Встречи, которых не было

Терентий Ермолин дал разведчикам весьма определенные и разумные наказы. Например, им предписывалось плыть осторожно, в баталии не ввязываясь, рекомендовалось на берег зря не высаживаться, а ночью «на поплаве стоять», на якоре посреди реки, и обязательно с караулом; на островах казакам вменялось в обязанность оставлять письма для Хабарова…

И отряд Ивана Нагибы ушел вниз по течению Амура.

А Терентий Ермолин, дождавшись товарищей с Тунгирского волока, дней через десять отправился за ним следом. Плыли казаки в отличие от Дояркова, действительно радея государевым делом: они совершали ночные вылазки, ловили аманатов, собирали ясак и однажды… встретились с флотилией Хабарова.

Ни Ивана Нагибы, ни его товарищей в хабаровском войске не оказалось.

На вопросы Ермолина Хабаров ответил, что о разведчиках он слышал от языков и даже нашел их письмо неподалеку от устья Сунгари, но ничего о судьбе казаков не знает. Ясно лишь, что разведчики разминулись с войском.

Обеспокоенный судьбой товарищей, Ермолин тотчас вызвался пойти на поиски пропавших, но Хабаров его не отпустил — он предпочел пополнить свое войско новоприбывшими, бросив разведчиков на произвол судьбы.

И Хабаров, и Ермолин, которой на время вдруг превратился из воина в дипломата ми провалился, потому что местные царьки отказывались вести с ним переговоры, пробыли на Амуре еще довольно долго, но Иван Нагиба и двадцать шесть его товарищей не вернулись.

Что же случилось с отрядом? Почему нарушили казаки приказ и не повернули на одиннадцатый день обратно?.. Надо полагать, только чрезвычайные обстоятельства могли заставить их изменить товарищескому долгу, да в собственным, что немаловажно, интересам.

И действительно, нежданно-негаданно разведчики наши оказались в очень трудном положении.

Первые дни плавания прошли спокойно. Никто не нападал на казаков, и казаки ни на кого не нападали. Несколько раз они причаливали к берегу и оставляли на видных местах, отмечая их срубленными и ошкуренными деревьями; письма для Хабарова. Одно из писем они оставили в устье Сунгари и… проплыли дальше, не ведая, что как раз на Сунгари и находился в это время Хабаров.

На шестой или седьмой день пути, когда еще рано было думать о возвращении, из-за низкого, поросшего лесом и тальником острова внезапно выехали большие крашеные струги, наполненные людьми, и десятки стрел полетели в казаков… Дружный залп из пищалей несколько охладил пыл нападающих, но не изменил их намерений… Через некоторое время нападение повторилось…

Ночью, когда казаки стояли на якоре посреди реки, до слуха караульных донесся чуть слышный всплеск, а потом на матово поблескивающей воде обозначилось черное пятно, медленно приближающееся к стругу… Выстрелы караульных слились с яростными криками нападающих, тупо застучали по бортам стрелы… Черное пятно растворилось в ночи… В воздухе еще пахло пороховым дымком, когда казаки, народ ко всему привычный, снова завалились спать, и лишь караульные по-прежнему внимательно вглядывались в темноту…

На рассвете сонно потягивающиеся казаки обнаружили, что на берегу их стережет внушительный отряд конников, а они собирались высадиться, чтобы оставить очередное письмо Хабарову. Пока служилые выбирали из студеной дымящейся воды якоря, пока они готовили весла, или греби, как говорили тогда и еще сейчас говорят кое-где в Сибири, пока шли обычные утренние приготовления, Нагиба и Уваров, посоветовавшись, решили в драку не ввязываться и оставить письмо в другом месте. Казаки уже поняли, что заехали во владения натков и дучеров, тех самых дучеров, которые почти полностью уничтожили в ночном бою разведчиков Пояркова, а их было столько же, сколько и казаков в отряде Нагибы…

Едва оторвались тяжелые якоря от дна реки, как течение легко подхватило струги. Рулевые правилом удерживали лодки, не позволяя им вертеться, а потом весла рывком бросили струги вперед, и они плавно понеслись по реке, обгоняя смытые весенним половодьем деревья и коряги… С берега донеслись до казаков воинственные крики дучеров; несколько стрел, не долетев до лодок, упало в воду… Струги набирали скорость, но всадники на берегу не отставали — от улуса к улусу скакали теперь воины, следя за каждым движением казаков… А в бесчисленных протоках — «разбоях», разделенных островами, поджидали разведчиков вражьи струги. Водные бои разыгрывались по нескольку раз в день («по всякой день подважды и потрожды», как напишут потом казаки); в нападении участвовало подчас до двух десятков дучерских стругов сразу… Участились и ночные «скрадывания», внезапные нападения.

Когда истек срок разведки, казаки поняли, что дела их плохи: не вернуться им против течения к своим, рано или поздно кончатся боеприпасы, и дучеры одолеют их, как только смолкнет огненный бой… Основательно пришлось поскрести затылки бывальцам, прежде чем нашли они выход из положения. Были, вероятно, среди них мудрецы, предлагавшие укрепиться на берегу и ждать помощи от Ермолина или Хабарова, но бывальцев потому и называли бывальцами, что от наивности у них давненько и следа не осталось.

