Рождения

Лилит махнула в сторону сидящей рукой, пробурчала скороговоркой себе под нос заклинание и удовлетворенно вздохнула.

— Вот уж трандычиха, хоть кол на голове теши, а она свое. И как я ее еще терплю, — все бурчала и бурчала ведьма, оставшись одна, — кабы она мне всю малину не испортила. Тело я ей неплохое подобрала для вселения. Медсестра эта так себе, ничего, смазливая, уж думала другую искать, а как этой заглянула в душонку, так сразу поняла, наш человечек. Молодая, а сколько же внутри черноты, тьма тьмущая, а скрывает-то как здорово, и не подкопаешься, коли внутрь не посмотришь. Счастье этих людишек в том, что видят лишь оболочку, а внутри душ читать не могут, а то бы многое узнали друг у друге интересного. Вот эта с виду такая вся тихая и скромная, всем мило улыбается, каждому услужить готова, а внутри злоба как у меня, если уж не больше, зависть прямо наружу так и прет, только не кричит человеческим голосом. Душонка, что яблоко, червоточинами изъедена. Думаю, она появления ламии в своем теле и не заметит, эти две души как сестры-близняшки. Вот одного я в толк взять не могу, насмотрелась я на эту их землю и к выводу пришла, что у нас в аду все ж получше будет, так зачем нашему сатане эта земля? Тут бы в аду маломальский порядок навести. Эх, дали бы мне, я бы быстро всех к ногтю, да давила, давила…

Размечтавшаяся Лилит очнулась от шипения и пара исходившего из котла.

— А, добралась, значит, до места посланница, вот и добренько, — потирала ладони и наклонилась над котлом Лилит, на поверхности которого появилось словно в зеркале изображение.

Соня летела домой, ног под собой не чуя, слезы застилали глаза. Ей все казалось, что она может не успеть, и девочка умрет, так и не дождавшись помощи. Ужас увиденный в полных муки глазах дочери, стоявшей у окна и смотревшей на мать, говорил больше, чем могли сказать слова врачей. И она подгоняла сама себя. Вот еще один поворот, несколько домов, и наш дом. Но, Боже, почему так далеко?! В этот момент ей хотелось, чтоб дом был намного ближе. Ну вот, повернув на свою улицу, она увидала дом, вот забор, крашеный синей краской, и ворота. Схватившись за ручку калитки, Соня дернула с такой силой, что калитка обижено заскрипела. Не пытаясь даже закрыть ее, вихрем пронеслась по двору.

— Мама! Мама! — Крикнула Соня, открывая дверь и влетая в дом. — Мама! Беда!

И больше сил у нее не осталось, упала на стоящий возле порога стул. Мать стояла у алтаря на коленях и что-то шептала, кругом горели свечи.

— А я вам что говорила? Чтоб дома рожала. Не послушали меня, а теперь в колокола бьете.

— Мам, ты о чем сейчас говоришь? — Переводя дыхание и немного успокаиваясь, проговорила Соня. — Ребенок при смерти, врачи руками разводят, говорят, что не понимают, что это за болезнь. Такой у них в практике не было.

— Знаю, что не было, и не будет. Не по их мозгам болезнь. Домой срочно надо Клавдию с ребенком доставить, а то завтра поздно будет.

— Мам, — уставившись на старуху, Соня долго испытывающе глядела, — это что же получается, ты все знала и молчала, так что ли?

Старуха поднялась с колен, подошла к дочери и присела рядом, взяв ее за руку, посмотрела прямо в глаза. Соня этот взгляд помнила с детства и боялась ужасно, знала, что за этим последует очень серьезный разговор. Вот и сейчас, она смотрела так, как будто лучом прожигала насквозь. И после некоторого молчания произнесла:

— Вот что, Соня, точно знать я не знала, но догадывалась. Ты сама пойми, не уж-то там внизу будут просто сидеть и смотреть. Поэтому я до сих пор и жива. Кто-то должен за девочкой присмотреть. Мы тоже не лыком шиты. Я заранее подготовилась к чему-то подобному, а потому-то мне и нужно, чтобы девочка рядом была, здесь у меня. И вот тебе мой сказ. Беги к Федору, пущай в больницу едет, да привозит Клавдию с ребенком домой. На расстоянии я не могу ей помочь.

