.

— Все хорошо, мам, просто я чего-то случайно заснула. Пошла в ванную помыться и заснула, — сказала Нина.

— Как — заснула? В ванне? Ты понимаешь, что можно утонуть? Это же очень опасно, спать в ванне! А если бы я пришла позже, как бы я тебя спасла? Хорошо, что разбудила, а то еще немного, и я уже готова была выбить дверь!

— Да нет, мам, не волнуйся! Я же не в самой ванне заснула, а на полу… — попыталась Нина успокоить маму, но это удивило ее еще сильнее:

— А почему ты легла на пол? Почему не в кровать? Что-то случилось? Говори! Тебе завтра в школу, а ты ночью сидишь в ванной! Что с тобой происходит?

— Еще не ночь, я только что зашла…

— Посмотри на часы! Игорь, сколько времени? — крикнула мама.

— Два часа тридцать восемь минут! — Игорьсергеич был всегда до безобразия точен.

Нина от неожиданности вытаращила глаза. Два тридцать восемь! Она всегда, всю-всю свою одиннадцатилетнюю жизнь в это время спала и никогда еще не видела, как выглядят эти два тридцать восемь утра. Или еще ночи? «Как это странно, — подумала Нина, — я же только заснула и проспала совсем немного, несколько минут всего, а оказывается, уже глубокая ночь».

— Тебе скоро вставать и собираться в школу! Иди-ка быстренько ложись! Ты прямо удивила меня! Ну как же ты так?

Мама подгоняла ее в комнату. Шторы не были задернуты, и окно зияло пустотой, отбрасывая в ночь ровный желтый квадрат.

— А почему ты не задернула шторы? Первый этаж все-таки, мало ли кому что в голову взбредет! Сколько раз тебе повторять? Маленькая совсем? Нянька нужна?

Мама была усталой и расстроенной. Нине не хотелось ничего ей рассказывать — такое ее настроение ничего хорошего не сулило. Она пошла в постель, пока мама закрывала окно.

— Форточку оставить открытой? — спросила мама.

— Ой, нет, не надо! — Нина даже привстала с кровати. — Закрой все получше!

Мама странно на нее посмотрела, подошла, все еще расстроенная, поцеловала и вышла из комнаты, выключив свет.

Сентябрь уже уходил, бабье лето отступило, могучая липа стояла желтой горой посреди двора и пахла спокойным унынием. Нина часто выходила к ней — липа, высокая, старая и чудом сохранившаяся, была центром двора. Люди пользовали ее, но уважали. Летом сидели в тени, вдыхали сладкий до головокружения медовый запах смешных мохнатых цветков, слушали, как жужжат такие же мохнатые, как и цветки, всякие шмели и пчелки, купаясь в липовой пыльце, и поют на ветках птицы. Ствол использовали как одну из опор для бельевых веревок, а веревок этих было всегда в изобилии, и когда на всех висело белье, липа походила на огромную разноцветную карусель с колышущимися простынями, рубахами, брючатами и прочими предметами человеческой одежды и белья.

Ствол этот толстенный был еще и стволом — не доской, а стволом — объявлений местного дворового значения. Гвозди никто и никогда и не посмел бы вбить в родную шероховатую кору, это никому бы и в голову не пришло — записки подсовывались под бельевые веревки, опоясывающие дерево, и липа стояла словно в балетной пачке, составленной из многочисленных бумажек. Объявления писались по любому поводу:

«Отдам старый Машкин трехколесный велосипед» (уточнять, кто такая Машка, не было никакой необходимости, все друг друга знали).

«Нужна взаймы раскладушка, на неделю прибудет свекровь. Василий» (бедняга, видимо, то ли был выпимши, то ли плакал, когда писал записку: слова расплывались, и почерк был неровным).

«Жду желающих в пятницу с 17 до 21. Труда» (ясно, что брательник пришлет новую партию тряпок и что надо записываться в очередь на просмотр).

«Мурка снова нагуляла, видимо, от Живчика. Через неделю родим. Готовьтесь брать» (Мурка, известная дворовая кошка-блядища, или орала как резаная от желания, сзывая всех котов с округи, или рожала — другого состояния у нее не было).

«Дети! Если вам надо сдать макулатуру, обращайтесь! Отдам на благое дело!» (это точно объявление дяди Тимофея, у него этих журналов навалом — сам жаловался, что от них в квартире уже ступить некуда, сплошные «Знание — сила», «Наука и жизнь», «Техника — молодежи»).

