Помоги проекту - поделись книгой:
Вот так началась экспедиция, которую теперь поминают во всех книгах по истории географических Открытий в Сибири и на Дальнем Востоке.
Подготовлена и оснащена экспедиция была по тем временам основательно, — тут уж, как говорится, своя рука владыка. В отписке сказано, что послал воевода с Поярковым сто двенадцать старых и «новоприборных» служилых людей, да присоединились к ним еще пятнадцать «гулящих» охотников, и были еще два целовальника, два толмача, кузнец…
Единственно, чего не хватало Пояркову, когда уходил он из Якутска, — это наказной памяти воеводы. Бог весть, из-за чего вышла заминка, но грамоту привезли Пояркову на Алдан уже после того, как эта экспедиция началась, пятидесятники Юшка Петров да Патрикейка Минин с товарищами.
А поход, начавшись, продолжался, и был он, конечно, нелегким — всякое на пути встречалось.
Я приведу сейчас краткое описание путешествия Пояркова, сообразуясь с его расспросной речью, которая до сих пор служит первоисточником для всех историков географических открытий (каким-то образом она даже попала за границу, была переведена на голландский язык и использовалась не только отечественными, но и зарубежными географами).
Итак, все началось в Якутске, и оттуда, но сперва не в сторону Амура, а, наоборот, на север двинулся в поход отряд Пояркова, погрузившись на речные суда-дощаники. За два дня они сплыли вниз по течению Лены до устья Алдана, а потом по Алдану пошли вверх, то есть в общем на юг, к Зее, Шилке и Амуру.
В Сибири по горной реке против течения на парусах не пойдешь: тут либо «шестить» надо, либо бечевой идти, и казаки четыре недели шли до устья левого притока Алдана — Учура; еще десять дней — до устья порожистого Гонама, берущего начало на северном склоне Станового хребта. А на Гонаме застали казаков «заморозы», или заморозки, как мы говорим теперь, и пришлось остановиться на зимовку.
Предводитель отряда прожил в зимовье почти две недели, а затем, оставив там пятидесятника Патрикея Минина с людьми и припасами и велев ему весной идти к Зее, ушел с основной частью отряда по долине реки Нюемке к перевалам через Становой хребет, перешел через них и в конце концов вышел на берега Зеи где-то в середине ноября.
Местных жителей казаки почти не видели, лишь на берегах Зеи встретились им оленные тунгусы, которые в отписке названы «уллагири», а позднее и скотоводы-баягиры.
Спустившись вниз по Зее, Поярков наконец достиг районов, заселенных даурами — народом, который в отличие от других сибирских племен занимался землепашеством.
На территории племенных владений дауров, в устье притока Зеи Умлекана, казаки срубили зимовье и решили ждать весны.
В устье Умлекана жил немногочисленный, всего в пятнадцать человек, род «князца» Доптыула и несколько холопов при них…
С отрядом в девяносто человек Поярков рискнул начать действия и взял Доптыула в аманаты (это единственный ратный подвиг самого письменного головы, но речь о его действиях впереди).
За зиму в отряде случились события трагические, сейчас же я продолжу описание путешествия, как такового, то есть маршрута отряда.
Весной сильно к тому времени поредевший отряд Пояркова воссоединился с зимовавшим на Гонаме отрядом Патрикея Минина и продолжил путь к морю. Ниже Селемджи стали попадаться казакам сравнительно крупные становища с числом жителей до двухсот душ, окруженные пастбищами… Но Поярков плыл и плыл себе дальше, нигде особенно не задерживаясь и не очень-то радея о государевой казне… И вот уже Зея впала в Шилку, как напишут казаки, а на самом деле в Амур, и недалеко, наверное, уже до устья…
Поскольку я отнюдь не перевожу в подтекст свое отношение к «герою» этого очерка, то могу сейчас признаться вот в чем. Мне приятно было узнать, например, что открыл Для русских Амур не Поярков, хотя БСЭ поддерживает: как раз неправильную версию. Первооткрыватель Амура — промышленный человек Семен Аверкиев. Он занимался своими делами на верхних притоках Амура, попал там в плен к даурам, и его привезли на берега великой дальневосточной реки… Один из князей хотел убить Аверкиева, другой защитил его, и в конечном итоге Аверкиева отпустили, он вернулся в Якутск и рассказал об Амуре уже не по слухам, а по личным впечатлениям.