Соня поднялась, плохо соображая. Страх за внучку полностью овладел ее мыслями, думать о чем-то другом она не могла. Бабка, наблюдавшая за действиями дочери, только вздохнула.

— Ну чего ты мечешься? Что тебе это даст? Вот присядь, поговорим и решим, как лучше ее вытащить с этой вашей больницы без лишнего шума. Ты, дочка, пойми, если подымут переполох, пока я успею что-то сделать, нам всяческие преграды ставить будут. Я так кумекаю, в энтой вашей больнице есть соглядатай оттуда, — ткнула пальцем в низ старуха, — и в какой он личине, знать не можно. Это может быть кто угодно, и врач, и санитарка, и он уж постарается оставить девочку в больнице до самого конца, чтоб быть уверенным в ее смерти. Вот здесь нам и нужно сообразить, как их хитростью обвести, чтоб не кинулись до утра. А мы за ночь успеем. Как хочешь, а без помощи Федора нам не обойтись. Вот только как нам этого великовозрастного балбеса убедить в этом?

— Мам, постой, — встрепенулась Соня, — ведь Федор еще ничего не знает, он ведь по магазинам отправился какие-то покупки делать. Там что-то Клавдия ему написала, а я и не стала расспрашивать, в больницу торопилась.

— Ты сядь, на подходе твой Федька, скоро войдет.

— Ты что, его слышишь?

— А как же. Попробуй тут не услышать. Он как радиола на всю громкость орет. Тут его и мертвый услышит.

— Он что, кричит? — Удивленно спросила Соня.

— Ага, душа у него кричит, и кому дано, тот слышит, будь здоров, за много верст. Там внизу веселятся, слушая его вопли. Но нам это на руку. Пускай радуются, усыпим пока их бдительность.

Бабка еще не успела договорить, как Соня услыхала быстрые шаги во дворе. Через минуту в дверях стоял весь бледный с трясущимися губами Федор. Он смотрел на женщин глазами полными слез, и, казалось, еще секунда и этот здоровый и сильный молодой человек расплачется слезами младенца. Бабка сразу же взяла его в оборот, понимая, что, дав слабину, остановить поток мужских слез сложнее истерики избалованной девицы. Мужчины они ведь не плачут, все в себе хранят, слез своих стыдятся, но уж если доведется уронить слезу, то считай, пропало. Нужно будет здорово попотеть, останавливая мужские излияния. А времени на все эти проблемы не было, вот она, не долго думая, прямо в лоб сходу и заявила:

— Что, милок, допрыгался, неужто так сложно было старой бабке уступить. Я хоть и темнота, как ты говоришь, и институтов ваших не заканчивала, а все ж мудрости за прожитую жизнь по более вас, молодых, набралась.

Соня с Федором уставились на бабку широко открытыми глазами, в которых читались и злость, и недоумение, как она может сейчас думать о таких вещах, когда там в больнице умирает их девочка. И в этот тяжелый для час лезть в их души со своими нравоучениями и обидами просто кощунство какое-то. Бабка, глянув на Федора, убедилась, что речь ее возымела свое действие, а, значит, истерики со слезами не будет, и теперь можно приступать к обстоятельной беседе.

— Чего уставились, как в первой увидали? Что, не ожидали от старой таких слов? Вы что же, дорогие мои, думали я вас жалеть буду, да по головке гладить? Нет уж, забудьте. Жалости моей не дождетесь. Ишь, стоят тут как два кота нашкодившие. Ты, Федор, проходи и присаживайся, в ногах правды нет, а дверь-то прикрой, нечего другим уши греть.

