Встречи, которых не было

Оставшиеся на острове Семен Анабара, Иван Быков, Алексей Крестьянинов, Сидор Яковлев и Никита Емелкин тоже готовились к зимовке: заранее обходили свои владения, — расставляли кулемы на соболя, чтобы с первыми морозами насторожить их, били птицу на шумный «птичьих базарах», охотились на глухарей, тетеревов, рябчиков. Трава на острове была высокая, густая, ближе к берегу почти по пояс, а в тихих, защищенных от ветра долинках в рост человека. Из-за постоянной сырости хвоя лиственниц казалась ярче и сочнее, чем на материке; за ночь она становилась матовой от осевшей росы и при восходе солнца сверкала мириадами разноцветных огоньков. Лес был густой, молчаливый; только когда налетали бурные ветры с моря, он шумел протяжно и тоскливо. Вдоль берега росли странные деревья корявые, изогнутые, с кронами, вытянутыми в одну сторону; криволесье, как сказали бы мы теперь. Зато в центре острова лиственницы достигали метра в поперечнике. На острове кроме лиственниц росли сосны, сибирская и аянская ели; у аянской ели кора темнее, чем у сибирской, а шишки мягкие, словно кожаные! Встречались на острове осина и белая ольха, а на скалах росла каменная береза — дерево с изогнутым стволом, снизу доверху обернутым белой шелковистой корой с пепельным налетом. Сушили казаки на зиму черемуху, смородину-дикушу — черную, но по форме соплодий похожую на красную. На вершинах гор, там, где кончался лес, начинались заросли кедрового стланика. По низким плотным кустам шныряли кедровки, лущили шишки…

Зима наступила сразу! Глубокие снега засыпали не успевшую поблекнуть зелень, и пожелтевшие лиственницы с опозданием сбрасывали мертвую хвою прямо на снег. Штормовые волны еще ломали береговой припай, громоздили из обломков ледяные валы, но вскоре и они утихли. Белая мертвая пустыня уходила теперь далеко на Север, сливаясь с мутным пасмурным горизонтом… Поняли казаки, что товарищей им не дождаться. Подсчитали продукты, получилось негусто, но зиму перезимовать можно.

Из-за морозов, глубоких снегов и плохого питания казаки не рисковали, надолго отлучаться из зимовья: утром расходились по своим охотничьим владениям, осматривали ловушки на соболя, а к вечеру возвращались обратно. По ночам выли волки, должно быть, прибегали с материка.

Среди зимы Сидор Яковлев и Никита Емелкин заболели и умерли, Товарищи схоронили их тут же, возле зимовья, разогревая мерзлую землю кострами. Дорого обошлось русским первое посещение Шантар: больше половины отряда погибло.

За зиму Иван Быков промыслил на островах двадцать восемь соболей, Алексей Крестьянинов — двадцать, а Семен Анабара — пятьдесят.

29 июня 1714 года, когда льды наконец вынесло из проливов, трое оставшихся в живых казаков покинули остров и взяли курс прямо на Уду. За десять дней, идя то под парусом, то на веслах, они добрались до реки, а затем и до острога. Удский приказчик Василий Игнатьев, едва позволив мореходцам отдохнуть с дороги, отправил их в Якутск. Они покрыли огромное расстояние — девятьсот верст! — за баснословно короткий срок, и уже 20 октября новый якутский воевода полковник Яков Агбевич Елчин «взял с них скаски» о путешествии. Иван Быков и Алексей Крестьянинов вскоре вернулись обратно в Удский острог. Что делал потом Семен Анабара, я не знаю: след его потерян, так же как потеряны следы Ивана Москвитина, Алексея Филипова и многих, многих других…

А теперь — о трагической судьбе морехода Татаринова.

В 1716 году бывший якутский воевода Яков Елчин (их меняли почти каждые два года) был назначен начальником экспедиции, получившей в истории название «Большой Камчатский наряд». Экспедиции этой поручалось искать новые земли вокруг Камчатки, и в частности вторично посетить Шантарские острова.

Очевидно, Яков Елчин раньше был знаком с мореходом Татариновым и считал его способным, знающим навигацию человеком. К моменту организации экспедиции Татаринов (капитан Татаринов, как называют его в некоторых работах) был приказчиком на реке Анадыре. Елчин добился разрешения вызвать его к себе, а Татаринов, узнав, что есть возможность отправиться на поиски новых земель, сдал дела на Анадыре и переехал в Охотск.