«Всемирно известный квартет ищет двух скрипачей и виолончелиста!» (так мог написать ради шутки только главный дворовый похабник Серафим Карпеткин).

Объявления эти никто не срывал, поэтому юбочка из бумажек с годами все росла и росла, и, если захотеть, можно было найти записки чуть ли не десятилетней давности, чуть слипшиеся, но на которых вполне еще можно было различить чьи-то каракули, выведенные фиолетовым химическим карандашом. Нина провела тоненьким пальчиком по бумажкам, и они уютно зашелестели. «Надо будет и мне дать объявление, как взрослой, — подумала она. — Отдам свои детские игрушки в хорошие руки». Нельзя же старому Буратинке всю жизнь сидеть на подоконнике, очень это по-детски, мама права. Нина устроилась на качелях. Она чуть раскачивалась и смотрела на небо сквозь желтую листву. Получалось красиво. Брошенный портфель грустно валялся под окнами кухни — занести его было пока что лень.

Во дворе было тихо и пустынно, соседи еще на работе, потянутся домой не скоро. Нина совсем заскучала. Качаться на качелях ей не так чтобы сильно хотелось, но делать было особо нечего. Тишь да гладь, да божья благодать, даже мухи не летали — может, уже все на юг подались за птицами? Перелетные мухи — красиво звучит, и новое в науке, наверное, улыбнулась Нина. Соседи тоже все притихли, не звенел даже ангельский Лелин голосок, хотя так приятно было бы с ней сейчас поговорить. И дядя Тима не дома.

Скукота…

Домой тоже не очень-то спешилось — что там можно услышать кроме арии Ленского из оперы «Евгений Онегин»? Хотя и Онегин сейчас на работе. Нина смотрела через арку на улицу. Машины почти не проезжали, мимо лишь редко проходили люди, спешащие по делам, но никто даже не поворачивал голову в ее сторону. Нина все раскачивалась и раскачивалась, упорно глядя в арку, ведь должен же был кто-то появиться. Хоть кто.

Хоть кто и появился. Это и был сосед Серафим Карпеткин. Имя это не очень нравилось Нине, она не понимала, как оно звучит в усеченном виде — Сера, Серя? Некрасиво и неприлично, как ей казалось. Зачем вообще нужно было называть сына так, чтобы всю жизнь потом над ним смеялись. А если звать его Фимой, тогда он должен был быть Ефимом, и получалось какое-то воровство — присваивать себе чужое имя, он же не Ефим, а Серафим. Кто-то во дворе иногда называл его Симой, но это звучало совсем уж по-женски.

На самом деле Серафим был уже вполне стареющим дядей лет сорока, немного женственной внешности (видимо, имя все-таки повлияло на его облик) — крупным, рыхлым, с необъятным отекшим лицом и нимбом ангелоподобных кудряшек на затылке. Ходил он вперевалочку, уточкой, размашисто и неловко, словно его только что научили передвигаться.

Голос у Симы был довольно мелодичен и высок, он вполне годился бы для оперной сцены, если бы не был таким непредсказуемым: с его пухлых розовых губ постоянно срывались такие ругательства и словечки, что краснели даже ушлые мужики. Причем выливал он это все походя, не задумываясь, как помои из окна на голову, и сам удивлялся всегда реакции окружающих: а что? я что-то не так сказал? В разговорах с детьми был, конечно, помягче, но каждый раз покрывался капельками пота, сдерживая себя в выражениях и с усилием ища в мозгу слова, соответствующие приличию. Но детей почему-то любил.

В свободное от основной работы время Серафим рисовал у себя в мастерской (квартиру он называл «мастерской») грубые мужские торсы, считал себя художником незаурядным и недооцененным — скорее, совсем неоцененным. Жил в бывшей голубятне, кое-как переоборудованной под человеческое жилье, выше всех во дворе. К нему на верхотуру даже лифт не доходил, целый этаж надо было идти пешком. А работал он в мужском ателье закройщиком, с потаенной радостью и сладострастием ежедневно снимая мерки с потеющих мужиков, пришедших за приличными костюмами. А после, дома, рисовал свои фантазии, и почему-то в фиолетово-коричневых тонах. Как проводил вечера и выходные, где был и чем занимался, никто не знал — эта внедворовая глава его женоподобной жизни так и оставалась неопубликованной. Сам был внушительным, тучным, улыбчивым и чем-то походил на вдовствующую трагическую королеву с еврейскими глазами — то есть вполне обаятельным. Когда, конечно, молчал. И во дворе его по-своему любили, он считался местной достопримечательностью.