Отбившись от яростно наседавших дучеров, бывальцы приняли решение не возвращаться в отряд к Ермолину.

Совещались они наверняка все вместе, но в позднейшей отписке сказано, что Ивану Нагибе была подана от остальных казаков челобитная с просьбой идти «в гиляки» и он принял ее, ибо, как и все прочие, знал о плавании Пояркова.

Вот при каких обстоятельствах началось второе плавание русских к устью Амура.

Нескоро удалось казачьим стругам уйти от дучеров. В те края, где плыл теперь Иван Нагиба, Хабаров не заходил, но молва о его подвигах, видимо, дошла и сюда: очень уж зло и настойчиво действовали и дучеры, и натки, и у них были все основания действовать именно так…

Лишь «в гиляках» надеялись казаки передохнуть и с нетерпением ждали, когда попадут в их владения.

Однажды со струга заметили на островке человека, ловившего рыбу. Струги дучеров не преследовали в этот счастливый час казаков, и они решили пленить рыбака. Разумеется, он пытался Удрать, но ничего у него не вышло, и вот уже связанный рыбак стоит перед Иваном Нагибой и Уваровым, а вокруг толпятся казаки, выскочившие на отмель поразмять ноги… Толмач задает рыбаку первый вопрос, и выясняется, что он и не дучер, и не натка — он гиляк!

Весело загудели казаки, выслушав приятную весть, а толмач продолжал толмачить, и вот уж совсем неожиданное говорит он товарищам: рыбак видел, как струги Хабарова проплыли вниз по Амуру, Хабаров — в гиляках!.. Было тут от чего возрадоваться казачьим сердцам — пришел конец их мучениям, неравным боям и ночным тревогам. И мощная казачья рука дружески похлопала по спине доброго вестника, «иноземного мужика».

С легким сердцем вывели казаки свой струг на стрежень, дружно подналегли на весла, а «иноземный мужик» и тут им услуги оказывает — какой протокой лучше плыть, говорит, как лучше мель обойти, рассказывает… Обогнули казаки приярый островок, ввели струг в протоку с глубокой водой, а впереди — струги крашеные, а в стругах — воинов человек по сорок, по пятьдесят… Оглянулись казаки — и сзади уже гиляцкие струги стоят и луки у Лучников, уже натянуты… Бросился тут гиляк к борту, да схватила его та самая рука, что недавно дружески по плечу хлопала… Не названо в отписке Уварова имя этого гиляка, не сказано ничего о судьбе его, но догадаться о ней нетрудно.

Долго продолжалась ожесточенная схватка, долго свистели стрелы и гремели выстрелы, но выстояли казаки, не удалось их новым противникам пересилить огненный бой… Только и гиляки не собирались отступать. То ли учли они опыт дучеров, то ли сами такую тактику разработали, но решили они взять казаков измором: перегородили реку и выше и ниже по течению, выставили посты по берегам и перешли к планомерной осаде… День сменялся ночью, снова всходило и заходило солнце, лили проливные муссонные дожди, дули сквозные ветры с далекого океана, а струги гиляцкие не уходили и струг казачий не выпускали из кольца… «И мы в осаде на якоре стояли две недели, и пить и есть стало нечего… горко было», — сообщит позднее Иван Уваров, хотя чего-чего, а воды вокруг было предостаточно.

В отписке нет подробностей, которые позволили бы понять, почему терпеливо сидели в осаде казаки, почему не попытались они с боем прорваться сразу же; но причины для двухнедельного сидения, видимо, имелись основательные, видимо, гиляцкий заслон был столь прочен, что не надеялись казаки выйти из боя целыми и невредимыми… Не удавалось, впрочем, и гилякам одолеть казачий отряд — и днем, и ночью залпами встречали служилые нападавших…

Насколько позволяет судить отписка, примерно в одно и то же время истощилось терпение у изголодавшихся казаков и созрел новый тактический план у гиляков, среди военачальников которых явно имелся выдающийся стратег… Что бородачи в стругах голодают, гиляки прекрасно понимали, и стратег гиляцкий сообразил, что голод заставит казаков перейти в наступление. На своем опыте стратег уже убедился в превосходстве огнестрельного оружия над копьями и стрелами и, прикинув шансы той и другой враждующей стороны, с сожалением убедился, что казаки почти наверняка прорвутся. Голод придаст им решительности и отваги, но голод же может погубить их — вот что решил хитрый гилякский стратег.