Очень обидно, что эта широко задуманная экспедиция, которая при хорошей организации, безусловно, могла бы привести к интересным открытиям, фактически не состоялась. Историки XVIII столетия объясняют это тем, что Елчин не ладил с новым воеводой, а тот чинил ему всяческие препятствия, тем, что шведский морской лейтенант, захваченный в плен во время Северной войны, Петром Первым и прикомандированный к экспедиции, оказавшись человеком бесталанным, не сумел построить в Охотске морские суда, ссылаясь на отсутствие хорошего леса, и так далее. Но вероятно, одна из причин провала; экспедиции заключается в том, что большинство ее участников, и в первую голову сам Елчин, не понимали целей экспедиции и, соблюдая внешнюю покорность, фактически не очень стремились выполнять приказ. Дух землепроходчества, страсть к искательству, к проведыванию новых землиц, беззаветная отвага, не требующее поощрения трудолюбие и многотерпеливость, короче говоря, все те качества, которые отличали вольных людей XVII столетия и провели их от Урала до Тихого океана, — все это было уже не столь характерным для обитателей Сибири в XVIII веке, о чем я уже говорил, но о чем мне сейчас важно еще раз напомнить. Время, о котором сейчас идет речь, — это конец землепроходчества. Были тому экономические и социальные причины, и в числе важнейших та, например, что мягкая рухлядь уже не могла играть прежнего значения в жизни страны: она утрачивала значение валюты, имеющей международное хождение. И хотя меха по-прежнему высоко ценились и их выкачивали из Сибири, наступила пора новых устремлений. Россия теперь стремилась не столько на восток, к безлюдным тихоокеанским морям, сколько на запад, к Балтийскому морю, прорубая окно в Европу.

Я не хочу тем самым сказать, что у жителей Сибири начала XVIII века совсем угасла инициатива, что растеряли они отвагу. Нет. Но как XVII век и необозримая непокоренная Сибирь вызвали к жизни определенный тип людей — вольницу, так и совершенно иные социальные условия в покоренной Сибири, разделенной на административные округа, напичканной малым и большим начальством, обусловили формирование другого типа людей — домовитых казаков, вросших в землю, обжившихся на ней, которые предпочитали не бегать за призрачным богатством за тридевять земель, а добывать его тут же, на месте, или обходиться мелким промыслом. Феодальная деспотия, относительно затушеванная в XVII столетии хотя бы тем обстоятельством, что до губернатора было далеко, а до царя еще дальше, тем, что на новых землицах — боярский ты сын или дворянский, — а любой казак из холопов мог тебе пулю — в лоб пустить — эта феодальная централизованная деспотия в XVIII столетии проявляется в Сибири уже в полную силу. Раболепное повиновение далекому, но грозному самодержцу, а не личная инициатива и отвага — вот что выступает на первый план. Это и обусловило нерешительность многих воевод и приказчиков, их стремление прожить потише, чтобы не навлечь на себя гнева самодержца, и урвать побольше, не очень-то рискуя И не Очень-то заботясь об интересах государственных.

Утрату личной заинтересованности, личной инициативы можно проиллюстрировать хотя бы на примере знаменитой экспедиции Беринга, начавшейся через несколько лет после провала Большого Камчатского наряда. В Данном случае достаточно напомнить всего один факт, сегодня представляющийся почти невероятным: после многолетних усилий, преодолев с огромными трудностями водные пространства, отделяющие Азию от Северной Америки, подойдя вплотную к берегу, начальник экспедиции Витус Беринг даже не сделал попытки высадиться на материк и фактически не дал возможности исследовать острова натуралисту Стеллеру. Беринг в сущности был слепым исполнителем воли монарха и, не пощадив жизни своей» исполнил монаршью волю. Личной же заинтересованности в результатах экспедиции у него не было или почти не было, и этим прославленный Витус Беринг отличался от любого заштатного, но подлинного землепроходца: ни один из них ни при каких обстоятельствах не упустил бы случая высадиться на новую землю и «подвести под высокую государеву руку» новые племена…

Иной тип людей олицетворяют мореход Татаринов и его товарищи, имен которых я, к великому сожалению, не знаю.

Как уже говорилось, столь широко задуманная экспедиция распалась из-за отсутствия руководства, но Шантарский отряд, к которому был прикомандирован мореход Татаринов, задание выполнил.

Впрочем, чтобы не вступать в противоречие с хронологией, отметим следующее. Пока экспедиция организовывалась, на Шантарах успел побывать посланный в Удский острог сборщик ясака Алексей Карпов с одиннадцатью казаками, В 1717 году на двух шестисаженных каюках они переправились на один из ближайших к материку островов и перезимовали тай. На следующий год, оставив на Шантарах двух казаков, Алексей Карпов вернулся в Якутск с донесением.

Все сведения о Шантарских островах, собранные казаками Семена Анабары и Алексея Карпова, были переданы начальнику Шантарского отряда боярскому сыну Прокопию Филькееву. Кроме того, Филькеев получил предписание взять в провожатые в Удском остроге Ивана Быкова и Алексея Крестьянинова — спутников Семена Анабары.

Филькеев получил задание выяснить размеры островов, можно ли на них пахать и косить, ему приказывалось проведать реки и озера, качество леса (есть ли плодовые деревья и пригоден ли лес для судостроения), описать животный мир островов и выяснить, что возможно, о местных жителях, причем, как обычно, предлагалось собирать с них ясак, хотя казакам уже было известно, что Шантарские острова необитаемы.