И было у меня два-три дня надежды, что и в устье Амура казаки пришли раньше Пояркова. Я имею в виду не ошибочное сообщение казака Колобова из отряда Москвитина, а совсем иное, так сказать, личное: еще только собирая материал к очерку, я вдруг вспомнил, что проведывать амурское устье Поярков, еще не доходя до него многих километров, посылал десятника со служилыми людьми. Я помнил, что на обратном пути десятник погиб, но у меня, когда пришла мне эта мысль, не было под руками отписки, чтобы по срокам установить, мог ли он дойти до устья…
А небезразлично мне это было потому, что с устьем Амура связаны у меня свои добрые воспоминания.
…Наступил день, когда сейнер наш покинул Владивосток и взял курс на север, в сторону Охотского моря. Впрочем, должен сразу же оговориться, что «взял курс» звучит слишком уж основательно. Мы просто плыли вдоль берегов Приморья, изредка заглядывая в какую-нибудь бухту, а когда расстояние между материком и Сахалином сузилось до безопасных размеров, мы отважно развернулись и перескочили через неширокое водное пространство к острову.
…Остались позади пропахшие рыбой и цветами зеленые бухты Приморья, маленькие, портовые городки Южного Сахалина, где жили в легких домиках с раздвижными стенами выходцы с Украины и Центрально-Черноземных областей, остался позади выстроенный каторжанами Александровск-Сахалинский с его добротными домами и добротными мостовыми… Сейнер вошел в узкий и тихий пролив Невельского. Это морской пролив, но, почерпнув за бортом мутную воду, я убедился, что она пресная: близок Амур!
Он начался за мысом Пронге — Амурский лиман, как называют устье Амура в его самой широкой части. Шел отлив, и темным влажным пятном выделялся на желто-коричневой воде островок Оримиф, почти совсем исчезающий в Приливной волне. Белая мусорная полоса пены разделяла неразличаемую на глаз речную и морскую воду.
Уже вечерело, а в устье Амура нам предстояла высадка. Нам — это зоологу из экспедиции и мне с женой, которая тоже находилась в отряде в чине лаборанта-гидробиолога… Перед высадкой я повздорил с зоологом. Он был столь же хорошим знатоком прибрежной фауны, сколь и непостижимо ленивым во всех остальных экспедиционных делах. По должности я подчинялся ему, но перед выгрузкой мне пришлось заставлять его работать, и неприятный разговор обозлил меня… Я вспоминаю сейчас об этом пустяке по контрасту со всеми последующими событиями.
…С невысокого борта сейнера спустили на воду шлюпку. Мы погрузили в нее снаряжение и тихо поплыли к пустынному обрывистому берегу. Нас отвозили боцман и кок, свободные в эти часы.
Низкое солнце светило нам в правый борт, и с правых весел падали просвечивающие желтизной, с алыми искрами капли, а с левых — мутные, тускло блестящие… Царапали днище неразличимые в коричневой воде камни… Иногда весла приходилось вытаскивать из уключин и шестить ими, сталкивая лодку с мели… К самому берегу подойти не удалось. Боцман, предусмотрительно надевший болотные сапоги, пристегивающиеся к поясу, на спине перетащил нас на сухое место, а потом мы по конвейеру переправили на берег снаряжение.
И лодка ушла. Она уходила медленно, спотыкаясь о подводные камни, но все ближе подходила к стоявшему на рейде и мигавшему огнями судну — далекому, уже недоступному для нас. Сейнер уйдет в Николаевск-на-Амуре, а мы останемся здесь, на совершенно пустом берегу, и через час наступит темнота… Удивительно богато оттенками это «робинзоновское» состояние — чуть грустное, чуть таинственное, чуть восторженное. И незабываемое.
Зоолог, пока совсем не стемнело, пошел в ближайшее гиляцкое селение Тебах, чтобы договориться о катере: утром мы намеревались перебраться в село Озерпах и там заняться сбором прибрежных животных. А я занялся устройством ночлега. Собственно, все свелось к тому, что я вынес вещи за пределы приливной полосы, точно обозначенной извилистой лентой мусора, расстелил спальные мешки и прикрыл брезентом на случай внезапного дождя остальные вещи.