— Да какие ж тут уши? — Оглянувшись вокруг, удивленно спросила Соня.

— Глупая ты женщина, хоть и дочь моя. Кому требуется, те стоять у тебя на пороге не будут, им и открытой двери хватит. А дверь, если ее правильно закрыть да заклятие наложить, мысли твои от чужих ушей убережет. Беда к нам в дом серьезная пришла и коли мы так по глупости проворонили малышку и до беды такой до пустили, то теперича нужно осторожней мыслями и словами разбрасываться, чтоб не дать им нас опередить. Лишний раз и поостеречься не грех. Кумекай головой, она ведь тебе не только для красоты дана, а еще временами и думать, чтоб мозги совсем не заржавели.

Федор недоверчиво посмотрел на старуху, думая, что от этой новости, та совсем рассудком помутилась, но спорить не стал. Дверь за собой прикрыл, прошел в глубь дома и присел на стул, стоявший рядом с большим столом прямо у окошка.

— Так-то оно лучше, — тут же одобрила действия Федора старуха. — Соня, пойди принеси Федору квасу, а то, я смотрю, жара на вас слишком сильно действует, пора мозги остудить.

— Не надо мне квасу, — буркнул Федор.

— А я говорю, надо, пока дух переведете и мне все обстоятельно расскажете, а я вас послушаю. А там видно будет. Такие дела сломя голову не делаются, так что рассказывай, что там узнал в этой больнице, да все по порядку.

Соня так и стояла посреди комнаты, теребя передник, пока оклик матери не вывел ее из ступора.

— Ну чего стала, как девица на выданье, я тебе что сказала, иди в погреб и принеси квас.

— Дак он же не хочет.

— А тебя не спрашивают, хочет он или нет, тебе мать сказала принеси, вот и ступай. Ишь, взяла моду матери перечить.

Соня опрометью выскочила за порог.

— Ну и дался ей этот квас, — недовольно пробурчала она, направляясь в глубь двора, где стоял сарай, совсем недавно крытый железом. А до этого солома была, да с годами в негодность пришла. Спасибо зятю, помог, и железо на заводе выписал, и сам все выходные на крыше пропадал, никому не доверил делать. Рядом с сараем находился погреб, и был он гордостью рода Зимородков. Строить еще прадед начинал. Мать говорила, что сам куда-то в карьер за камнем ездил, а потом уж этот самый камень год вручную во дворе обтачивал, да так, что камни как один монолит выложены. Вот он и получился на славу, ни тебе сырости, ни плесени, все, как и положено: летом прохлада, а зимой тепло. Овощи до самой весны сохраняются, что на грядке. Вон соседи прошлой весной еле успели урожай вынести, когда снег таять начал, весь погреб затопило. Соня зажгла свечу, открыла дверь и начала спускаться по ступенькам.

— Ну чего молчишь, как в рот воды набрал, говори, что там тебе врачи напели?

— Вы, бабка, и без меня все хорошо знаете, — огрызнулся Федор.

— Что я знаю, это при мне и останется, а ты давай рассказывай, лишний раз послушать не грех, глядишь, что-то нужное и прояснится. Тебе, Федя, как отцу младенца врач, может, что-то и сказал, больше, чем Клавдии, а ты мог и не обратить в расстройстве на это внимания, а для меня может оказаться важным. Так что не томи старуху, а говори все, как там есть.