И вот на исходе второй недели казаки, уже до предела затянувшие пояса, замечают, что не так бдительно стерегут их гиляки, как раньше что меньше стругов маячит впереди. Нагиба и Уваров совещаются, Нагиба и Уваров выбирают удобный момент, и вот уже поднят якорь, гремят пищали, и брань голодных озлобленных казаков густо висит в воздухе… А гиляки растеряны и напуганы, гиляки почти не оказывают организованного сопротивления, и лишь Несколько шальных стрел вонзается в борта стругов… Поднажали на весла гребцы, дали прощальный залп по гилякам служилые, и вырвались их струги на свободу… Дело происходило ранним утром, ясно светило солнышко, и вздохнули казаки полной грудью. И даже про голод на некоторое время забыли. Но ненадолго, правда.

Стали они тут думать да рядить, где бы харчами разживиться, и — нате же вам! — стоит на видном месте улус юрт на двадцать, а то и побольше, и людей — ни человека, но зато рыбы развешано — уму непостижимо, словно со всей округи собрали ее сюда! Поняли тогда казаки, что дошли их молитвы куда следует, и к берегу поспешили…

И к берегу поспешили, а на берегу в засаду угодили: выполняя хитроумный план стратега, за юртами укрылся большой отряд гиляков («лежали в западе многие люди»)… Поздно было отступать, да и некуда — что в бою погибать, что от голода погибать. И бросились казаки в атаку… Бой длился с «половины дня до вечера», но, как ни смел и умен был гиляк-стратег, решающее слово сказали ружья. Потеряв больше тридцати человек убитыми, гиляки отступили, когда казаки подожгли крайние юрты…

Так удалось Ивану Нагибе и его товарищам решить продовольственную проблему, и так проложили они себе путь к Охотскому морю: гиляки на время оставили их в покое. А когда раздвинулись берега Амура, когда слились его протоки в одно могучее русло, тогда совсем успокоились казаки: на большой широкой реке им никто не опасен!

А река становилась все шире и шире, и крутые волны били в скулы стругов, и однажды самые зоркие не увидели впереди берегов… И тогда поняли казаки, что Амур позади, что они в Амурском лимане, или в Амурской губе, как написал потом Уваров.

Струги свернули к северному берегу лимана, казаки выбрали открытое, чтобы обезопасить себя, место и причалили, вышли на берег и размашисто перекрестились.

Но на бога служилые никогда не полагались безрассудно: бог далеко, гиляки близко, и потому прежде всего казаки окружили свою стоянку прочным высоким тыном, а затем вновь основательно поскребли затылки.

И от дучеров они ушли, и от гиляков как будто ушли, но как дальше поступить?.. Уходя «в гиляки», наши разведчики надеялись, наверное, отсидевшись некоторое время в сторонке, посуху потом вернуться к своим… Теперь же они понимали, что ни на веслах, ни бечевой, ни пешим порядком им не пробиться через владения воинственных племен.

Значит, морем идти к Улье и Охоте, а оттуда в Якутск? Но служилые трезво рассудили, что для морского похода и суда нужны соответствующие, и снаряжение специальное необходимо… А они чем располагали?.. Лодки речные, без продольных брусьев, без дротов, придающих судам устойчивость; борта низкие, они не защитят от морских волн, да и выдержат ли непрочные лодки их удары, если даже в лимане туго пришлось казакам?.. Нет даже парусов, и не изготовишь их — где сейчас набьешь оленей или лосей, где будешь дубить их шкуры?.. Поярков выстроил себе в устье Амура морские суда, кочи, но он прихватил с собой весь необходимый инструмент, ибо заранее знал, что придется ему иметь дело с морской волною… А ведь наши удальцы отправились всего-навсего в разведку по реке, они и не помышляли о плавании по морю.

Но выбора у них не было. И казаки взялись за дело. Уваров нигде не пишет в своей отписке, сколько стругов имелось в отряде. Как будто два, но к морскому плаванию они решили подготовить один, тот, что был побольше и покрепче. Ничуть не ослабляя бдительность — «с великим бережением», — казаки разобрали струг похуже и нашвами, нашивными досками, приподняли и укрепили борта теперь единственного струга.

Они едва успели закончить работу, как вынырнули из тумана гиляцкие струги… Туман, как на грех, был густой, струги подкрались близко, и, когда первые из них уже почти вплотную подошли к плотбищу, последние еще темно маячили в тумане…

Но застать казаков врасплох не удалось: пищали лежали возле топоров, и вновь грянул бой. Им даже удалось каким-то образом потопить гилякский струг со всем его многочисленным экипажем, и тогда остальные струги повернули прочь от берега.

Уразумев, что и в лимане им не будет покоя от гиляков, служилые, посовещавшись, решили немедля уходить в море. И уже на следующее утро усовершенствованный струг их взял курс на север, в сторону теперешнего Сахалинского залива… Впереди их ждало Охотское море, по которому никто из них не плавал, но о суровом нраве которого они были наслышаны.

И все-таки они не могли предполагать, что море встретит их столь неприветливо и что уготовано им еще немало испытаний, и не менее опасных, чем те, через которые они уже прошли.