Но дождя не предвиделось. Солнце спускалось все ниже к сопкам, и светило оно вдоль лимана, и, наверное, там посередине бежала к Сахалину предзакатная солнечная дорожка, но к берегу она не подходила, и потому с нашего низкого места казалось, что дышит Амур чуть розовеющим паром, и было от того ощущение простора, света и юности, ощущение чего-то безмятежно детского, кристально чистого… У моря пахнет йодом, и чуточку пахло йодом на берегу Амура, но дувший от солнца ветер нес запахи зеленой весенней земли, очень свежие и чистые запахи, и зеленые запахи только усиливали ощущение прозрачности и юности, рожденное розоватым Дыханием Амура…
Потом все изменилось, настала ночь, и краски потухли, но усилились запахи, и протяжнее стал шуметь лес над нами. Забравшись в спальные мешки, мы не разжигали костра, и, глядя на неяркие амурские звезды, я был безмерно счастлив, что перевил вот такой вечер, что вновь подо мной твердая некачающаяся земля и совсем близко от правого уха слышно негромкое дыхание уже заснувшего любимого человека… И еще оттого, что я знал: впереди много таких радостных минут и впереди много далеких путешествий…
Разумеется, все только что рассказанное мной весьма условно соотносится с историко-географическими исследованиями. Но человек, даже если он говорит и думает формулами, остается человеком. Неоригинальная сентенция эта все-таки помогает мне признаться, что, отложив кое-какие другие дела, я побежал в библиотеку, чтобы проверить, свое смелое предположение — к устью Амура первым пришел десятник Илья Ермолин…
Надежды мои не оправдались. Поярков отправил Илью Ермолина с двадцатью пятью служилыми на разведку примерно от устья реки Сунгари, или Шунгал, как называли ее тогда. Шел вниз по течению Амура Илья Ермолин всего трое суток, а потом повернул обратно, так ничего толком и не выяснив. Он был убит ночью дучерами, когда до основного лагеря оставалось всего полдня пути. Спаслись лишь двое из его отряда.
У основного отряда путь от Сунгари до моря занял около пяти недель.
В низовье Амура встретились казакам уже иные племена — натки, или ачаны, а потом и гиляки.
В устье Амура отряд перезимовал, казаки построили суда, пригодные для плавания по морю, и на следующее лето добрались до Ульи, где, найдя зимовье Москвитина, вновь зазимовали.
…Тогда, в ту поэтичную «робинзоновскую» ночь на Амуре, ушедший в Тебах зоолог вернулся поздно, позднее во всяком случае, чем он сам и мы рассчитывали. Селение Тебах оказалось фактически заброшенным, и там доживал свой век древний старик гиляк… Он послал зоолога дальше, к другому селению, и там он договорился с председателем рыболовецкого колхоза, что катер за нами все-таки пришлют.
Утром мы долго ждали катер и сидели у костра, языки пламени которого почти растворялись в солнечных лучах. Плоская, словно приплюснутая, приливная волна медленно, отчетливо шипя, вползала на пляж, оттесняя нас к скалам.
Катер подошел к берегу значительно ближе сейнера, но все равно мы переправлялись на шлюпке, и я сидел на веслах, насаженных на короткие штыри и потому непривычных в работе… Когда нас высаживали на «плоты» у Озерпахского рыбокомбината, там выгружали рыбу и на «плотах» дежурили голые продрогшие ребятишки. Если рыбины случайно падали в воду, ребятишки ныряли за ними и Становились, таким образом, собственниками уже уснувшей кеты или горбуши…
Было нам тогда на Амуре и голодновато, и скучновато, и немало часов просидели мы возле местной телефонистки, дозваниваясь в Николаевск, но ощущение первого вечера не пропадало и все скрашивало своим розовым светом…
Много времени спустя нарушенное историческими изысканиями, оно, это первовечернее ощущение, вдруг воскресло после того, как я прочитал о маленьком эпизоде…
Я не касаюсь в своем очерке истории экспедиции Невельского; окончательно доказавшей проходимость для небольших морских судов амурского устья, не рассказываю об основании Николаевска, в котором мы тоже побывали после того, как за нами зашел сейнер. Но мне очень приятно было прочитать, что впервые весь Амурский лиман увидели участники экспедиции во главе с лейтенантом Козакевичем с обрывистого мыса Тебах, у подножия которого мы ночевали чуть ли не столетие спустя.
А теперь несколько заключительных суждений о экспедиции Пояркова на Амур и ее руководителе.
Уточним сперва предписания наказной памяти, посланной Головиным вдогонку Пояркову. Сказано там было так: «…идти из Якутского острога письменному голове Василию Пояркову на Зию и на Шилку реку для государева ясачного сбора, и для прииска вновь неясачных людей, и для серебреной и медной и свинцовой руды, и хлеба…» Далее предлагалось: «…государевым делом радеть… и в тех местах острожки поставить и со всем укрепить».