— Ну что, пипетка, как житуха? — спросил он, увидев Нину.

— Ничего, дядь Сима, учусь, — потупив глаза, ответила девочка, хихикнув.

— А что ты лыбишься, как майская роза? Чего пришлепала раньше всех? Чему можно научиться, сидя на качелях? Туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно? — Он смешно подмигнул, но Нина шутку не поняла.

— Да нет, я только пришла. А так я хорошо учусь, вы же знаете, только физкультуру не люблю, — разоткровенничалась Нина. — Там через козла надо прыгать, а у меня это не очень получается…

— Через козла, бля, — вылетело у Серафима. — Да, эти прелести школьные я забыл. Козел… У нас в классе столько козлов было, через них напрыгаешься — ноги отвалятся. Ох, как я с ними махался! Они меня все время подначивали, и приходилось ходить к директору чуть ли не через день! А как я ненавидел директрису, сучку эту стертую! Это была просто самка Гитлера! Тощая, костлявая, вечно злая, в толстых очках, с каким-то вечно вопросительным взглядом: а? что? где? Просто ужас моего детства и пубертатного созревания! Я представлял, сколько в ней, такой длинной, глистов! Как они в ней ползают, как гадят, а она от этого все больше и больше злится!

По большому лицу Серафима потекли крупные капли пота, он сдерживался из последних сил, чтобы по-матерному не вспомнить самку Гитлера.

— Звали ее Вагиза Муратовна, но мы ее переименовали в Вагину Мудиловну! И, ты представляешь, шлендрала эта Вагина по школе со свернутой газеткой и махала, блять, туда-сюда по нашим головам, словно мух от себя отгоняла! Насекомые мы для нее были, понимаешь, на-се-ко-мы-е! Тебя газетой в школе по башке не бьют?

Нина удивленно замотала головой.

— Вот, хорошая у тебя школа, я и говорю! А сучка наша еще в газету заложит, бывало, хворостину толстенную, чтоб побольней вдарить, и дубасит со всей дури направо-налево!

Серафим вдруг сладко и мечтательно улыбнулся, стеснительно прикрыв пухлой ладошкой подгнившие за жизнь зубы — сохранялась все-таки в нем какая-то детская застенчивость, которая никак не вязалась с врожденной пошловатой разухабистостью.

— А я знаешь чем ее приструнил раз и навсегда? Замахнулась она как-то на меня не помню по какой причине, а может, и вовсе без причины, глазками злыми буравит, даже очки запотели от предчувствия удара, а я ей так просто и говорю: «Как же так, уважаемая Вагиза Муратовна, почему вы не по назначению используете облик товарища Сталина?!» А портрет его шаловливо так из свернутой газетки выглядывает и глазом подмигивает, вроде как правильной дорогой идем, товарищи! Время тогда было как раз послевоенное, подозрительное. Вагина вся вспыхнула, прилило к мозгам-то климактерическим, газетку опустила, попыталась даже улыбку соорудить из того, что осталось на лице, и сказала, мол, иди, мальчик, иди, а то на урок опоздаешь. От сучье вымя! С тех пор меня за километр обходила, шлюха гадская! А тебя, Нинк, никто не обижает?

Серафим и на самом деле выглядел заинтересованно и вопросы задавал всегда настоящие, внимательно слушая ответ и правильно, от души, реагируя.

— Ты мне скажи, глазопялка, если че, я мигом среагирую! Не сиди как мышь под веником! У меня сильно обострено чувство справедливости, еще со школы этой еб… сраной, так что только шепни. Мамка небось вся в делах, Сергеич твой тоже вряд ли жопу от стула оторвет, чтоб за детство твое бороться! А я готов! Побазарить, пристыдить, пугануть — это мы завсегда пожалуйста, только свистни!

Серафим победно улыбался, словно уже успел разобраться с воображаемой училкой, которая обязательно должна была быть пусть и отдаленно, но похожа на Вагину.

— Спасибо, дядь Сим, я скажу.

Нина спрыгнула с качелей, подняв сентябрьскую пыль, и поплелась к дому.

— Ну давай, Нинок, мамке привет передай.

И Карпеткин, переваливаясь уткой, пошел к своему подъезду.