Не очень доверяя своему стругу, да и не имея никаких навигационных приборов, казаки, естественно, старались держаться поближе к матёрому берегу. Им помогал ветер, дувший со стороны моря, и, будь на струге паруса, ветер надежно удерживал бы струг в прибрежной зоне. Но казаки шли на веслах и очень скоро заметили, что, несмотря на все их усилия, струг тянет против ветра, в открытое море… Бросили они щепку в воду и увидели, что щепку тоже понесло на восток, против ветра… Знать этого казаки, разумеется, не могли, но в Охотском море существует круговая система течений, движущихся против часовой стрелки. «Спускаясь» с севера на юг, в юго-западной части Охотского моря они принимают восточное направление, устремляются к Тихому океану и еще усиливаются мощным потоком амурской воды.

С течением казаки, вероятно, справились бы, но на пути их нежданно-негаданно встали… льды. В полном разгаре было лето, зеленели леса и луга. Когда стихал муссон, до казаков доносился с берега запах цветов и теплой парной земли. И вдруг — льды!

Подивились, наверное, казаки своей неудачливости, помянули в сердцах нечистую силу, но обратно ведь не повернешь! Взялись богатыри за шесты и двинулись потихоньку вперед, расталкивая льдины… А льдины сперва попадались рыхлые, изъеденные солнцем и дождями, а потом пошли поплотнее да потолще, и разводья реже попадаться стали… До темноты не удалось казакам пробиться к берегу, и заночевали они среди льдов, сбросив на всякий случай якорь. Ночью льды тихо скребли борта, глухо стукались иной раз о днище; а к утру словно угомонились, затихли. Спалось казакам крепко — ни качки, ни гиляков, — а когда протерли они глаза, то увидели, что вынесло их в открытое море и куда ни взгляни — всюду лед, сплошной лед.

Заскучали казаки. К пешим походам они давно привыкли, к речным тоже, и самой ожесточенной схваткой их не удивишь, но во льдах по морю плавать?.. И положились казаки на бога, но легче им от этого не стало: надежнее, когда сам за себя в ответе.

А день шел за днем, и ничего не менялось: одни и те же льды вокруг, и как будто одни и те же нерпы вылезают на лед, и одни и те моржи выглядывают из полыньи, одинаково шевеля рыжими усами при виде струга… Ко всему привыкает человек, и казаки привыкли к ледовому плену. Запасы рыбы у них еще не оскудели, вода рядом плавает — достань кусок льда и растопи; вода, правда, получается солоноватая, но пить ее можно… И берега нет-нет да и покажутся вдали, — авось и вынесет еще к ним. А не вынесет — растает же когда-нибудь лед! Что ни говори, а лето к середине подходит, и тогда возьмутся казаки за весла, и побежит их струг на запад… Знай казаки, что принесенные с севера льды в иные годы держатся у Шантарских островов до августа, они, наверное, перекрестились бы лишний раз от удивления да призадумались бы. Но о режиме Охотского моря никто тогда ничего не знал, и казаки безмятежно отсыпались после трудного плавания по Амуру.

На девятый или десятый день дрейфа поутру, казаки обнаружили, что за ночь их близко подогнало к берегу. Ночь прошла неспокойная, гудел муссон, злее, чем обычно, скрипели льды, и было казакам тревожно, потому что не могли они понять в темноте, куда их несет… Теперь на душе стало полегче: все-таки берег рядом, но ледяное поле, краем упершееся в берег, угрожающе потрескивало, местами лопалось, и там громоздились друг на друга льдины…

Десять дней продолжался первый в истории Охотского моря ледовый дрейф, а на одиннадцатый льды зашевелились вокруг струга, непрочные борта его затрещали, и в проломины хлынула вода… «И мы, холопи государевы, на берег пометались душою да телом, хлеб, и свинец, и порох потонул, и платье все потонуло, и стали без всего», — с эпическим спокойствием напишет позднее Иван. Уваров.

Право же, больше чем достаточно приключений выпало на долю этих совершенно забытых землепроходцев!.. Но то были подлинные землепроходцы, и ничто не могло их смутить. Нельзя плыть по морю — худо, но можно идти вдоль моря «пешей ногою». И, снова подтянув пояса, неунывающие казаки во главе с двумя Иванами зашагали вдоль берега на север. Впрочем, особенно голодать им не пришлось: кормились они ягодами и кореньями, били нерпу и моржей, нашли кем-то раненного и умершего от ран лося, и жалуются казаки лишь потому (а они горько жалуются!), что пища эта представлялась им скверной, нечистой («и тем мы душу свою осквернили, нужи ради питалися»).

На пятый день пути дорогу казакам преградила река, названия которой они в отписке не приводят. И тут казаки, не видя способа перебраться через широкую в устье реку и поуспокоившись после всего пережитого на море, снова взялись за топоры и построили «суднишко»… Суднишко они построили небольшое, даже прежний струг показался бы им теперь огромным, но, переправившись через реку и убедившись, что льды отнесло от берега, казаки дерзнули выйти на нем в море. Льды, которые доставили нашим землепроходцам столько неприятностей, теперь помогали им: маячившие на горизонте ледяные поля не давали развиться волнению, и суднишко скользило по морю, как по тихой реке.