— Да что там есть. Сегодня утром стал выходить из дому, там Клавдия мне список написала, что купить надо, вот я, было, решил утречком пробежаться по магазинам, а потом и в больницу. Да что-то внутри как заныло, ноги сами и повернули в сторону больницы, иду и думаю, к чему бы это, да списал все на приход мамаши. Но уж, чтоб совсем успокоиться, и решил заглянуть в больницу. Там-то я и узнал, что Клавдию с ребенком отвезли в инфекционное отделение. Ну, думал ничего страшного, ведь всякое бывает. Не без этого, понятно ведь, ребенок. Вон у нас на работе у Николая жена недавно родила, так желтушку подхватила, но ничего обошлось. Вот я и думал, что ничего страшного. Да только приехал туда, а меня сразу в кабинет к врачу их главному, ну который заведует этим инфекционным отделением. А он рассусоливать не стал, а сразу с порога мне и сказал, мол, крепитесь папаша, вы еще молоды, будут у вас еще дети. Я так и обмер, какие, говорю, дети, у меня есть уже дочь, к вам привезли ночью. А он меня усадил и стал говорить, мол, девочка скорее всего не выживет, так как температура, поднявшаяся у нее ночью, до сих пор держится на критической отметке, хотя мы всеми силами пытались ее сбить, и если так дело дальше пойдет, то организм ребенка не выдержит и просто сгорит. Я, конечно, начал спрашивать, что да откуда, ведь вчера вечером я был, проведывал жену, и врач меня сам поздравил и сказал, что девочка богатырь, а теперь что же получается? «Да вы выслушайте меня, сказал врач перебивая. Этот случай уникален, мы и сами не знаем, в чем дело и никогда с таким агрессивным заболеванием не сталкивались. Сегодня уже с Москвой связались, пытались уточнить, анализы девочки мы в столицу поездом отправили вместе с соскобом». У них там, говорит, лаборатории самые современные, да и профессора, как никак.

— А что за соскобы? — Перебила Федора бабка.

Федор молчал. Он, видимо, на столько ушел в свое горе, что даже не мог сообразить, о чем его спрашивают.

— Федя, ты сказал, что анализы вместе с соскобом посылают, так что это за соскобы? — Повторила вопрос бабка.

— Ну да, я же вам не сказал, у ребенка все тело пошло какими-то нарывами в виде язв, да только они лопаются, а оттуда вылазят тонкие белые щупальца, как у осьминога, и растут. Говорит, тело ребенка все сплошь укрыто этими шевелящимися щупальцами, я-то сам не видел. И Клавдия девочку не видит, ее у нее отобрали и держат в каком-то герметичном помещении. Меня тоже к Клавдии не пустили, сказали, что контакт запрещен до выяснения болезни. Я ее только и видел через окно. Вот, кажется, и все, что мне удалось выяснить.

Дверь открылась. На пороге стояла Соня, держа в руках кувшин. Она глядела то на Федора, то на бабку.

— Ну чего застыла, — заворчала на дочь старуха, — давай ставь на стол и чашки с буфета достань.

И тут же повернувшись к Федору, продолжала:

— Так ты говоришь девочка отдельно от всех, в закрытом помещении. Это уже хорошо.

— Да чего ж тут хорошего? — Не понял Федор.

— А то, милок, что нам будет легче ее похитить.

— Да вы что, с ума сошли, бабуся?! Это что же вы удумали, дитя воровать. В тюрьму меня поса….

Бабка посмотрела на Федора так, что тот на полуслове язык прикусил.

— Это не я с ума сошла, а вы все на этой земле грешной его лишились. Собственное дитя у него гибнет, а он тюрьмы испугался. Я тебе вот что, милок, скажу, выбор твой. Только запомни, испугаешься, не видать тебе опосля Клавдии. Погибнет дите, она тебе никогда этого не простит.

Федор задумчиво крутил в руках пустую чашку. Посмотреть в глаза старухе было стыдно. Ведь права, старая, думал он. И поделом ему, ослу этакому. Ведь если есть хоть один шанс, то нужно его использовать. И если бабка может помочь (а что-то в душе Федору подсказывало, что если не она, то никто другой) нужно хвататься и делать, а потом будь, что будет.