Дома пахло одиночеством и книжной пылью. Коридорные стенки до самого потолка были завешаны полками, на которых выстроились одинаковые ряды очень красивых крупных книг, высоких, черных, с золотым тиснением и в огромном количестве. Они стояли тут испокон веков, и Нина еще ни разу не видела, чтобы кто-то из родителей вынул хоть одну такую книжку из длинного золотого ряда. Сама же она однажды по дороге в свою комнату взяла и вытащила первую попавшуюся, чуть не уронив могучий тяжелый том. Он нехотя, с каким-то сухим треском покинул свое насиженное место и дался в руки. Нина еле дотащила книгу до комнаты, аккуратно положила ее на подоконник и торжественно открыла, прочитав название по складам: «Эн-цик-ло-педи-я Брок-гау-за и Еф-ро-на, том 9-й».

Она пролистнула несколько страниц с длинным списком фамилий, и вдруг ей открылся потрясающий глаз. Он был круглым, карим, с ресницами и смотрел на нее внимательно и немного грустно. У края глаза что-то висело, и Нина с трудом прочитала: «слезный мешочек». С трудом, потому что было написано хоть и по-русски, но с какими-то совершенно незнакомыми и, как показалось Нине, лишними буквами. На этой же странице были еще разные рисунки: глазного дна, например, схемы глазных яблок, роговиц и всякого разного другого глазного, ведь 9-й том начинался на букву «Г»! Нина узнала тогда много нового, рассматривая эту странную станицу на букву «Глаз»!

Именно тогда золотая энциклопедия стала главным Нининым другом, и девочка могла поговорить с ней на совершенно разные темы! Именно поговорить. Она теперь часто сидела над этой волшебной книгой, с восхищением рассматривая черно-белые картинки, необычные и так не похожие на яркие рисунки в обычных детских книжках.

С тех пор это превратилось в увлекательную игру: когда Нина шла к себе в комнату, то наугад тыкала пальцем в первый попавшийся том, который и несла к себе на кровать, садилась по-турецки и начинала изучать. Ей очень нравилось разнообразие тем и рисунков: все было хоть и по порядку, по алфавиту, но все равно в куче, знакомые темы переплетались с совершенно фантастическими, простые бытовые рассказы о кухне и продуктах вдруг перемежались военными терминами и непонятными схемами, а статьи о животных упирались в маленькую заметочку о какой-нибудь гадкой болезни, которую Нина поначалу пропускала, побаиваясь разглядывать медицинские картинки, но со временем и они очень увлекли ее. Она увидела, что человечье сердце, например, совсем не такое, как она себе представляла и рисовала — красненькое, пронзенное маленькой стрелкой, а совсем другое, похожее на овальный мешочек, пронизанный разнокалиберными сосудами, а главное, что ее безумно удивило — сердце было разноцветным! Нина наутро даже не забыла спросить маму, которая встала проводить ее в школу:

— А у меня тоже разноцветное сердце?

— С чего ты взяла? Сердце красное, — зевая, сказала мама. — Оно ж качает кровь, значит, все в крови…

— А вот и нет! В нем есть синие жилки, голубые прожилки, там есть кусочки бежевого, еще бордовое, алое и белое! Белое — это жир!

— Какой в сердце жир! Иди, ученый ты мой, в школу, иди, а то опоздаешь!

Этот золотой заборчик из энциклопедий был основным ее детским оберегом, защищающим от грустных мыслей и радующий своей золотой одежкой, которая таинственно поблескивала в темноватом коридоре. Одна Нина никогда не оставалась — с ней вечно были Брокгауз и Ефрон! Они стали ее воображаемыми мальчишками-друзьями, Фридрихом и Илюшкой, она задавала им вопросы, а те с удовольствием, как могли, отвечали, шелестя страницами. Даже когда все Фридрихи-Илюшки стояли в ряд на полке по алфавиту, Нина все равно могла с ними поговорить, идя, скажем, из своей комнаты на кухню или в туалет.

— Ну что, Фридрих? — задавала Нина вопрос в воздух. — Как у тебя сегодня?

— Все хорошо, Нинок, — вроде как отвечал мальчишка сонным голоском из какого-нибудь золотого тома.