Сколько плыли казаки под защитой льдов, в отписке не сказано, но дошли они в конце концов до следующей речки и в устье той речки обнаружили тунгусские юрты. Тунгусы, правильно сообразив, что ничего хорошего прибытие незнакомцев им не сулит, успели все до одного убежать, но не успели прихватить с собой съестные припасы — вся рыба досталась казакам, что они и отметили с удовольствием в отписке.

На берегу этой безымянной речки, до которой шли они с устья Амура восемь недель и три дня, казаки решили осеновать — ждать зимнего пути через горы.

А когда потянули морозные ветры с материка, застыла земля и лег на нее неглубокий снег, казаки, смастерившие к Тому времени нарты, перевалили через прибрежные хребты и вышли, как они выразились, на Ленские покоти, то есть на склоны гор, обращенные к Лене… Шли они тайгой четыре недели и один день и случайно наткнулись на тунгусскую аргушницу, обозную оленную дорогу; разумеется, служилые без труда догадались, что аргиз приведет их к чумам.

Так оно и случилось «на третий день рождества Христова». Не раздумывая, казаки взяли двух мужиков в аманаты. Родственники сразу же принесли под них семьдесят восемь соболей — и тут наши путешественники дела своего не забывали.

С точки зрения современного человека, может показаться странным, что после всего пережитого, после всех перенесенных лишений землепроходцы не поспешили домой, в Якутск, и не только не поспешили, но даже остались сначала зимовать, а потом вообще довольно прочно обосновались на необжитом месте… Но дом в нашем понимании — свой очаг, своя семья — был в то время в Сибири счастливым уделом сравнительно немногих… Якутск — опять же если воспользоваться современным понятием — воспринимался, наверное, казаками как своего рода биржа труда: туда приходили, чтобы получить наказную память у воеводы, разрешающую новый поход, и туда возвращались, чтобы сдать ясак и получить новую наказную память… А дом — он был для землепроходцев повсюду: там, где ставили они свои остроги, где несли свою нелегкую службишку…

Иван Нагиба и Уваров, осмотревшись в окрестностях эвенкийского селения, решили, что спешить им некуда и можно здесь провести зиму. Как всегда, соображения их носили отнюдь не теоретический характер: во-первых, казаки на полгода обеспечили себя припасами, а во-вторых, они подсчитали, что со временем смогут получить ясак со ста пятидесяти человек…

Казаки соблюдали свой интерес. Ну а наш «интерес» подошел к концу, потому что полная приключений амурская одиссея землепроходцев закончилась, и закончилась на редкость благополучно: в боях и странствиях они не потеряли ни одного человека.

Конец отписки Ивана Уварова, отпустившего летом в Якутск Ивана Нагибу с пятью товарищами (они поменялись ролями), написан несколько неточно. Речь там идет о том, что осенью можно будет получить полный ясак с эвенков, что нужен толмач, знающий их язык, что жить казакам и голодновато, и холодновато, и нет даже топоров (хотя непонятно, куда они делись)… Потом следует просьба прислать судовой завод, сверла, топоры, теслы и напареи, и вдруг говорится: «А мы здеся я Ивашко с товарищи на Тугире реке наги и босы…» Скорее всего тут ошибка или произвол писца (эта же ошибка повторяется в заголовке документа), переписывавшего документ для академика Миллера столетие спустя. Ох какой долгий путь предстоял бы еще казакам до зимовья на Тунгире, пожелай они туда вернуться, но им и незачем было возвращаться туда.

Итак, Иван Нагиба отправился в Якутск с отпиской Ивана Уварова. Сопровождали его служилые люди Иван Михайлов, да Павел Степанов, да Федор Спиридонов, да Иван Степанов, да Степан Дмитриев — только эти имена отважных узнаем мы еще по отписке.

Уваров с двадцатью товарищами остался у эвенкийского селения. В конце отписки он жалеет — и мы можем пожалеть вместе с ним, ибо узнали бы тогда интересные дополнительные детали, — что не имеет возможности подробнее описать всю свою бедность, потому что «не стало в войске бумаги…».

Мореход Татаринов

В этом очерке я собираюсь рассказать о исследователях Шантарских островов, о тех, кто первыми преодолели водные пространства, отделяющие острова от материка, и первыми ступили на их землю. Мореход Татаринов, именем которого я назвал очерк, не принадлежит к числу первооткрывателей Шантар: не он первым подплыл к ним, и до него зимовали на островах казаки. И все-таки я начал с морехода Татаринова не случайно. Пожалуй, в ранней историй исследования Охотского моря не встретишь человека с судьбой более трагичной, чем судьба этого морехода. Но о подробностях ниже, в своем месте, а начать нам придется издалека…

Я познакомился с Шантарами (кстати, «шантар» — по-гиляцки остров, отсюда и название всего архипелага) до известной степени случайно и обязан этим мореходным качествам нашего экспедиционного сейнера…

Закончив наконец свои дела в Николаевске-на-Амуре, мы вновь спустились к устью Амура, обогнули мыс Тебах и вскоре вышли в Сахалинский залив, то есть в Охотское море. Надо сказать, что Сахалинский залив вовсе не является заливом. Так его назвал по ошибке первый русский кругосветный путешественник Крузенштерн, разделявший общее заблуждение и считавший Сахалин полуостровом. Лишь позднее флотский офицер Невельской, именем которого назван пролив, окончательно доказал, что Сахалин остров.