— Мам, — подала с дальнего угла голос Соня, до этого тихо сидевшая в углу и не во что не вмешивавшаяся, — а может не нужно Федора во все это впутывать, ведь они молодые, у них вся жисть впереди. Может, мы с тобой сами совладаем?

— Тебя, Соня, сейчас никто не спрашивает.

— А может все-таки спросят, ведь я не чужая, и речь идет о моей внучке. — С обидой в голосе воскликнула Соня.

Бабка посмотрела на дочь, и в глазах ее появилась искорка, но тут же быстро погасла. Не время сейчас раскисать и жалеть, это на потом оставим, подумала она про себя. И голосом, не терпящим возражения, произнесла:

— Ты, Соня, ее бабушка, а он, — указывая пальцем на Федора, — ее отец. А кто, по-твоему, как не отец первым должен заботиться о своем дитяти. Ты что же собираешься до смерти задницу им подтирать?

— Ну зачем вы так, мама. Сама ведь говорила, молодо-зелено. А смотри, как не получиться, и что ж, в тюрьму хлопца отправят? Уж лучше мне.

— Что тебе лучше, мне решать, а ты подумала, если мы куда с тобой денемся, кто тогда за них заступаться будет? Нет уж. Пущай сейчас учиться за дочь горой стоять. Знаешь, поговорка: маленькие дети — маленькие беды, чем больше дети, тем больше беды. Вот на маленькой пускай и тренируется.

— Вы так говорите, будто меня и вовсе здесь нет. — Встрял в разговор двух женщин Федор. — Я вот что вам скажу, ты меня бабка прости, вспылил малость, но я не дурак. Так вот, вы правы, и если есть хоть какая-то надежда, я согласен все для этого сделать. Только одного в толк взять не могу, как мы это сделаем. Штурмом, что ль больницу возьмем?

— Зачем штурмом? Не надо штурмом. Для этого я у вас есть.

— Чего?! — В один голос закричали Соня и Федор.

— Уж не хотите ли вы сказать, — продолжил Федор, — что сами пойдете в больницу?

— Вот как раз это я и хочу сказать.

— Мам, ты когда последний раз за порог дома выходила? Ты хоть знаешь, что сейчас в мире творится?

— Ты меня не пугай, то, что мне надо знать, я знаю, а вот вы там без меня точно провалите все. А так как ходить мне уже на такие расстояния трудно, то ты, Федя, должен придумать, как меня доставить вечером к больнице и назад с дитем. Так что подымайся и не теряй время, иди, ищи машину. У нас оно, время-то, на исходе, а сделать еще ой как много надо.

— Мам, а мне чего? — Тут же спросила Соня.

— Вон зятя проводи, да будешь дом к приезду внучки готовить. Да уж, — вздохнула бабка, — не так я собиралась встречать нашу Катерину. Ну тут уж ничего не попишешь. Мы предполагаем, а Бог располагает. Ну, чего стоите словно истуканы. Федя, давай, иди думай, где машину найти, а мы тут приготовлениями займемся.

— Да иду я уже, иду. Вы мне лучше скажите, в котором часу за вами заезжать.

— Не за вами, а за мной, — перебила его старуха. — Соня дома останется, ей с нами делать нечего, а меня заберешь часов в десять, ясно? И еще, Клавдии ни слова, пусть лежит в больнице.

— Мам, ну как же так, — возмутилась дочь, — она же там с ума сходит, а ты говоришь не слова.

— Ты вот что, не лезь туда, где у тебя мозгов не хватает. Скажи мы Клавдии, что ребенка заберем, так она следом кинется. Поднимет переполох, и нам не поможет, и всех погубит. От ее прихода проку мало, а неприятностей добавится. Вот пусть до утра спит спокойно, а завтра, даст Бог, все и образуется.

— Смотри, уснет она, как же, — проворчала Соня, — ты бы уснула?