Шантарский отряд насчитывал более двадцати человек и имел солидную по тому времени материальную базу: Филькееву было выдано 20 пудов железа, 30 аршин холста на паруса, 15 пудов пряжи на снасти, 3 компаса, 2 подзорные трубы, 10 топоров и 10 лошадей, для разных работ.

Фактически всеми работами отряда руководил мореход Татаринов. Прибыв в Удский острог, он немедленно занялся постройкой лодии. Филькеев в морском деле ничего не понимал и в распоряжения Татаринова, надо полагать, не вмешивался. В длину лодия имела более восемнадцати метров, а в ширину — более шести.

В 1719 году экспедиция вышла в море. Экипаж лодии кроме Филькеева и Татаринова насчитывал семнадцать человек. Кормщиком на лодии был Татаринов — он вообще один умел управлять судном.

Плавание сразу началось неудачно. Едва лодия вышла в Удскую губу, как разыгрался шторм. Высокие волны шли с открытого моря, грозили выкинуть лодию на берег, разбить ее, и Татаринов отважно повернул навстречу буре. Судно и экипаж выдержали суровое испытание. Через семь дней лодия благополучно причалила к берегу в, Тугурском заливе.

И там, на деле проверив экипаж, мореход Татаринов выдвинул смелый план: он предложил не ограничиваться исследованием Шантарских островов и, Посетив их, уйти дальше на восток и там искать новые земли. Очевидно, этот дерзкий план Татаринов заранее согласовал с единомышленниками, потому что в Тугурском заливе его поддержали все, кроме… начальника отряда Филькеева и еще двух нерадивцев. Боярский сын Прокопий Филькеев твердил, что приказано исследовать только Шантары, а искать другие земли велено не было, и требовал, чтобы Татаринов не нарушал приказа. Конфликт разрастался, грозил принять острые формы.

Победил Татаринов — один из последних подлинных землепроходцев. Филькееву и его двум сторонникам пришлось покинуть лодию и остаться на берегу; руководства экспедицией перешло к Татаринову.

Лодия вышла в море и благополучно достигла острова Большой Шантар. Видимо, время было уже позднее (точными датами я не располагаю), и Татаринов решил перезимовать на Большом Шантаре. К этому побуждали и меркантильные соображения, отнюдь не чуждые отважным мореходцам: в лесах Большого Шантара, до их приезда остававшегося «заповедным» местом, оказалось много соболя. Зимний промысел прошел очень удачно и целиком оправдал надежды. Лишь одно событие, случившееся уже весной, омрачило зимовку: кто-то из казаков по неосторожности поджег лес, и этот пожар заставил зверей покинуть Большой Шантар.

В июле 1720 года Татаринов, приступив к выполнению своего плана, вывел лодию в море. Но прежде чем уйти на восток, в сторону Курильской гряды, казаки решили пополнить запасы продовольствия свежей рыбой — ход лососевых уже начался.

Татаринов повел лодию на юго-восток и где-то между Тугурским заливом и устьем Амура (скорее всего в Ульбанском заливе), выбрав удобную бухту, в которую впадала речка, бросил якорь. Шесть казаков во главе с самим Татариновым высадились на берег и встретили в устье реки около сорока местных жителей — гиляков.

Казаки тотчас потребовали, чтобы гиляки заплатили им ясак, Что те беспрекословно и выполнили. Убедившись таким образом в миролюбии гиляков, Татаринов ввел лодию в реку и поставил ее за «кошкой» в «закошечье», как до сих пор говорят поморы. Они простояли в реке четыре дня, причем гиляки приезжали на лодию, казаки гостили у них на берегу, ловили рыбу, и ничто не предвещало скорой трагической развязки…

На пятый день Татаринов вместе с десятью казаками отправился на двух лодках вверх по реке… А часа через три мимо лодки вниз по течению проплыл первый труп, за ним второй… Оставшиеся в лодии казаки опознали убитых товарищей. Опасаясь нападения, — хотя на берегу по-прежнему все было тихо и мирно, — они снялись с якоря, вывели лодию из реки и остановились напротив устья, в полукилометре от берега…

Еще сутки ждали они товарищей, но никто из них не вернулся. Что случилось на реке, почему гиляки напали на казаков, ловивших рыбу и, наверное, плохо вооруженных, этого мы никогда, не узнаем. Но мореход Татаринов погиб вместе со своими сподвижниками, так и не выполнив смело задуманного плана. А экспедиция обещала быть интересной, и она наверняка вошла бы в почетный список плаваний русских по Тихому океану…

Не умевшие водить лодию спутники Татаринова лишь после многодневных скитаний «без руля и без ветрил» сумели добраться до устья реки Уды…

Зато боярский сын Прокопий Филькеев остался цел и невредим и много лет спустя рассказывал в Якутске историку Миллеру о своих «злоключениях», жаловался на неугомонного капитана Татаринова, так печально закончившего дни свои.