Насколько можно судить по документам, до похода на Амур Поярков принимал участие лишь в коротких и недалеких вылазках против якутов, носивших административный характер, и опыта длительных путешествий у него не было. Мне представляется, что отсутствие опыта и определило первую имевшую столь тяжелые последствия ошибку Пояркова, допущенную еще в начале похода. Я говорю о его решении оставить основные запасы в зимовье на Гонаме с частью отряда. Сточки зрения «государевых интересов» это было бессмысленно. Десятники и пятидесятники нередко разделяли свои отряды, но всякий раз они поступали так ради сбора ясака. Поярков же оставил сорок человек служилых и двух целовальников в безлюдном месте, где невозможно было собрать ясак при всем желании, и весной Минин догнал его с пустыми в этом смысле руками…
Что же заставило его поступить столь странно?.. Вероятно, желание, не связывая себя грузами, налегке, как можно дальше уйти по зимнему пути… Но идти в незнакомые места без необходимых запасов по меньшей мере рискованно: и в обжитых краях частенько приходилось казакам «сосною» питаться и голодной смертью помирать… Короче говоря, решение Пояркова стоило жизни половине всех казаков, «налегке» уведенных в поход, а пошло их девяносто человек.
На первую зимовку, как уже говорилось выше, казаки из основного отряда остановились на Умлекане. Срубили они там прочное зимовье, хорошо защищенное, надежное и… По логике казаков того времени, за сим следовало выступить в поход, найти неясашных туземцев и собрать с них ясак, что и предписывалось наказной грамотой.
Поярков же, поймав беззащитного фактически Доптыула, домовито обосновался в теплом зимовье, на досуге, размышляя, по-видимому, как идут в Якутске дела у бывшего дружка его стольника и воеводы Петра Головина, да посмеиваясь, как ловко провел он его, сбежав от сыска, уже, наверное, учиненного…
Вот как рассказывал Алексей Филипов о посылке его на Иню и другие реки: «…казачий десятник Семен Шелковник с Охоты реки
У Пояркова же, по его собственному рассказу, дело происходило так: «…пятидесятник Юшка Петров и десятники и все служилые люди
Ни о каком государевом деле Поярков, стало быть, и не думал радеть, сидя на Умлекане. Окажись в отряде достаточно съестных припасов, он так бы и досидел, бездействуя, до весны в зимовье. Но припасы подошли к концу, и тогда не он, а смекнувшие, что придется им худо, служилые люди вспомнили о государевом ясачном сборе… Надо ли удивляться, что, не заботясь об интересах государства, Поярков ничуть не заботился и о людях своего отряда, по его вине оставшихся без продовольствия?.. Я не собираюсь судить конкистадоров XVI или XVII столетий с современных моральных позиций, но все же для успешного завершения похода, для того, чтобы самому вернуться благополучно в Якутск, Пояркову нужны были живые, а не мертвые казаки. Любой настоящий опытный военачальник, я убежден, действовал бы на его месте иначе, инициативнее. Поярков же просто отпустил служилых, снабдив их кое-какими напутствиями, а сам продолжал бездельничать в зимовье.
События разворачивались дальше следующим печальным образом.
Бодро выступив из зимовья, Юшка Петров сравнительно быстро достиг владений Досия, и навстречу ему из острожка вышли три даурских князя — сам Досий, Колпа и еще Давыря — и весьма миролюбиво (тут уж действовали нормы того времени) согласились, не доводя дело до драки, выплатить определенную дань казакам. Двое князей остались в аманатах — а институт аманатства был тогда широко распространен по Сибири и ведом даурам по собственной практике, — а третий князь ушел в острог. Вскоре казакам прислали сорок кузовов «круп овсяных» и десять скотин привели и даже выделили юрты для жилья.
…Что-то роковое было в подборе тех людей, начиная с самого Пояркова, которые отправились в первый русский поход на Амур… Знатнейшие люди даурского городка добровольно вышли из-за его спасительных стен и согласились сидеть в аманатах; дауры доставили изголодавшимся казакам съестные припасы… Веди тут казаки обычную свою политику — укрепись, держи аманатов и требуй дани, они, видимо, продержались бы до весны и с прибылью ушли обратно. Но отряд Пояркова в основном состоял из неуспевших попасть в тюрьмы новоприборных служилых людей, а не староприборных, и потому, наверное, допускали они оплошности роковые.