В Сахалинском заливе мы действительно «взяли курс» на остров Святого Ионы, одиноко расположенный в центральной части Охотского моря, — нам нужно было посетить его. Ничего хорошего из этого мероприятия не получилось. Волны с открытого моря сначала подбросили сейнер, а потом накрыли его. В кубрике полетели на пол табуретки, стол и железная печка, в камбузе о кастрюли, в столовой, гордо именуемой кают-компанией, — бак с водой. Шуму и звону получилось много.

И капитан отдал категорический приказ — держаться ближе к берегу. Так и не удалось нам нарушить одиночество Святого Ионы. Но зато мы повидали Шантарские острова.

Надо признать, что в столь поспешном отступлении мы не были главными виновниками; нам досталось действительно в высшей степени странное судно. Раньше, то есть до 1947 года дальневосточные верфи строили обычные деревянные сейнеры, а наш был особый — металлический, да еще «калифорнийского типа». То ли, как говорится, первый блин комом, то ли дело еще в чем-нибудь, но, проплавав несколько месяцев на этом суденышке, я могу засвидетельствовать, что важнейшее свойство его заключалось в на редкость скверной остойчивости и столь же великолепной валкости; даже речные волны производили на сейнер такое неотразимое впечатление, что он начинал отплясывать, бросаясь из стороны в сторону. Наши моряки всерьез побаивались его, по вечерам в кубрике неизменно заводились разговоры о мореходных качествах некоторых судов новейших конструкций и делались мрачные прогнозы. В самом деле, осадка сейнера при полной нагрузке составляла всего сто восемьдесят сантиметров, а палубные надстройки возвышались на пять метров над водой; еще метра на два над ними поднималась металлическая мачта и вытянутая под углом стрела, а в длину сейнер едва достигал двадцати метров!

Так вот: мы поплыли на запад, к, материку. Утром следующего дня в белесом тумане проступили очертания высокого скалистого острова Прокофьева — мы подошли к Шантарам, заполняющим юго-западный угол Охотского моря.

— Вроде Пояркова мы, — пошутил кто-то. — Всего за триста два года до нас он где-то здесь провел свои кочи.

Наверху отчаянно закричал капитан, внезапно застопорились машины, и стало так тихо, что мы услышали щебетание птиц. Оказалось, что в тумане наш сейнер едва не наскочил на конусообразную скалу, именуемую островом Малмынского…

— Еще бы чуть-чуть, и мы уподобились бы не только Пояркову, но и еще кому-то — тому, кто первым ступиц на острова, — сказал тот же шутник.

— Разве он после кораблекрушения попал на Шантары? — спросил я.

— А кто его знает… Как-нибудь да попал.

Дневной бриз наконец разогнал туман, и к острову Нансикан мы подошли при свете солнца. Крутые серые скалы подступали вплотную к воде, темные волны разбивались о них в белую пену. Уж не знаю, на сколько разбившихся волн приходится одна обрушившаяся скала, но не было оснований сомневаться в том, что волны все-таки добиваются своего: крупные обломки, выступавшие из воды, наглядно убеждали в этом. Лишь кое-где на скалах виднелись зеленые пятна растительности, вероятно кедрового стланика. Кедровый стланик определенно предпочитал ту часть острова, которая обращена к материку: очевидно, он не ладил с холодными ветрами с моря; Но если скалистые островки не могли похвастаться обилием, растительности, то живности на них было сколько угодно» в воздухе мельтешили перед глазами тучи птиц — кайр, чаек, тупиков; топорков; птицы густо сидели на скалах, качались на волнах, ныряя или улетая при приближении сейнера. Тут же, у острова Нансикан, повстречалось нам огромное стадо нерп, и мы все, даже механики вышли из машинного отделения, собрались на палубе. Повсюду из воды торчали черные, усатые, удивительно смышленые морды. Нерпы плыли, подозрительно посматривая на нас (кто знает, может быть, они тоже впервые видели сейнер «калифорнийского типа»), а перед самым форштевнем ныряли, показав темную пятнистую спину и плеснув ластами.

Вскоре Шантары остались позади…

Мы с вами уже знаем, что Из русских первым увидел Шантарские острова Иван Москвитин; безусловно, видели Шантары, а тем более слышали о них от местных жителей казаки, служившие в Удском остроге на реке Уде.

Но вот что любопытно: до начала XVII столетия никто из русских не был на Шантарах, не плавали туда и эвены, и лишь гиляки иногда переправлялись, чтобы поохотиться в не тронутых человеком лесах.

Естественно, что очень долго так продолжаться не могло. К концу XVII столетия даже Камчатка была достигнута, а население ее обложено ясаком, и вдруг по соседству с Удским острогом лежат неведомые земли, быть может, очень богатые, и никто ими не владеет!