А на обратном пути из кухни к себе можно было уже поговорить и с Илюшкой и спросить, например, что у него было сегодня на обед. Илюшка отвечал почти всегда одинаково — щи да каша, пища наша. По правде говоря, это была любимая бабушкина поговорка. Нина с ребятами никогда не ссорилась. Она представляла их единым целым, неким мальчишеским существом, похожим, скорее всего, на сиамских близнецов. Конечно, выглядели они в представлении Нинки довольно уродливо: ноги одни, а туловища два, одно туловище по фамилии Брокгауз, другое — Ефрон. Один брюнет, другой рыжий, так Нине казалось. Брокгауз был брюзгой и занудой — видимо, не совсем русским каким-то, с чуть заметным непонятным акцентом, но все равно умным, конечно, а Ефрон смешливым и беспокойным, и тоже очень умным. Оба были в очках, что, с Нининой точки зрения, являлось признаком большого ума. Уродство Брокгауза-Ефрона Нину совершенно не смущало: это же происходило не в жизни, а случись увидеть такое чудо на улице, Нина, конечно бы, оторопела. Но в ее фантазиях мальчишки выглядели совершенно не страшно, скорее даже привлекательно, как, скажем, какие-нибудь сказочные ушастые эльфы или Нинин любимый волшебный человечек гомункулус. Узнала она об этом замечательном существе из детской книжки про старинных ученых. Книжка так и называлась — «Гомункулус». Это слово ее тогда очень заворожило, но оказалось, что на древнем языке оно означало просто «человечек». Ей казалось, что сделать его в домашних условиях вполне возможно, хотя инструкции по его созданию, а их у Нины было две, отличались, причем довольно существенно. Одна была запутанна, написана странным языком и не очень понятна:

«Возьми известную человеческую жидкость, — читала Нина, — и оставь гнить ее сперва в запечатанной тыкве, потом в лошадином желудке сорок дней, пока не начнет жить, двигаться и копошиться, что легко заметить. То, что получилось, еще нисколько не похоже на человека, оно прозрачно и без тела. Но если потом ежедневно, втайне и осторожно, с благоразумием питать его человеческой кровью и сохранять в продолжение сорока седмиц в постоянной и равномерной теплоте лошадиного желудка, то произойдет настоящий живой ребенок, имеющий все члены, как дитя, родившееся от женщины, но только весьма маленького роста».

Нина все перечитывала и перечитывала этот рецепт, но что-то у нее в голове не складывалось. «Известная человеческая жидкость» — тут была первая загвоздка. Какая жидкость имелась в виду? Это могла быть моча, например, или кровь. Какая еще жидкость есть в человеке? Все. Хотя слюни могут тоже быть жидкостью. Но они не льются, как вода. Нина задумалась. Ну пусть даже слюни жидкость — поплевать или пописать можно было легко, а вот где взять кровь? Нине даже думать об этом не хотелось. Не маму же спрашивать! Она вообще держала свои опыты в тайне от мамы и Игорьсергеича, просто им пришлось бы долго все объяснять, а никакой помощи все равно не дождешься. Один раз она попросила в подарок на день рождения щеночка, чтобы воспитывать, чтобы был друг и не было так одиноко, очень ждала и надеялась, но получила мохнатую рыжую искусственную собаку, которую моментально невзлюбила и даже заплакала, увидев. Поэтому и приняла вполне осознанное и очень ответственное решение — сделать человечка самой. Без помощи взрослых. Вот и стала перебирать все «за» и «против».

С тыквой в этом рецепте тоже были сложности: она продавалась на рынке только осенью. Но хуже всего обстояло с лошадиным желудком, Нина поняла, что его уж точно нигде не раздобыть.

Другой рецепт тоже на первый взгляд был не очень сложным, но тоже почти невозможным в исполнении. Надо было взять яйцо, отложенное именно черной курицей, аккуратно проткнуть в скорлупе крошечное отверстие и заменить часть белка человеческой спермой. Нина спросила у старших девчонок в школе, что такое человеческая сперма — знали не все, но одна захохотала, покраснела и ответила, что мала еще знать такие подробности взрослой жизни. Но Нинка-то все равно окольными путями разузнала, что сперма, оказывается, есть только у пожилых мужчин, но где она у них запрятана, так и не выяснила. В общем, со спермой тоже были проблемы. Можно было, конечно, немного попросить у Игорьсергеича, но он вряд ли бы дал: дядька прижимистый и на подарки не щедрый. А к чужим с этим вопросом Нинка решила не обращаться — видимо, жидкость была секретной, раз годилась на такие чудеса. И даже если б эту волшебную мужскую сперму можно было бы у кого-то выпросить (уж во дворе-то Нинке соседи ни в чем не отказывали), то потом в рецепте было все как-то уж совсем противно: дырку в яйце надо было запечатать пергаментом и зарыть в какашках! Почему в какашках? Это ж человечек! Ну и что, что волшебный, возмущалась Нина, но в какашки-то его за что? И еще лежать там целый месяц в этом говенном яйце, пока, наконец, он оттуда сам не выберется!