Юшке Петрову, например, уже на следующий день после получения мирным путем дани взбрело в голову присоединить к той дани и весь город… Сначала он потребовал, чтобы дауры пустили его отряд в город, на что аманаты резонно ответили: русских, мол, видим мы, впервые, обычаев их не знаем и лучше жить пока врозь… Тогда Юшка Петров, взяв для чего-то с собой знамя, пошел со служилыми к стенам города. А жители городка не простаки все-таки были, поняли они, что за крестным ходом последует, и когда Юшка Петров двинулся на приступ, то сразу же попал в окружение: из ворот, из подлазов выбежали вооруженные дауры, откуда-то со стороны прискакали конные воины, сидевшие, наверное, в засаде, и Юшка, бросив десятерых раненых на поле боя, едва удрал в свои юрты. Три дня держали казаки оборону в юртах, а потом бежали дальше, обратно на Умлекан, и пришли туда, естественно, не в самом лучшем виде.
Возвращение в острог разбитого отряда Юшки Петрова — это кульминация в цепи трагических событий.
В расспросных речах — а в Якутске велось следствие по делам экспедиции — рассказывается, что, когда отряд Петрова подошел к острогу, Поярков вышел и спросил служилых людей, с добычей ли-де они пришли, и они-де, служилые люди, ему, Василию, сказали: «Не томко-де што с добычею, и свое потеряли», и Василий-де их в острог пустил.
В острог пустил… «И после того голодную смертию померло тех служилых людей, которые из-под острожку пришли, 40 человек», — сообщает сам Поярков.
Можно ли — с каких угодно позиций — оценивать дела экспедиции после поражения Петрова как безнадежные и непоправимые? Восемьдесят человек, вооруженных «огненным боем», оставались большой силой, и, начни Поярков активные действия, все сложилось бы иначе, — это, по-моему, бесспорно.
Но Поярков не изменил самому себе. Голодно было всем, но по-разному. У тех, кто не покидал острога; хлебные запасы сохранились, у Пояркова в том числе, что же касается прочих… «А говорил он, Василий, так: «Не дороги-де они, служилые люди, десятнику-де цена десять денег, а рядовому-де — два гроши»», — сообщили якутскому воеводе оставшиеся в живых казаки… Поярков на сыске уверял, что не говорил таких слов, но если он даже и не говорил их, то действовал, безусловно, по такому принципу.
А чтобы действовать по такому принципу, без террора не обойтись, и тут Поярков попал, что называется, в свою стихию. «И, будучи Василий Поярков на государеве службе, служилых людей бил и мучил напрасно… — сообщают челобитчики, — а иных своими руками прибил до смерти».
К весне подошли к концу припасы и у тех, кто сохранил их в острожке, и тогда Поярков осуществил хитро задуманный план: он решил захватить остатки хлеба хотя бы у части казаков. Казаки жили недружно, что и не удивительно в, такой обстановке. Каждый таил свое от всех остальных, но вскоре небольшие, измеряемые гривенками, то есть фунтами, запасы двенадцати человек оказались в руках у Пояркова и его сообщников.
— По-разному рассказывается об этом в расспросных речах.
Казаки, подавшие воеводе челобитную от имени пятидесяти участников похода, рассказывают так: «…и, пограбя у них хлебные запасы, из острожку их вон выбил (то есть речь идет о Пояркове. —
Вот рассказ промышленного человека Панкратов Митрофанова: «И Василий-де Поярков учал им, служилым людям, говорить: «Кому-де не охота в острожке с голоду помереть, и они б-де, служилые люди, шли на луг к убитым иноземцам и кормились, как хотят», и пошло-де их на тот луг, служилых людей, десять человек: Кручинка Родионов с товарищи, да после того выслал его, Панкрашцу (рассказчика. —
А вот версия, самого Пояркова и слуги его Дениса Карпова: «…и служилых-де он людей не бивал и не мучивал, и запасов не отнимывал, и их из острожку не выбивывал, и есть им мертвых иноземцев не велевал, а ели-де они мертвых людей собою, и своими-де он руками никого до смерти не убивал…»
Тогда, при сыске, нашелся у Пояркова лишь один защитник — его холоп Карпов. В современной литературе защитников у него гораздо больше. Я, к примеру, дивлюсь таким строкам в книге Л. Г. Каманина «Первые исследователи Дальнего Востока»: «Казаки (речь идет о зимовке на Умлекане. —
А подлинная логика — она, между прочим, требует и того, чтобы сопоставлялся поход Пояркова с якутскими деяниями Пояркова. И если не забывать, что творил он в Якутске, то и в правдивости измученных казаков не усомнишься.