Мысль совершить вылазку на Шантарские острова пришла в голову почти одновременно якутскому воеводе Дорофею Афанасьевичу Траурнихту и губернатору Сибири князю Матвею Петровичу Гагарину.

Впрочем, первым проявил инициативу якутский воевода. В августе 1709 года он вызвал к себе в приказную палату находившегося в то время в Якутске удского приказчика Ивана Сорокоумова и попытался хоть что-нибудь узнать у него о Шантарах. Но удский приказчик понятия о них не имел. И тогда ему была вручена наказная память. «По указу великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца», повелевалось Ивану Сорокоумову с «великим поспешением» ехать до Удского острога, нигде не задерживаясь, туземцев в пути не обижать и еще до снега прибыть в Удский острог. Далее в особом наказе говорилось: «А от устья — реки Уди в море который значится остров проведывать: какие люди я том острове живут, и какой веры, и под чьим владением, или собою живут, и какой в том острове зверь, и иное какое богатство у них есть, и по прямому свидетельству буде возможно какими судами самому с служилыми людьми съездить и сметить, сколь далече от устья Уди-реки тот остров, и взять о том прямую достоверную ведомость, и о том всем учинить чертеж и В том великому государю показать верную и усердную свою службу…» Воевода не поскупился на обещания — посулил царские награды и даже приписал, что ежели кто-нибудь из служилых людей «более того сделает», то переведут его в дворянский чин, а также «денежная и товарная милость» ему учинена будет. Зная, что с некоторых пор не очень-то большой радивостью стали отличаться приказчики, не забыл воевода и пригрозить: если Иван Сорокоумов по своей вине указ не выполнит, то «учинено будет жестокое наказание» и пожитки его взяты будут «за великого государя бесповоротно».

«Прямую ведомость и чертеж» воевода обязал Ивана Сорокоумова представить в Якутск в 1710 году.

Надо ли, удивляться, что после столь строгого наказа Иван Сорокоумов действительно отправился в Удский острог с «великим поспешением»! Но я отнюдь не уверен, что гнала его вперед святая жажда искательства или даже служебное рвение. Нет, судя по всему, Сорокоумов принадлежал к иному типу людей, а самый этот «тип» сложился вполне закономерно.

Ивана Сорокоумова, вероятно, спокойная служба среди мирных туземцев устраивала гораздо больше, чем странствия по морям и исследование никому не известных островов. Прибыв в свою вотчину — в основанный задолго до него Удский острог, Иван Сорокоумов на некоторое время забыл о воеводском наказе. Но минула студеная, с ясным небом и сильными ветрами зима, а весной вспомнил боярский сын Сорокоумов, что будет учинено ему жестокое наказание, если он ничего не сделает. Надо признать, что положение у Сорокоумова было не очень легким. Дело в том, что в Удском остроге вместе с ним служило всего шестнадцать человек, и двое из них, судя по отписке Сорокоумова, тяжело заболели. Но на подмогу к Сорокоумову должны были прийти на дощанике еще четырнадцать казаков. Если бы Сорокоумов очень стремился отправиться на Шантарские острова, он, очевидно, постарался бы дождаться помощи. Однако Сорокоумов заранее начал готовить путь к отступлению, проявив-таки «великое поспешение». 4 июня 1710 года, когда юго-западная часть Охотского моря еще забита льдами, а реки не вскрылись и казаки при всем желании не могли приплыть на дощанике в Удский острог, Иван Сорокоумов созвал в приказную избу весь свой «полк». Расчет его, надо полагать, был прост: он решил выведать у казаков все, что им известно о Шантарах, и с этими сведениями, не дожидаясь немощи, отправиться в Якутск к воеводе.

Небольшая приказная изба едва вместила весь «полк». Пришли Семен Анабара, Иван Каргапол, Григорий Харин, Козьма Енисейский, Григорий Волга, Василий Костромин, Ефтифий Зырян с товарищами, а писать Иван Сорокоумов посадил своего сына Стефана Сорокоумова (сам приказчик грамоты не знал).

Но казаки лишь понаслышке кое-что знали о Шантарских островах, и Ивану Сорокоумову пришлось задержаться, чтобы дополнительно опросить ясачных туземцев. Это ему удалось сделать только через месяц. Немного выведал Сорокоумов, но все-таки в отписке теперь значилось, что на Шантарских островах есть горы и рыбные реки, что водятся там разные пушные звери, что гиляки с материка на первый остров за день переезжают, С первого острова на второй — тоже за день и так далее.

С этими расспросными речами Иван Сорокоумов и отправился в Якутск. А в Якутске он узнал, что казаки вышли ему на помощь, но с полпути почему-то вернулись обратно…

Дело на этом могло бы и заглохнуть, но в 1710 году в Якутск прибыл стольник и обер-комендант князь Василий Иванович Гагарин. Он привез воеводе приказ своего дяди, губернатора Сибири, в котором повелевалось исследовать Шантарские острова, и громоздкая административная машина вновь пришла в движение.