— Не беспокойся, доверься мне, будет наша Клавдия спать, аки младенец, до утра, уж я расстараюсь. Ну а теперь за дело. Ты чего до сих пор еще здесь? — Повернувшись к двери и увидав стоящего Федора, недовольно спросила старуха. — А ну быстро давай, и смотри не опаздывай, чтоб к десяти часам как штык у ворот стоял.

— Все, бегу, — закрывая за собой дверь, крикнул Федор.

Бабка, стоя у стола, о чем-то напряженно думала. Соня тихонечко села с краю, боясь потревожить мысли матери.

— Ну и чего ты расселась, — уже через минуту буркнула бабка.

— Так я жду твоих указаний, — с перепугу, подскочив со стула, ответила Соня.

— Ты вот что, давай иди в сарай и достань купель детскую, надо воды нанести и печь в доме затопить.

— Мам, а печь-то зачем? На улице вон какая жара стоит, не продохнуть.

— Доченька, делай, что тебе велено. Нет у меня времени отвечать тебе.

И отвернувшись, она направилась в кладовую, где было только ее царство. Доступ туда был запрещен, и вход без разрешения наказывался тут же на месте, очень сурово. Соня знала, если уж мать отправилась в кладовую, то лучше ее не беспокоить, пока сама не позовет. Быстро сняв чистый передник и повязав домашний, пошла в сени, где на большом, вбитом с незапамятных времен, гвозде висела связка ключей, среди которых был и от сарая.

Молоденькая медсестра катила по огромному коридору больницы тележку, всю уставленную разнообразными бутылочками, на каждой из которых красовалась надпись названия лекарства и номер палаты. Тишина на этаже нарушалась легким поскрипыванием колес тележки. Как же ей надоела эта больница, эти вечно ворчащие и жалующиеся больные, запах лекарств, приказы начальства. Вечно приходиться всем улыбаться, утешать, мерить давление и строить из себя душечку, чтобы выслужиться хотя бы до старшей медсестры. Резко остановившись, Галина с испугом уставилась на стену, увидав, как от неё отделяется белесая тень существа и направляется прямиком к ней, говоря человеческим голосом: «Ну что, повеселимся?» От страха Галина стояла как вкопанная. Крик застыл у неё внутри, даже не успев вырваться. Через секунду тележка покатилась дальше, колеса продолжали так же скрипеть, но что-то в походке и в лице медсестры изменилось.

— Галина. — Окликнул медсестру мужской голос.

Остановившись и оглянувшись назад, она увидала, как ее догоняет врач.

— Оо, это ты, мой сладкий.

Врач удивленно остановился и внимательно посмотрел в лицо медсестре.

— Галочка, с вами все в порядке? — Спросил он.

— А ты как думаешь? — Вульгарно глядя на врача, ухватив его за отворот халата, она притянула к себе и жадно впилась губами ему в рот.

От неожиданности врач даже не успел отстраниться. Страстный поцелуй все затягивал и затягивал. Галя распахнула дверь кладовой, увлекая очумевшего врача за собой в комнатушку. Сладострастно хихикнув, захлопнула дверь, и в коридоре вновь воцарилась тишина. Только одиноко стоящая тележка была свидетелем этой сцены.

Через какое-то время дверь снова открылась и оттуда, поправляя на себе халатик, показалась медсестра. Похабно хихикнув и оглянувшись по сторонам, Галина снова взялась за тележку, но в последний момент, словно что-то вспомнив, вновь заглянула в кладовую и бросила находящемуся в эйфории доктору: «Фу, я-то думала на земле посильнее в этом плане». Тут в голове у неё зашумело, и она услышала голос Лилит, орущий в дикой злобе: «Дура, ребенка ищи!»

— Да ищу я, ищу. — Буркнула Галина-ламия. — Вот уже и в кладовой поискала.

— Ты что в штанах доктора ребенка искала?!

— Да, ладно, что ты шуток не понимаешь? Ну небольшое приключеньице. Не ори, найду сейчас я твоего ребенка.