Что происходило потом, после вскрытия рек, я в общих чертах уже рассказывал… Нелепо погиб Илья Ермолин, значительно увеличив казаками своего отряда и без того многочисленный список жертв этого похода. И в этом происшествии роковую роль скорее всего сыграла неопытность новоприборных; в отписках мне не встретилось больше ни одного случая, чтобы отряд в два с половиной десятка человек так примитивно попадал в ловушку…
Потом — зимовка в устье Амура. Пойманы три аманата, и впервые взят значительный ясак (значительный для Пояркова, а не вообще) — двенадцать сороков соболей. Потом — зимовка в устье Ульи, и вот уже «Божиего милостью и государским счастьем» захвачен один аманат, и взято за него семнадцать соболей (дело близко к развязке, и надо хоть что-нибудь привезти).
Да, авантюра близилась к завершению. Недешево обошлась она сибирским казакам, но не сие, разумеется, беспокоило Пояркова. Якутск уже недалек, но что произошло в Якутске, он не ведал, а много бы дал, чтобы узнать.
А происходили в Якутске немаловажные события, хотя достигли они своего апогея позже, чем, видимо, рассчитал Поярков.
О бесчинствах Головина в Москве узнали только летом 1644 года, и только летом следующего года из Енисейска в Якутск прибыл боярский сын Иван Галкин — тот, что основал первый Якутский острог, — с царской грамотой, приказывающей всех из тюрем выпустить. Воевода Головин поначалу грамоту не принял, кричал, что написана она «воровски», но в конце концов вынужден был подчиниться и часть людей выпустил. Остальных освободили сами служилые, осмелевшие после получения грамоты… Дни Головина в Якутске, таким образом, были сочтены. В феврале 1644 года (и тут Поярков рассчитал точно) московские власти послали в Якутск нового воеводу Василия Пушкина; уже в пути догнал его приказ учинить сыск над Головиным и всеми его приближенными.
Летом 1646 года Поярков, рано по весне выйдя с Ульи, сплыл по Лене в Якутск… С чем же вернулся он? Из ста тридцати человек погибло восемьдесят, и большинство из них — на его совести, хотя последнее слово едва, ли уместно в данном контексте. Принесен жалкий, особенно в соотношении с затратами и жертвами, ясак — Шелковник с меньшими силами и меньшими потерями соберет больше… И привезены бесценные по тем временам сведения об Амуре и Даурии… Ценою непростительных жертв, но действительно бесценные…
Впрочем, пора ставить точку. Воцарившийся в Якутске воевода Василий Пушкин, следуя московскому наказу, производит сыск, велит дьякам записать расспросные речи, которые цитировались выше, и отправляет Пояркова по сыскному делу Головина в Москву.
Там исчезает он, как говорили в древности, «без следа и слова», хотя какие-нибудь слова, наверное, и сохранились в огромном сыскном деле Головина. Но на исторической арене Поярков в отличие от Головина больше не появлялся.
Что же касается Якутска, то в Якутске только фасад изменился. Уже вскоре после прибытия нового воеводы вновь полетели в Москву челобитные от служилых людей: «А прежь, государь, того мы, холопи твои, от Петра Головина терпели напрасно кнут и огонь и всякий позор и наготу, и он, государь, Вас. Пушкин, по тому же учал заводить один, батоги у него были в длину в 11/2 аршин, а в толщину ручной палец». Сам Пушкин хвалился: «Яз-де не Петр Головин, всех изподтиха выведу, а на кого-де руку наложу, и ему-де у меня свету не видать и из тюрьмы не выбывать»[8]
Снова река, или Амурская одиссея
При первом своем дневном знакомстве с Амуром, спустившись к нему с некоторым риском опоздать на поезд, я тогда все-таки успел вернуться в вагон. Но буквально через сорок — пятьдесят минут я уже смотрел… вслед уходящему без меня поезду. Это случилось в Хабаровске. Мы с женой и биолог из нашей экспедиции Роза Кудинова гуляли по перрону, и Роза рассказывала нечто такое душещипательное о своих делах, что мы прозевали сигнал отправления… Все еще могло бы обойтись хорошо, но между перроном и нашим поездом вклинился состав, и, пока он не остановился, была полная иллюзия, что движение нашего поезда кажущееся, а когда мы убедились в обратном, догонять было поздно.
Так состоялось мое знакомство с Хабаровском, знакомство, о котором, теперь, много лет спустя, я вспоминаю без неприязни… Но тогда… Увы, не то было худо, что я остался в сатиновых штанах и майке-безрукавке, а то, что отбыли во Владивосток все мои документы… Обошлось в конце концов все благополучно: уже на следующий день мы добрались до Владивостока, но Хабаровск — единственный на земном шаре город, который я вспоминаю в связи вот с такими забавными обстоятельствами.