На этот раз проведывать острова было поручено новому удскому приказчику боярскому сыну Василию Игнатьеву. Помимо наказной памяти ему выдали и некоторые материалы (например, холст на парус), а служилые люди получили жалованье на три года вперед. Угрозы во втором наказе были еще страшнее: за невыполнение его всем грозила ссылка и конфискация имущества; кроме того, служилым людям разрешалось, если и новый приказчик начнет увиливать от выполнения задания, забрать у него наказную память и, не слушая его, самим плыть на Шантары[9].

Василий Игнатьев выполнил приказание, хотя и с некоторым опозданием. В 1712 году из Удского острога, который находился выше устья реки на девяносто километров, отправился на Шантары казак Иван Быков с небольшим отрядом. Плыли они на двух набойных лодках.

Быстрая у острога, река Уда по мере приближения к морю становилась все спокойнее и спокойнее; в море она впадала тремя рукавами, между которыми лежали низкие острова, заросшие мелким кустарником и травой. Юго-западный угол Охотского моря по ледовым условиям — самый тяжелый: льды там держатся до июля. Поэтому казаки предпочли вести свои лодки вдоль невысоких лесистых берегов, на которых в огромном количестве валялся выброшенный морем плавник. Казаки не спешили — заходили в многочисленные речки, отдыхали и, пополняя рыбой съестные припасы, неводили, перегораживая сетями узкие ручьи.

До устья Тугура, что впадает в Тугурский залив, казаки добирались семь недель. Там они остановились, чтобы запасти рыбу на зиму. Через некоторое время отряд Ивана Быкова догнали Семен Анабара, назначенный приказчиком Шантарских островов, и служилый человек Матвей Федоров. Семен Анабара принял у Быкова людей и припасы (Иван Быков остался в отряде рядовым) и срочно стал строить лодки — «шитики» (доски в них «сшивались» тальниковыми прутьями, «вицами», и ремнями, отсюда их название). Этот тип судов заменил к концу XVII столетия испытанные в тысячах походов кочи землепроходцев.

Должно быть, неводьба на Тугуре в тот год шла не очень, удачно: шитики казаки построили, но из-за «бескормицы» переправиться осенью на Шантары не рискнули. Зазимовали они на материке.

Семен Анабара оказался казаком расторопным, энергичным. В мае 1713 года, едва морские течения и ветры «отжали» зимние льды от берегов, он вывел оба шитика из устья реки и поплыл дальше вдоль Тугурского полуострова. Теперь справа от казаков возвышались Скалистые обрывы. Они тянулись монолитной стеной, и лишь кое-где к морю выходили узкие лесистые пади с небольшими речками, которые водопадами спадали в море. Иногда ветры вновь «прижимали» льды к берегу, и тогда казаки терпеливо дожидались улучшения ледовой обстановки. Путь вдоль Тугурского полуострова занял у них четыре недели.

А потом, покинув мыс, который теперь носит имя древнеримского философа Сенеки, они вышли в узкий, но бурный пролив, ныне именуемый Линдгольм. Издали казалось, что пролив мелок, что повсюду над подводными скалами вскипают буруны; казаки то и дело измеряли шестами глубину. Впрочем, опасения их были напрасны: подводных рифов в проливе Линдгольма нет, там приливные течения сталкиваются с течениями, выходящими из-за островов, и образуются мелкие беспорядочные волны — сулой — и водовороты.

Шитики за несколько часов благополучно пересекли пролив. Казаки высадились на остров, видимо на Малый Шантарский, и прежде всего отправились выяснять, богат ли ой пушным зверем. Им встретились только огромные, не по весне жирные черные медведи. Они кормились тюленями, доверчиво вылезавшими на скалы, не брезгали и дохлыми китами, которых волны иной раз выбрасывали на берег. Осмотр разочаровал казаков. Они переночевали, а на следующее утро снова вышли в море и за пять-шесть часов добрались до следующего острова. Там им тоже встретились одни медведи. Лишь на третьем острове казаки обнаружили соболей и лисиц. Рассчитывая на хороший промысел, они срубили зимовье и, пока не минуло короткое лето, занялись рыбной ловлей. Но тут их постигла неудача: лосось не шел в мелкие островные речки.

Семену Анабаре пришлось послать часть людей обратно на Тугур запасать рыбу; иного выхода не было. На материк отправились служилые люди Михаил Шапошников, Матвей Федоров, Козьма Енисейский, Терентий Никифоров и Семен Букин. Они благополучно добрались до Тугура, удачно порыбачили. Промыслив с избытком рыбы, казаки приготовились плыть обратно, но тут случилось нечто непонятное. Почему-то один из них, Семен Букин, остался у ясачных тунгусов и с ними посуху отправился в Удский острог. Видимо, казаки не взяли его с собой из-за болезни («за скорбью», как он сам показал в Якутске). Остальные же вышли в море, спеша к товарищам…

Все они погибли. Почему, как — можно только догадываться, но мне кажется, что ответ на это дает история морехода Татаринова…