Она было пригорюнилась, но потом перешла к изучению еще одного совета. Он был вроде самым простым по тому, что делать, но снова упирался в поиск дефицита (это было любимое мамино слово): надо было где-то раздобыть корень мандрагоры. Нина сходила сначала в аптеку, но там о таком даже и не слышали. Тогда она решила искать сама. Она знала, что корень мандрагоры уже сам по себе похож на человечка, а оживить его пара пустяков, дело в общем-то нехитрое. Корень надо обязательно выкопать на рассвете, затем хорошенько вымыть и какое-то время, до положительного результата, «напитывать» молоком и медом. После чего этот корень полностью разовьется в миниатюрного человечка с крылышками мотылька, который сможет охранять и защищать того, кто его сотворил, то есть Нину. Нина очень надеялась, что с ним можно будет еще и поговорить, чего ее защищать? От кого?

Нина для начала подрыла все растения во дворе, хотя знала наверняка, что мандрагору так просто не добыть. Рыла по утрам, благо тогда еще были каникулы, и она никуда не спешила, да и народ в это время во дворе почти не ходил. Но потом, ближе к вечеру, слышала доносящиеся в раскрытое кухонное окно громкие ругательства дворника Марата, который притоптывал ее ямы и заметал следы метлой:

— Э-э-э-э-э, один раз сиклярде, семь лет сибирь катарге! Башаринги туфлигим!

Что это значило, Нина, конечно, не понимала и вообще старалась не смотреть на дворника в такие минуты, уж очень он красноречиво поводил белками. Но на следующее утро она снова опасливо выходила и опять начинала вести свою подрывную деятельность. И хоть старалась копать не на открытых местах, а за беседкой или у забора, все-таки однажды была застукана. Дядей Борей Иткиным. Он жил прямо над ними со своей слепой женой Идеей Александровной. Эти двое абсолютно не сочетались, совсем никак, и это Нину очень удивляло — какая из них могла получиться семья? Он был очень высоким, отчего, вероятно, с детства сильно сутулился, да так и закостенел, став похожим на вопросительный знак, а еще крупно- и длинноносым и с богатыми черными усами. В общем, как мужчина был, видимо, не лишен привлекательности. Жена его маленькая, пухленькая, розовенькая, в светлых кудельках, всегда виновато улыбалась и смотрела невидящими белками куда-то вверх. Выглядели эти люди странно и как-то карикатурно, что ли. И еще всегда двигали дома мебель. Это Нине даже нравилось: когда сверху раздавался грохот, она не чувствовала себя совсем уж одинокой. Хотя не понимала, зачем мебель двигать каждый день — поставил раз, и пусть себе стоит. Мама как-то спросила у Бориса, зачем они постоянно возят мебель по полу, но он вскинул на нее брови, такие же черные и мохнатые, как усы, что должно было означать крайнее удивление, и ответил:

— Варечка, у меня совершенно другое предназначение! Какая мебель? О чем вы?

Но ничего не изменилось, мебель таинственно продолжала двигаться.

Так вот, Борис как-то открыл окно и во все горло крикнул Нине, копающейся на этот раз под липой:

— Нина Владимировна! Прекратите подрывать устои! Что вы там ищете? Уже весь двор в ямах, это недопустимо!

Нине хотелось, конечно, рассказать дяде Боре и про гомункулуса, и про истлевший кожаный мешочек со старинными зелеными монетами, которые она случайно нашла, но она промолчала. Просто встала и гордо ушла. Но рыть продолжала, хотя стоящих находок больше не было. Один крапивный корешок чем-то отдаленно напоминал человечка, но гомункулус получился бы из него некачественный, решила Нина, скорее всего злой и колючий. Одуванчик уходил стрелой вглубь, почти не разветвляясь, корень подорожника был похож на свалявшийся моток бабушкиных ниток, серых и скучных, из него точно ничего путного сваять было бы невозможно. Кусты Нина тронуть не решилась — корень добыть трудно, да и размером они как-то уж слишком.

В июле ее увезли к бабушке в деревню, и тут она дала себе волю — рыла и рыла, но мандрагоры в лесу нигде не было. Бабушке объяснила свою страсть к рытью школьным заданием на лето — сделать гербарий из корешков. Нина поспрашивала деревенских, но никто ничего путного сказать не мог — мало того, о мандрагоре в деревне вообще не слышали.