А в Николаевске-на-Амуре, пока продолжались затянувшиеся деловые хлопоты, мы с женой, гуляя по городу, зашли однажды в Краеведческий музей. Открытый совсем недавно, музей не мог похвастаться богатством экспонатов, но сделано все в нем было с такой любовью и вкусом, что мы с искренним удовольствием провели в музее около часа. Помимо животных, растений и предметов старины имелась в музее и карта, рассказывающая об истории изучения бассейна Амура, низовий его в особенности. Кроме плавания Невельского на карту были нанесены маршруты Пояркова и Хабарова, хотя последний из них к устью не спускался.
Я знал, разумеется, что после Пояркова именно Хабаров развил бурную деятельность на Амуре, но о подробностях тогда судить не мог.
Позднее я прочитал отписки Хабарова, помещенные в «Дополнениях к Актам историческим», и они мне определенно не понравились. Среди многих, кто путешествовал и воевал в XVII веке в Сибири и на Дальнем Востоке, Хабаров — единственный в своем роде «законченный» конкистадор. Он не сродни Москвитину или Шелковнику, Филипову, Федоту Попову или Дежневу, и, как таковой, он мне не интересен. Я твердо решил, что ничего писать о нем не буду, и не собираюсь нарушать принятое решение.
Но ознакомление с документами, относящимися к деятельности Хабарова на Амуре, совершенно неожиданно привело меня к открытию, для самого себя прежде всего, историй второго «сквозного» плавания русских по Амуру, то есть с выходом в Охотское море. Проще говоря, я обнаружил в «Дополнениях к Актам историческим» документ за номером 100 под названием «1652 июня 30. Отписка служивого человека Ивана Уварова Якутскому воеводе Дмитрию Францбекову о плавании его для отыскания Ерофея Хабарова по реке Амуру и Восточному океану, и о прибытии на реку Тугирь».
Некоторые сведения о плавании, кроме того, содержались в других документах, и история эта в целом показалась мне чрезвычайно любопытной. Имена героев ее отнюдь не набили читателям оскомину: в историко-географической литературе мне лично они не встречались. С тем большим удовольствием я приступаю к рассказу, сожалея лишь, что на ходу дела мне придется несколько раз вспомнить Хабарова.
Летом 1651 года, когда воинство Хабарова уже третий год орудовало на Амуре с разрешения воеводы Дмитрия Францбекова (этот прославился не столько жестокостью, сколько спекуляциями, воровством, но и ему все Сошло с рук), из Якутска на Амур был отправлен к нему с боеприпасами отряд служилых людей. Возглавляли отряд Терентий Ермолин и Артемий Филипов, а в числе прочих числились служилый человек Иван Антонов Нагиба и служилый человек Иван Уваров, имена которых и следует сейчас запомнить.
Отряд Терентия Ермолина шел к Амуру, поднимаясь вверх по реке Олёкме, и уже через шесть недель, что сравнительно быстро, оказался в устье Тунгира. Далее путь их пролег по долине Тунгира, или Тугира, как названа река в отписке, и на Тунгире Терентий Ермолин встретил посланца Хабарова Степана Хороховского, спешившего ему навстречу с грамотой, в которой Хабаров просил поторопиться к нему.
Нравы в казачьем воинстве были в те времена весьма демократичными, важные решения принимались сообща, и, получив грамоту от Хабарова, казаки стали держать совет; Трезво взвесив свои возможности, казаки приняли решение часть груза оставить у Тунгирского волока под охраной небольшого отряда, а всем остальным — но не налегке, а с весьма основательным запасом свинца и пороха — поспешить на соединение с воинством, хотя никто точно не знал, где оно находится.
Быстро срубив зимовье и «упоромив», то есть стащив в одно место груз и укрепив его, основной отряд во главе с тем же Терентием Ермолиным отправился в середине сентября через волоки на Амур (точнее, на Шилку, но в те годы. Амуром называли то низовье реки, то всю ее с главными истоками) и благополучно вышел на его берега. Там служилые, которым в походах приходилось быть мастерами на все руки, отложив в сторону пищали, снова взялись за топоры и выстроили барки для грузов, быстрые боевые струги.