На Камчатку!

Однажды наш экспедиционный сейнер «калифорнийского типа», готовясь к очередному рейсу, стоял на реке Охоте. Мы могли бы на следующий день выйти в море, но Аюшин и капитан решили наловить рыбы: ход лососевых еще продолжался, и с приливом в Охоту косяками входила кета, горбуша и кижуч.

Прилив начался около четырех часов утра, а в пять вахтенный разбудил нас. Одеваясь, я почувствовал, как дрогнул и медленно развернулся по течению, встав грудью навстречу приливной волне, наш сейнер. Я вышел на палубу и невольно поежился: утро выдалось серым, промозглым. С моря ползли рваные темные облака. Дул еще не сильный, но холодный и влажный юго-восточный муссон. Погода вот-вот могла испортиться.

Одетые в штормовки матросы аккуратно уложили в шлюпку закидной невод, который одолжили нам на несколько часов в рыболовецком эвенкийском колхозе. Мы кое-как устроились на свободных местах, и перегруженная шлюпка медленно переплыла от сейнера на кошку.

Ловом рыбы распоряжался наш неводчик. Закрепив конец невода на берегу, он вместе с матросом поплыл к середине реки, постепенно сбрасывая невод и перегораживая Охоту. После того как весь невод был сброшен в воду, лодка сначала немного спустилась вниз течению, а потом причалила к берегу. Мы стали быстро выбирать невод. Минут через пятнадцать на гальке уже билась крупная серебристая рыба.

Как видите, рыба «обошлась» с нами иначе, чем с казаками Москвитина, и не вырвала невод из рук. Ее вообще оказалось мало, этой прославленной кеты и буши: усиленный лов на протяжении многих десятилетий, а особенно в последние годы, привел к истощению запасов лососевых в Охотском море. Это и не удивительно: чтобы много рыбы приходило с моря, нужно чтобы много ее доходило до нерестилищ в верховьях рек. Но дорогу туда в каждой реке преграждают десятки неводов, и вместо нерестилищ рыба попадает прямо на рыбоконсервные комбинаты, да в таком количестве, что о самовоспроизводстве охотского стада лососевых не приходится и говорить: с каждым годом все меньше и меньше рыбы прорывается сквозь заградительные сети, и все меньше и меньше мальков выходит по весне в море. А ведь через несколько лет рыба вернется в ту же самую реку, из которой вышла в море! Так планы рыбозаготовителей пришли в противоречие с природой, и сохранение охотского стада лососевыми, ныне стало острой, насущной проблемой, переросшей местные рамки.

Выход в море мы отложили на следующее утро. Устав за день, я рано лег спать. Поздно вечером в кубрик спустился Аюшин и разбудил меня.

— Если вам не лень, — сказал он, — то встаньте и посмотрите, что творится на море.

Мы вместе поднялись на палубу. Стояла черная ненастная ночь, без дождя, но с сильным ветром. Море рокотало так яростно и грозно, что даже на реке мы плохо слышали друг друга. Я вышел на корму, взглянул в сторону моря и не поверил своим глазам: за темной кошкой расстилалось белое, словно засыпанное снегом поле. Зрелище было настолько необычным, что я даже не сразу понял, что передо мной штормовое море и в темноте белеет не снег, а морская пена.

— Как вам нравится? — напрягая голос, спросил Аюшин и, не дожидаясь ответа, сказал: — Черт те что делается! Чего доброго, мы здесь на неделю застрянем.

Я молча кивнул, наблюдая, как огромные валы белыми, слегка фосфоресцирующими потоками переливаются через кошку в реку. Когда в Охоту обрушивался особенно большой вал, наш сейнер тихонько вздрагивал, покачиваясь на невысоких волнах.

Утром я переправился на кошку. Был отлив, и валы не перекатывались через нее. Но следы их ночной работы были видны повсюду: против тех мест, где переливались в реку морские валы, в Охоту на несколько метров вдавались округлые фестоны из гальки; быстрая бурная река размывала их, словно торопясь свести на нет всю работу моря до наступления нового прилива. Так прояснилась для меня в общих чертах вековечная борьба моря и рек. Море словно перекатывало кошку, надвигая ее на реку, заваливало галькой русло, блокировало устье, преграждая дорогу, а река с такой же настойчивостью рвалась к морю. И, если море одолевало и, перекрывало устье реки галькой, реке приходилось искать выход в другом месте, она начинала блуждать, плутать в нескольких десятках метров от желанной цели. Так случилось с Охотой: ей пришлось воспользоваться услугами Кухтуя и через его устье впадать в море. Но потом, во время одного из бурных паводков, Охота победила в неравной борьбе и образовала новое устье.

Я шел вдоль берега, изредка останавливаясь и делая короткие заметки в дневнике.

Впереди меня к кошке причалила лодка, из нее выпрыгнул человек, в котором я узнал председателя эвенкийского рыболовецкого колхоза. Это он одолжил нам закидной невод.

Эвенк вышел к морю, и замер в напряженной позе, внимательно вглядываясь в даль, замутненную пасмурью. Я окликнул его. Председателю колхоза было лет сорок пять; его черные, коротко подстриженные волосы серебрились от густой проседи. На нем был костюм военного покроя, на груди краснели две полоски боевых наград: в дни войны он прославился как снайпер.

— Рыбу смотрите? — пошутил я, пожимая его маленькую мозолистую руку. Из-за рева волн он не расслышал моих слов, и мне пришлось повторить.

— Зачем рыбу? — прокричал в ответ председатель колхоза. — Катера.

— Катера? — удивился я.

Эвенк кивнул.

— Гляди туда, — сказал он мне, махнув рукой в сторону открытого моря.

Но сколько я ни всматривался, ничего, кроме волн и пены, разглядеть не мог. И лишь в бинокль мне удалось различить среди волн несколько черных точек. Это были маленькие катера — «жучки», как их ласково называют моряки. Море бушевало, но «жучки» шли стройной кильватерной колонной.

— Откуда они идут?

— С Камчатки.

— С Камчатки?!

Перед моим мысленным взором возникла карта с большим голубым полем, отделяющим северо-западное побережье от Камчатки. Пересечь напрямик Охотское море на таких катерках да в такую погоду — это, знаете ли, не шутка!

— Да, с Камчатки, — повторил эвенк. — Колхозы купили там катера и теперь перегоняют. Я сам два катера купил. Почему не купить?.. В море сельдь промышлять начнем. — Эвенк помолчал, а потом добавил:

— Сын там плывет. Мореходный техникум кончил — теперь катера водить будет.

Через несколько часов, в полный прилив, «жучки» подошли к устью Охоты. Мы наблюдали за ними с палубы сейнера. Если трудно было вести суда по штормовому морю, то еще труднее было войти в устье реки, перегороженное подводными мелями — барами. Катера один за другим входили в полосу бурунов. Иногда казалось, что, проваливаясь меж волн, «жучки» садятся на грунт и вот-вот их опрокинет очередной волной. Наконец катера пробились сквозь буруны и прошли мимо нас вверх по реке, к причалам рыбного завода.

— Досталось морячкам, — сказал я.

— Конечно, досталось, — согласился начальник рейса Аюшин…

…Я вспомнил об этом эпизоде уже в Москве, и не случайно. Катера-«жучки», купленные колхозами Охотского района, пересекая штормовое море, шли уже сотни раз пройденным до них путем. Разумеется, это не умаляет мужества моряков, не испугавшихся единоборства с бурей. Но тем, кто первым проложил этот путь, было труднее. И не только потому, что они плыли на парусной лодии, а не на катерах с мощными моторами, но и потому, что они были первыми.

Изучая историю Охотского моря, я занялся проблемой открытия морского пути из Охотска на Камчатку, а это, пожалуй, самое важное событие первой четверти XVIII столетия на всем тихоокеанском побережье России.

Из Якутска на Камчатку в течение почти двух десятилетий ездили через Анадырский острог. Дорога эта была не только очень трудна и продолжительна, но и опасна: местные жители, коряки, не пропускали без боя почти ни одного отряда, малейшая оплошность грозила смертью. Достаточно сказать, что за двенадцать лет, предшествовавших открытию морского пути (с 1703 по 1715 год), на этой дороге погибло до двухсот казаков — цифра огромная по тем временам.

Длительность и опасность окружной дороги превратили проблему открытия морского пути на Камчатку в проблему первостепенной важности, имеющую государственное значение.

Без всякого нажима сверху, из Москвы, это почувствовали и сибирские губернаторы, и якутские воеводы, очевидно напуганные убылью служилых людей. В 1710 году губернатор Сибири В. И. Гагарин в специальной инструкции повелел якутскому воеводе Траурнихту «с Ламы проведывать чрез море путь на Камчатку».

И в там же году «осенью некто Василий Савостьянов» отправившийся на Камчатку приказчиком, уже получил от воеводы Дорофея Траурнихта наказ проведать путь с Камчатки до Тауйского острога или Охотска.

Но он ничего не сделал.

Дорофей Траурнихт (тот самый, что отправил Ивана Сорокоумова исследовать Шантары) на этом, однако, не успокоился. Очевидно, он и сам был человеком достаточно инициативным и умным. В 1711 году он дает такой же наказ охотскому приказчику боярскому сыну Петру Гуторову. И Гуторов сделал попытку найти путь на Камчатку. По суше он переехал из Охотска в Тауйский острог, а оттуда на плохоньких суденышках, ботах-однодеревках, вышел в море, но вскоре вынужден был вернуться обратно: опытного кормчего он найти не смог, сам водить суда не умел, да и приборов навигационных у него не было. При таких условиях до Камчатки действительно не дойдешь!

Проблемой морского пути на Камчатку заинтересовался в конце концов сам Петр Первый. Фельдъегерь доставил губернатору Сибири князю Гагарину личный приказ царя проведать дорогу на Камчатку, причем Петр повелевал снабдить мореходов морскими приборами, а в Охотске построить крепкое судно. Снова пришла в движение сложная административная машина. Губернские дьяки составили приказ для нового якутского воеводы Якова Елчина. Говорилось в нем, что должен воевода немедленно послать из Якутска в Охотск сына боярского с двенадцатью казаками, поручив тому идти морем на Камчатку без всяких проволочек, чтобы в том же году вернуться обратно с донесением. Как положено, пообещали дьяки награды и повышения в чинах, а заодно напомнили, чтобы на Камчатке мореходы подчинялись капитану Татаринову, тому Татаринову, который через несколько лет погибнет в самом начале большого путешествия. Гагарин сделал на указе собственноручную приписку и не только подтвердил посулы дьяков, но и велел всем участникам похода прибавить содержания, а сына боярского записать при посылке в потомственные дворяне. В приписке князя Гагарина сказано: послать не охотников, а тех, кому подошла очередь идти в поход. Вот эта часть приписки и сыграла, так сказать, роковую роль. Кроме того, Гагарин, как вы, наверное, заметили, упустил в своем приказе самую существенную часть приказа Петра Первого — о снабжении мореходов судами и навигационными приборами.

Гагарин подписал приказ в феврале 1713 года. По зимним дорогам гонцы быстро доставили его к месту назначения. Воевода Яков Елчин тщательно изучил приказ. Придав особое значение собственноручной приписке губернатора, он справился в своей канцелярии и выяснил, что «очередь» идти на подвиг наступила для боярского сына… Ивана Сорокоумова! «Исследовав» Шантарские острова и сдав дела по Удскому острогу Василию Игнатьеву, боярский сын Иван Сорокоумов прочно осел в Якутске и едва ли помышлял о новых походах и плаваниях. И вдруг — плыть на далекую Камчатку, через все Охотское море!

Делать, однако, было нечего. Получив наказную память, боярский сын Иван Сорокоумов, волею губернатора возведенный в новый дворянский чин, выступил в поход во главе отряда из двенадцати человек.

Примерно в то же время Петр Первый получил в Петербурге донесение губернатора князя Гагарина. Уж кто-кто, а Петр Первый отлично представлял себе, какова расторопность его верноподданных, и понимал, что без серьезной, продуманной организации на успех нечего и надеяться. Вновь фельдъегерь поскакал в далекий Тобольск и вручил губернатору Гагарину повторный категорический приказ снабдить мореходов всем необходимым для трудного плавания. А вслед за фельдъегерем по царскому указу отправились на перекладных через всю страну на побережье Охотского моря умелые и бесстрашные архангельские «лодейщики», кораблестроители-мореходы Никифор Тряска, Кондратий Мошков, Яков Невейцын, Бутин. Они благополучно прибыли в Тобольск; там губернатор Сибири положил им жалованье по 40 рублей в год и дополнительно по пять рублей кормовых на человека. Выполняя приказ Петра, Гагарин разыскал в Сибири знающего толк в морском деле авантюриста Генриха Буша. Голландец по национальности, он служил матросом на кораблях многих стран, а потом нанялся рейтаром в войска шведского короля Карла XII и был взят в плен русскими под Выборгом. Ему, как иноземцу, да еще ссыльному, положили жалованье 15 рублей в год и тоже отправили на Охотское море.

В Тобольске к архангельцам присоединились плотники-умельцы Кирилл Плотницкий, Иван Каргополов, Варфоломей Федоров.

Гагарин на этот раз не поскупился, и кораблестроители получили богатое снаряжение. Выдали им три якоря весом в пять, четыре и три с половиной пуда, 600 аршин толстого холста на паруса, 4 «спуска» (мотка) снастей «мерою в 110 сажен», 5 спусков тонких веревок, на фонари и на компасы выдано было более 15 фунтов слюды, а также пищали, свинец, порох, топоры, долота, тесла, скобели, сверла, пилы, 28 ведер смолы и несколько пудов очень дефицитного в Охотске железа.

А дворянский сын Иван Сорокоумов в это же время действовал не менее бурно, но в ином направлении. Когда он во главе своего отряда появился под стенами Охотского острога, приказчик Поротов из каких-то соображений закрыл ворота и отказался впустить его. Переговоры ни к чему не привели. Тогда бравый предводитель построил «войско» в боевой порядок и пошел на приступ. Долго ли, коротко ли продолжалось это сражение, я не знаю, но закончилось оно победой Ивана Сорокоумова, и приказчик Поротов, запершийся в ясачной избе, в конце концов был пленен.

То ли победа и повышение вскружили голову новому дворянину, то ли махнул он на все рукой — пропадать, мол, так с музыкой! — но забыл Иван Сорокоумов о воеводском наказе и пустился в разгул, а не найдя больше достойных соперников для воинских потех, занялся грабежом населения.

В Якутске после приезда архангельских мореходов сформировали новую партию казаков для открытия морского пути на Камчатку. Во главе ее был поставлен казак Кузьма Соколов, человек не только инициативный, но, как бы мы теперь сказали, и принципиальный.

Архангельских мореходов Никифора Тряску и Якова Невейцына включили в «команду» Соколова, а двух их товарищей послали с другим отрядом казаков искать острова в Восточно-Сибирском море.

Напуганные вмешательством самого царя, сибирские владыки вручили Соколову наказную память, составленную в исключительно строгих тонах. Предлагалось ему идти из Якутска в Охотск «днем и ночми», Отправиться на поиски «Камчатского пути через Дамское море без всякого сомнения» и желательно тем же летом. Посулы на этот раз были еще щедрее: если возвратятся в целости, то по милостивому обещанию государя будут награждены, пожалованы «великою царскою милостью», переменой чинов, повышением окладов и вообще богатством будут «уснабжены»; если погибнут, то бог им «за это вечную жизнь даст», а «богатство» получат по царскому указу их дети и жены.

Но зато и кара казакам обещана пострашнее прежних: если допустят они промедления без причин, или в тот путь не пойдут, или возвратятся, не дойдя до Камчатки, «то быть им в смертной казни и без всякого милосердия и пощады».

Соколову повелевалось вести тщательное описание всего пути, островов — измерять их, снимать чертежи, проведывать, много ли зверя на них и какие люди живут, в какой вере, под чьим владением, какое вооружение и богатство имеют.

Упоминается в наказной памяти и боярский сын Иван Сорокоумов — до Якутска успели дойти слухи о его дебоширстве. Воевода приказал Соколову во всем разобраться на месте, и, если Сорокоумов на Камчатку не ходил, от должности его отстранить, а людей взять под свое командование.

Кузьма Соколов и Никифор Тряска с товарищами прибыли в Охотск в конце лета 1714 года. Иван Сорокоумов сдался без всякого сопротивления; его под конвоем отправили в Якутск. Там дворянина заточили в тюрьму, и он умер через четыре года, оставив о себе далеко не светлую память.

«Уставщиком» — бригадиром — при постройке лодии Соколов назначил Кирилла Плотницкого, а в помощники ему определил Ивана Каргополова и Варфоломея Федорова. Вблизи Охотского острога хороший лес не рос (на это ссылался шведский морской лейтенант, не сумевший построить судно для Елчина), но Кирилл Плотницкий, по дороге в Охотск примечавший места, весной отправился вместе со своими помощниками вверх по реке и там, по среднему течению Охоты, нашел прекрасный строевой лес. Плотники заготовили необходимое количество «хлыстов» и сплавили их по большой воде к плотбищу.

Все лето 1715 года ушло на постройку лодии. Получилась она добротной и ни в чем не уступала тем морским судам, на которых архангельские и мезенские поморы уверенно бороздили Северный Ледовитый океан. По внешнему виду лодия напоминала одномачтовый карбас, в длину достигала восемнадцати метров, а в ширину — шести при осадке всего в три с половиной фута. Название лодия получила гордое — «Восток»!

…Отряд Кузьмы Соколова вышел в плавание летом 1716 года. Управлял лодией Никифор Тряска, а помогали ему Яков Невейцын, Варфоломей Федоров, Андрей Соколов и Генрих Буш.

Никифор Тряска повел лодию вдоль берега на север тем же путем, которым задолго до него проплывали казаки Ивана Москвитина, Алексея Филипова. Лодия достигла устья реки Олы. Неожиданно разыгравшийся шторм угнал судно в открытое море. Никифор Тряска сориентировался по навигационным приборам и повел лодию напрямик к Камчатке: как видно, мореходные качества лодии уже не вызывали у него сомнения. И он не ошибся. Несмотря на сильное волнение, лодия, подгоняемая попутным ветром, резво бежала на восток, и вскоре мореходы увидели высокие скалистые берега Камчатки в районе устья реки Тигиль. Высадиться они не рискнули: прибой грозил разбить шлюпки о камни. А к ночи поднялся крепкий встречный ветер, лодию вновь угнало в открытое море и несло чуть ли не до самого Охотска.

Не будем удивляться злоключениям отважных мореплавателей: они плыли на восток, а летний муссон над Охотским морем дует с востока или юго-востока. Бороться со встречным ветром на парусном судне не так-то просто. Через некоторое время наш знаменитый географ XVIII столетия Степан Крашенинников обобщит опыт мореходов и в своей книге «Описание земли Камчатской» отметит, что путь с материка на Камчатку «труден и продолжителен», а с Камчатки на материк, «напротив того, способен и скор». И объясняется это направлением господствующих ветров.

Никифор Тряска и Кузьма Соколов не знали, что им приходится прокладывать новый путь в наитруднейших условиях. Едва ветер утих, они вновь повели лодию к берегам Камчатки и вновь подошли к устью реки Тигиля. На этот раз прибой был тише, казаки высадились на берег, но нашли только пустые юрты: камчадалы убежали, заметив лодию.

За один день казаки доплыли от устья Тигиля до реки Харьюзовки, потом добрались до реки Ичи. Уже темнело, и Тряска увел лодию подальше от берега. Утром вновь высадились на берег, но людей опять не обнаружили. Лишь у реки Крутогоровой заметили казаки на берегу камчадалку, собиравшую коренья. Они устроили на нее нечто вроде облавы, но, к их удивлению, женщина ничуть не испугалась и на трудно понятной смеси ительменского и русского языков объяснила им, что поблизости живут русские. Она привела Соколова к юртам. Там казаки встретились со своими соотечественниками, занимавшимися сбором ясака.

Лодию ввели в устье реки Колпаковой, что поблизости впадала в море, и там же решили зазимовать. Пока казаки строили зимовье, произошло любопытное происшествие: на берег выкинуло околевшего кита; осматривая его, казаки обнаружили острогу, вогнанную в тело животного. На остроге оказалась надпись. Самые искусные грамотеи пытались ее прочитать, но не смогли и тогда позвали голландца Генриха Буша. Тому не составило труда определить, что острога европейской выделки, и он объяснил казакам, что сделана надпись латинскими буквами. Надо полагать, что не раз после этого выходил Генрих Буш на берег, вглядывался в пасмурную морскую даль с тщетной надеждой увидеть белопарусный бриг, на котором он смог бы бежать из Московии и вернуться на родину. Но мечтам этим не суждено было сбыться…

Зимой Кузьма Соколов съездил в Нижне-Камчатский острог: казаки-ясачники уверяли его, что приказчик Петриковский слишком уж ненасытен в грабежах и совсем о государевой пользе не думает. Предвидя осложнения, Соколов захватил с собой надежных людей, бывальцев, снабдив всех огнестрельным оружием. Никто из ясачников особой разборчивостью в средствах обогащения не отличался, но Петриковский, как видно, всех превзошел жестокостью и ненасытным стяжательством. Находившиеся под его началом служилые люди сразу же встали на сторону Соколова. Петриковского сместили, а все награбленное им конфисковали в пользу казны. У нижнекамчатского приказчика отобрали более 140 сороков (5600 штук!) соболей, около двух тысяч лисиц, двести семь бобров и сто шестьдесят девять выдр! По дороге в Нижне-Камчатск и обратно Кузьма Соколов, как истинный казак, тоже собирал для государя великого мягкую рухлядь. Вернулся он к месту зимовки лодии уже весной.

В начале мая 1717 года Никифор Тряска вывел лодию в море и взял курс на Охотск. В отличие от многих последующих плаваний с Камчатки на материк поход Тряски и Соколова оказался не из легких: они слишком рано вышли, и на четвертый день пути их затерло во льдах. Некоторое время лодия безвольно дрейфовала вместе с ледяными полями. Казаки боялись, что их вот-вот раздавит, но потом ветер переменился, появились разводья, и лодия выбралась на чистую воду. На судне уже кончались съестные припасы, начинался голод; надо было спешить.

К материку лодия подошла между рекою Олой и Тауйским острогом. Мореходы высадились на берег в устье первой встретившейся реки и наловили рыбы.

В Охотск они вернулись 8 июля.

Кузьма Соколов, сдав лодию охотскому приказчику, тотчас отправился в Якутск с донесением. Он прибыл туда в сентябре, передал в приказную избу документы, и в том числе карту, ныне утерянную, а дома совершенно неожиданно, не болея, скоропостижно скончался.

Вдове Соколова и его сыну Афанасию выдали за труды отца привезенную с Камчатки соболью шубу и девять сороков соболей. Что касается других мореходов, то ни Никифор Тряска, ни Яков Невейцын, ни тем более их товарищи обещанных наград не получили.

Исследование Шантарских островов и открытие морского пути из Охотска на Камчатку — это заключительный этап изучения Охотского моря, да, пожалуй, и всего тихоокеанского побережья, землепроходцами. На смену ватажкам казаков и промышленных людей приходят экспедиции, в которых наряду с опытными моряками принимают участие и, специалисты-ученые. На Охотском море экспедиционный период исследования был начат Берингом и Чириковым. Но это уже особая глава в истории географических открытий на Тихом Океане.

После смерти Кузьмы Соколова кормщик Никифор Тряска еще несколько раз водил лодию из Охотска на Камчатку. Вместе со своим приятелем и земляком Кондрата ем Мошковым, тем, что из Якутска был послан на север, а потом приехал на Охотское море, Никифор Тряска кое в чем усовершенствовал лодию, и она служила им безотказно. Когда же она пришла в ветхость, ее вытащили на берег. Позже участники экспедиции Беринга разобрали лодию, для того чтобы использовать железо при строительстве своих кораблей.