Близился ледостав, и уже после того, как барки и струги снялись с плотбища, совет казачий надумал, что глупо плыть и плыть себе по реке без разведки и надобно взять языка и узнать от него, где все-таки стоит лагерем Хабаров… Барки чуть замедлили ход, а легкие струги, таясь в прибрежных зарослях, укрываясь за поросшими лесом и тальником островами, ушли вперед и незаметно подгребли «под улус Дасаулов и в том улусе поймали языков». Дальше опять цитирую: «И яз, Тренка (уничижительное от Терентия, —
Больше ничего сообщить языки не смогли, и тогда вновь казачий разведывательный отряд двинулся вниз по Шилке — Амуру к улусу князя Чуронча, и там разведчики взяли в плен сына князя, по имени Кеноул. Операция хоть и прошла успешно, но результаты ее оказались невелики: Кеноул лишь подтвердил, что Хабаров ушел вниз по течению…
Итак, казакам надо было спешить, но они уже догадывались, что едва ли до ледостава соединятся с войском Хабарова: слишком далеко ушел он… Кстати, если бы казаки Терентия Ермолина шли на Амур не путем Хабарова по Олёкме и Тунгири, а по Зее, как шел Поярков, они, вероятно, успели бы догнать своих товарищей… Но кто мог поручиться, что Хабаров не ждет их выше устья Зеи?.. Поручиться никто не рискнул бы, а с точки зрения современного историка географических исследований, все полупилось как нельзя более удачно: герои этого моего очерка не только вторыми после Пояркова сплыли по Амуру в Охотское море; они оказались первыми из русских, кто проплыл
И Шилка, и Амур в верхнем течении — реки быстрые. Не скоро удается морозу сковать их струи, но вот уже пожелтела лиственничная тайга по берегам, вот уже посыпалась в темную воду хвоя, и тайга просветлела… Все более сильные заморозы заставили в конце концов казаков подумать о зимовке.
Они приткнули струги и барки к берегу городка Банбулаев и с обычными для того времени предосторожностями вышли на сушу. Еще с реки городок показался им странно притихшим, словно вымершим: не поднимаются дымы к низкому небу, не видно людей за полуразрушенным тыном, на валу… И действительно, ни одного человека не встретили казаки в Банбулаевом городке: здесь прошел Хабаров со своим воинством. Правда, судя по отписке Хабарова, дело тут обошлось без кровопролития, хотя сам воитель не несет за это никакой ответственности. Просто князь Банбулаев, наслышанный о подвигах Хабарова, совершенных выше по реке, ушел со своими людьми из городка и отказался потом вести какие-либо переговоры с казаками.
Терентий Ермолин и Артемий Филипов, осмотрев развалины, решили все-таки зазимовать в Банбулаевом городке. Они подправили и укрепили частокол, починили несколько домов, и, когда грянули крепкие морозы, казаки чувствовали себя в городке уже вполне уютно.
Особенно бурной деятельности в зимнее время Терентий Ермолин не развивал, да и не входило в его обязанности покорение окрестных племен… Удалось казакам поймать лишь одного бокана — раба — местного князца Чурончи, и через него передали они князю, чтоб явился тот в острог и принес государю ясак… И князь Чуронча явился и принес; государю пять «поклонных» соболей и обещал приносить ясак впредь. Но, уйдя в свои владения, Чуронча передумал — заявил казакам, что ясак платить им не будет…
Ни зимой ни весной казаки так и не получили никаких вестей о Хабарове. Когда Амур вскрылся, снова собрался совет бывальцев. Долго ли, коротко ли совещались казаки, но приняли они два важных решения. Во-первых, решено было, уж коль скоро минувшим летом войско они не догнали, теперь дождаться товарищей с Тунгирского волока и дальше плыть вместе. Во-вторых, решено было, чтобы времени попусту не терять, выслать вперед разведку. Пусть, надумали бывальцы, отряд разведчиков сплывет вниз по Амуру, уточнит, где стоит Лагерем Хабаров, а потом уж и все остальные пойдут Следом. Поиск намечался дальний — десять дней вниз по течению велено было плыть отряду и лишь на одиннадцатый повернуть обратно.
В начале мая Терентий Ермолин вручил наказную память служилому человеку Ивану Антонову Нагибе, поставив его во главе отряда разведчиков. С ним вместе пошло в поход еще пятеро служилых да охочих казаков двадцать один человек… Более года спустя служилый Иван Уваров, участник поиска, отошлет из зимовья в Якутск Ивана Нагибу со своей отпиской. Стало быть, Уваров, говоря современным языком, был заместителем Нагибы.
Поделиться книгой: