Помоги проекту - поделись книгой:
Алексей Филипов сидел у борта, вглядывался в темноту. Нет, берега не было видно, но привычное ухо казака улавливало за посвистом ветра, за плеском волн ровный гул наката; и если гул становился слышнее, Алексей Филипов тотчас приказывал повернуть руль так, чтобы коч ушел подальше от берега; если же гул наката совсем терялся в плеске волн, (бивших в борта, то казаки направляли коч ближе к берегу. Всю ночь безотказно действовал звуковой маяк.
Под утро налетевший шквал сорвал парус, он заполоскал на ветру, креня коч на левый борт, и казакам едва удалось поймать и закрутить его. Теперь без паруса пришлось подналечь на весла.
А непогода разыгрывалась. С каждым часом штормило все сильнее и сильнее. Волны переплескивали через борт, и казаки не успевали вычерпывать воду. Угрожающей стала качка — кочи могло перевернуть. Поглощенный борьбой с морем, Алексей Филипов вдруг совершенно рядом услышал рокот прибоя — их сносило к берегу. Он разыскал в тумане темное пятно второго коча. Тот уже метался среди высоких валов наката, то проваливаясь, то стремительно взлетая вверх…
Минут через сорок полузатопленные и полуразбитые кочи вышвырнуло на берег. Дешево отделались мореходцы: никто не погиб. Они оттащили в безопасное место свои довольно сильно пострадавшие суденышки. Осмотревшись, казаки увидели, что за широкой полосой галечникового берега лежит большое озеро, совершенно отделенное от моря, а за озером темнеет лес.
Выставив часовых, казаки забрались в кочи под навесы, заменявшие им каюты, и, плотно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, заснули.
А едва шторм утих, казаки, «те же струги починя» (в этом месте отписки кочи названы стругами), снова вышли в море и без особых приключений дошли до устья реки Мотыклеи.
Река Мотыклея впадает в Мотыклейский залив, а Мотыклейский залив — это часть большой, Тауйской губы. Длина его — около двадцати километров. По берегам растет низкорослый лес из кедрового стланика, березы, рябины, стоят летники эвенов. Восточный берег залива возвышенный, а западный — низменный, болотистый. Река Мотыклея (вернее, их две — Большая и Малая) впадает в море на западном берегу.
На одной из Мотыклей казаки и решили срубить зимовье. Их не смутило, что рядом находился эвенский улус: чем ближе живут будущие плательщики дани, тем лучше.
Алексей Филипов прибег к тому же приему, что и многие другие атаманы до него. Он отправился к местным князькам и стал их уговаривать добровольно платить казакам ясак — приносить для государя великого соболиные шкурки. Но мотыклейские эвены не вняли, уговорам и отказались отдавать меха неведомому «государю всея Руси».
И не только отказались. Убедившись, что заморские пришельцы ничего, кроме беспокойства и неприятностей, им не принесут и что этих пришельцев совсем немного, местные князьки посчитали, что лучше сразу же расправиться с казаками. Крепкие, срубленные из толстенных бревен стены зимовья навели эвенских стратегов на невеселые размышления, и решено было обманным путем выманить русских на открытое место.
Из этой военно-дипломатической затеи ничего не вышло — не так-то просты были понаторевшие в воинских делах казаки! — и эвены пошли на приступ. Кончилось это тем, что эвены обратились в бегство, а двух их «лучших мужиков» казаки захватили в плен. Тавуна из илкагинского рода скрутил в рукопашном бою Якунка Максимов, а Лукача из убзирского рода — Кручинка Родионов. Якунке Максимову больше повезло: за своего пленного он получил соболей, а эвен Лукач оказался на редкость упрямым: родичам своим он запретил платить ясак и велел идти убивать русских.
Нет нужды описывать бесконечные стычки — атаки осаждающих, вылазки осажденных; порою жарко становилось и в буквальном и в переносном смысле. Так, 15 апреля 1649 года эвены подожгли зимовье и попытались растащить бревна крючьями, но казаки вновь вышли победителями и взяли в этом бою немалые трофеи: 40 луков, 4 рогатины, 24 откаса, 10 куяков костяных, 17 шишаков костяных, 65 лыж подволочных, 10 костяных крюков и 2 железных. Видя, что одолеть казаков не удается, в казенке «умер с сердца» непокорный аманат Лукач…
А потом наступил голод. Взятый с собой провиант быстро кончился, рыбу мешали ловить эвены, еще не потерявшие надежду избавиться от пришельцев, и сидели казаки вместе с аманатами в осаде, «нужду, голод и бедность терпели»… Сырое, прохладное, туманное лето сменялось суровой, с ледяными материковыми ветрами зимой, и вновь наступало лето, а положение не менялось, да и не могло измениться…
На Охоте в это время дела шли не лучше.
Отправив Алексея Филипова с товарищами, Семен Шелковник составил отписку для якутского воеводы. Жаловался он, что нападают на них «многие роды» тунгусов, что сидят они в осаде, и просил прислать на помощь человек сто казаков, обещая, что если начнут «иноземцы» дань платить, то в «ясачном сборе будет прибыль многая…».
С этой отпиской Семен Шелковник отправил в Якутск промышленного человека Федулку Абакумова вместе с мирным эвенским князем Ковырем. По дороге этот самый Федулка, заподозрив измену, убил своего спутника из пищали. За это он поплатился весьма жестоко. Дело в том, что произошло это где-то в бассейне Алдана, там, где местные жители знали и очень уважали Ковыря, — он был одним из авторитетнейших князьков; Шелковник, видимо, по пути на Охотское море прихватил его с собой. Соплеменники Ковыря, узнав о его смерти, «учинили между собой шатость», как жаловались потом казаки, и убили в отместку несколько русских. Казаки сами подвергли Федулку пыткам, а потом доставили в Якутск, где начался над ним долгий процесс: писали в Москву докладные, получали из Сибирского приказа разъяснения, а между делом нещадно били Федулку кнутом на «козле» на глазах у якутов и эвенов, которые требовали выдать им убийцу. Наконец пришло в Якутск из Москвы окончательное заключение по делу Федулки Абакумова и Ковыря: Федулку родственникам Ковыря не выдавать, а выпороть его еще раз и засадить в тюрьму. На Охоту же в ответ на просьбу Шелковника велено было послать людей столько, сколько следует, и собирать ясак с местных жителей «ласкою и приветом, с великим радением».
Новый отряд казаков во главе с Семеном Епишевым был послан на Охоту в июле 1650 года, но только 3 июня 1651 года кочи Епишева подошли к устью реки. Епишева, по его словам, встретило тоже до тысячи эвенов, все они были «сбруйны и ружейны» и в реку не пускали — не хотели, чтобы соединился он с осажденными русскими.
Епишев все-таки прорвался в Охоту и поплыл вверх по реке. Вот что увидел он там: на месте зимовья стоял острог — Косой острожек, как называли его потом казаки. Размерами он был невелик, стены ему заменял вал с тыном. Вокруг острожка стояли чумы эвенов: женщины готовили едут детишки ползали по земле, возились с собаками, мужчины ловили рыбу, зорко следя в то же время за осажденными. Сколько времени продолжалась эта терпеливая, «по-семейному» обставленная осада, Епишев не знал, да у него и не было времени раздумывать на эту тему.
…Короткий бой закончился. Навстречу Епишеву из острога вышло двадцать казаков — еле живых после долгой голодовки: одни из них опухли от цинги, другие исхудали так, что лица были обтянуты кожей, но все они держали в руках оружие и все готовы были продолжать свое трудное ратное дело…
Только не нашел среди них Епишев отважного и умного десятника Семена Андреевича Шелковника. Основав Охотск, он и сам навсегда остался на берегах студеного моря. Семен Шелковник умер в 1648 году.
Практичный казак Семен Епишев времени даром терять не стал. Научив цинготных больных, как приготавливать хвойный настой, он потребовал у целовальника из отряда Шелковника Конанка Ларионова (в отписке Епишева он Ларивонов) книги с записями ясачной, десятинной и поминочной казны. (У каждого целовальника была своя печать, у Ларионова на печати был кораблик.) Семен Епишев принял у целовальника казну по годам, и получилось, что отряд Шелковника собрал «Двадцать один сорок семнадцать соболей», десять пластин собольих, шесть «поминочных» соболишек, «покупочную» короткую лисью шубу с рукавами, двух «лисиченков» — чернобурого без лап и без хвоста и краснобурого с лапами, но тоже без хвоста, два «лоскута» лисьих да выдру… Все эти сведения Епишев занес в свои книги и припечатал их своей печатью: на ней было вырезано его имя.
Едва Епишев кончил сложные подсчеты и проверку документов, как эвены снова пошли на приступ: обозлило их, должно быть, появление нового отряда. Семен Епишев вышел к ним и стал уговаривать «старую дурость покинуть» и ясак платить исправно. Эвены, однако, его слушать не стали.
А 15 июля вернулся на Охоту с реки Мотыклеи Алексей Филипов с товарищами.
Лето прошло у Епишева в непрерывных хлопотах: он совершил несколько походов вверх по рекам Охоте и Кухтую, получил «недобранный» Ларионовым ясак за прошлые годы и даже ухитрился выманить у ясачных эвенов соболей в счет будущего года. Принимал ли Алексей Филипов участие в походах Епишева, я не знаю. Но когда в марте 1652 года Епишев, отправляя весь ясак в Якутск, выделил отряд в двадцать два человека, в его состав вошел и Алексей Филипов. Вместе с челобитными вез Алексей Филипов в Якутск и «роспись пути от реки Охоты до реки Мотыхлея».
Попробуем поставить себя на место казака XVII столетия и подумаем, что могло интересовать его, когда он готовился к походу в неизвестные края. Очевидно, прежде всего сам путь — где какие реки есть, какие горы и острова, сколько ходу от одной реки до другой, затем неплохо иметь уверенность, что идешь в незнакомые места не зря, что сможешь ты с пользой для «государя всея Руси» и для самого себя послужить там, наконец, совсем небесполезно знать, что не помрешь с голоду в этих краях: ведь государево жалованье казакам выплачивалось очень нерегулярно…
На все эти вопросы и отвечает лоция, составленная Алексеем Филиповым, рядовым землепроходцем, на себе изведавшим тяготы «государевой службишки» на дальних реках. Описывая побережье, указывая расстояния, Алексей Филипов обязательно отмечает, богата или бедна река рыбой, есть ли на реке туземные становища, где находятся лежбища моржей.
«С Охоты реки что видеть мыс и затем мысом речка Ульякан и до той речки с Охоты итти день своею силою (то есть на веслах. —
С Ини идти день под парусом до утесов и до речки Олоки, где есть становище, но нет рыбы… От речки Маши виден моржовый мыс Мотосу, а на нем — лежбища моржей на протяжении двух верст и становище… Много моржей на островах против устья Мотыклеи… Есть сведения о местных жителях: тауйские тунгусы «живут с мотыхлейскими заодно, ходят друг к другу»; тунгусы морского зверя промышлять не умеют…
В том, что лоция Алексея Филипова принесла пользу его современникам, сомневаться не приходится; о ее ценности как исторического документа двух мнений быть не может. Попробуем уточнить, однако, чем полезна она современным исследователям. Вот, пожалуйста, зоогеографический пример. Алексей Филипов определенно утверждает, что вдоль западных и северных берегов Охотского моря были широко распространены моржи, что их было много. Он прямо указывает, что на Охотском море возможен «звериный зубной промысел», и советует послать туда людей. До Алексея Филипова, видимо, никто не сообщал в Якутск о широком распространении моржей в Охотском море, поэтому факт этот очень заинтересовал воеводу Ивана Акинфова. Он призвал для совета бывальца Кирилку Мезенца, и тот подтвердил, что при таком количестве моржей есть смысл начать промысел «рыбьего зуба», тем более что в Якутском остроге этот промысел многим «в обычай».
Я не знаю, удалось ли воеводе Ивану Акинфову организовать промысел «рыбьего зуба», но в конце концов совету Алексея Филипова последовали уж очень рьяно, и вот что является печальным фактом: ныне в водах Охотского моря не сохранилось ни одного моржа; все они были уничтожены из-за драгоценных клыков. Ареал их распространения, как говорят зоогеографы, на Тихом океане сократился, теперь они обитают лишь у берегов Чукотки, да и там уцелело к нашему времени лишь одно большое постоянное лежбище и около десятка временных мелких. Вот такого рода «влияние» человека на фауну и позволяет выявить лоция Алексея Филипова. Небезынтересно и то, что эвены не умели охотиться на моржей, предпочитая не связываться с этими грозными и могучими животными.
Большую часть своего пути отряд Алексея Филипова совершил вдоль низменного побережья, того самого, что изучала и наша экспедиция на сейнере. По всему этому побережью (об этом мы еще будем говорить) уже много тысячелетий, если не миллионов лет идет непрекращающаяся борьба между морем и реками; для побережья очень характерны лагуны, отчлененные от моря кошками, и устья рек, блокированные намытыми косами. Все это нашло свое отражение в лоции Алексея Филипова, а сравнение его описания с современной картой лишний раз убеждает, что этот аккумулятивный участок побережья чрезвычайно подвижен и имеет изменчивую береговую линию, что этот участок медленно, но постоянно поднимается, заставляя море отступать. В лоции Алексея Филипова, например, указывается, что река Ульбея имеет два устья, а теперь у нее одно. Судя по описанию Филипова, лагуна реки Ини триста лет назад была значительно меньше, чем сейчас, но зато большое лагунное озеро, на берег которого выкинуло в шторм кочи казаков, ныне не существует.
По лоции Алексея Филипова можно подсчитать, с какой скоростью передвигались казаки по морю: на кочах «своею силою» они проходили за день двадцать — двадцать Пять километров.
Обнаружив лоцию Алексея Филипова, я опубликовал о ней коротенькую заметку в «Известиях Всесоюзного географического общества». Мне показалось сначала, что появление этой заметки осталось никем не замеченным. Но через несколько лет, рецензируя для центральной газеты детскую книгу «Моря нашей Родины», написанную ныне покойным профессором Карелиным, я встретил в ней имя Алексея Филипова. Это принесло мне большую радость. И до сих пор мне приятно сознавать, что моя доля участия есть в том, что заслуги Алексея Филипова, умного и отважного казака, получили признание в наши дни, через триста лет после того, как дн кончил писать свою лоцию, а также в том, что Филипов начал новые посмертные странствия — из книги в книгу. А ведь далеко не всем жившим на белом свете выпадает такая честь!
Вновь приходится пожалеть, что мы очень и очень мало знаем о славной плеяде русских землепроходцев, что мы недостаточно внимательны к скромным описателям земли русской… Больше мне почти ничего не известно об Алексее Филипове. Знаю лишь, что он благополучно прибыл в Якутск и вместе с товарищами подал на имя «государя всея Руси» отписку, в которой рассказал о походе. Заканчивалась она так: «Вели за это, государь, Ленскому воеводе Дмитрию Андреевичу Францбекову да дьяку Осипу Степанову принять нашу челобитную и наш послужной список и заплатить нам государево жалование». Получил Алексей Филипов государево жалованье или нет — бог весть, мог и не получить, в те времена это никого не удивило бы. Но в той же отписке Алексей Филипов и его товарищи выражают готовность идти проведывать новые земли и лишь просят пополнить их отряд людьми.
Так, наверное, и было: немало еще постранствовал по Сибири и Дальнему Востоку землепроходец Алексей Филипов — составитель первой лоции северо-западного побережья Охотского моря…
В этом рассказе о первых землепроходцах на Охотском море я несколько раз упомянул имя казака Семена Ивановича Епишева, и порой не без легкой иронии. Это оправдано: особой удачливостью он не отличался, казаки его не слушались (бывало, что и били), бунтовали, прятали от него меха, играли в запрещенные азартные игры, перепродавали друг другу ясырных баб, а Семен Епишев обращался к ним с пространными речами, уговаривал вести себя прилично, а когда речи не помогали, садился и подробно излагал в отписке «Государю царю и великому князю Алексей Михайловичу всея Руси…» свои злоключения, горько сетуя на непослушных казаков.
Но прежде чем окончательно расстаться с Семеном Епишевым, мне хочется сказать о нем и несколько серьезных слов, им вполне заслуженных.
Много разных специалистов-самоучек (как выразились бы мы теперь) странствовало в XVII веке по Сибири: и рудознатцы, и звероведы, и жемчужники, и дорожники, и среди них помясы… Помясы, или, как их еще называли, «люди травного дела», «травники», — это знатоки лекарственных растений, народные врачи и фармацевты. В Москве в то время существовал Аптекарский приказ, своего рода министерство здравоохранения. В 1668 году этот Аптекарский приказ обратился к сибирским воеводам с требованием обязать помясов-травников прислать известные им лекарственные растения и указать, от каких болезней они помогают. На этот приказ отозвался один Епишев (по крайней мере других ответов пока не найдено), живший в те годы в Якутске. Он стал постоянным корреспондентом Аптекарского приказа и с хорошим знанием дела сравнивал европейские лекарственные растения с сибирскими. Он не скупился на описания («Трава колун, цвет на ней бел, горьковата, растет при водах, не во всяких местах…»), перечислял все известные ему виды, а известно их ему было немало. Достаточно сказать, что, по последним сведениям, в Сибири имеется около пятидесяти видов лекарственных растений (точнее, признанных медициной лекарственными), а Семен Епишев знал около двадцати лекарственных трав.
…В 1655 году боярский сын Андрей Булыгин, отправленный из Якутска «с государевыми служилыми людьми на государеву дальнюю службу на Ламу, на большое море Окиян, на Улью, на Охоту и на Мотыклей реки», послал из Охотского острога воеводе Михаилу Ардыженскому две отписки, из которых мы узнаем следующее. Спеша на смену Епишеву, который, как полагали, продолжал служить государеву службу на Охоте, Булыгин, к своему немалому удивлению, встретил Епишева на Улье. Епишев поведал ему о своей судьбе: эвены сожгли Косой острожек, аманаты разбежались, служилых людей на Охоте не осталось, и вообще жить там «от иноземцев не в силу…»
Пришлось боярскому сыну Андрею Булыгину все начинать сначала, с боем пробиваться в Охоту, ставить новый острог. Все это он сделал, а потом его сменили новые служилые люди, продолжившие борьбу русских за Охотск. Сам Андрей Булыгин в 1659 году вернулся в Якутск и был отправлен провожатым с соболиной казной в Москву.
Восточная дуга
…Палатка стоит на берегу Пенжины. Тихо пламенеет неугасающий, но к утру растворяющийся в голубизне ночной закат. Я смотрю на него сквозь полупрозрачный марлевый полог, углы которого пришиты к палатке. Совсем близко, — но кажется, что они далеко, — мельтешат комары, а дальше по легчайшему зеркалистому блеску угадывается река и чернеют на фоне желто-розового неба волнистые гряды сопок. Можно приподняться в спальном мешке, и тогда можно увидеть и галечниковый берег Пенжины, и редкие кусты ивняка, и стремительную мускулистую гладь реки, а на противоположном берегу разглядеть светлый чозениевый лес[5] очень похожий на лес эвкалиптовый… Привстать — оно как будто бы и просто, но тогда невольно коснешься плечами или затылком полога, а гуд комаров в палатке так устрашающ, что трудно решиться на активные действия.
Спать не хочется, но не от бессонницы, а просто потому, что позади знойный и душный, насыщенный комариным звоном день, а сейчас прохладно, сейчас отдохнула от неисчислимых укусов кожа, ибо под пологом нет ни одного комара — об этом позаботился сын.
Розовые — совсем светлые, можно читать — ночи вносят свои коррективы в наш экспедиционный режим: мы поздно ложимся и поздно встаем, хотя обычно в экспедициях все делается наоборот. Но отработать свое все успевают, и это главное. Вовсе не исключено, что когда появится много мошки — больше, чем сейчас — мы вообще перейдем на ночную работу: комары трудятся круглосуточно, а мошка к ночи стихает; правда, не в такие светлые ночи.
С работой — точнее, с маршрутами в сторону от Пенжины — будет видно, а думается ночью хорошо, свободно, и самые дальние мысли, как при идеальной радиопередаче, доходят без помех.
Впервые я отправился в экспедицию двадцать лет назад. Ровно двадцать лет назад. Сюда, на Пенжину, я приехал с сыном. Ему пятнадцатый год, и он еще не полноправный член экспедиции: обнаружилась вакансия, и его взяли. И так теперь шутя называют — «Вакансия», а специализируется Вакансия пока на мытье посуды. Сейчас Вакансия, в миру именуемая Святославом, спит, завернувшись с головою в спальный мешок, а я лежу и размышляю об очерке, который напишу, когда вернусь в Москву.
Я знаю о нем главное — он войдет в цикл «Были Охотского моря», коли уж так случилось, что Пенжина в оное впадает, — и я знаю, что будет главным в очерке: некогда Пенжина сыграла роль своеобразного моста, соединившего два основных землепроходческих потока — южный и северный.
Первый — от Ермака до Москвитина, по рекам и горам от Урала до Охотского моря. Второй — от безымянных мореплавателей, погибших у берегов Таймыра, до Федота Алексеева и Дежнева по морям Северного Ледовитого океана до Тихого океана.
Вот сейчас, когда уже начинает голубеть розовая пенжинская ночь, я очень доволен, что нашел формулу своего будущего очерка: я расскажу о «восточной дуге», соединившей северный поток землепроходчества с южным.
А прочертил эту дугу Михаил Стадухин со своим бедовым отрядом.
О южном потоке землепроходцев я уже довольно подробно рассказал в предыдущих очерках. О северном потоке, о некоторых драматических событиях, сопутствовавших ему, я буду подробно говорить в дальнейшем. А сейчас мне важно отметить, что Михаил Стадухин, в предыдущих очерках мною вскользь упомянутый, был в числе тех, кто активно прокладывал дорогу на восток по берегам северных морей.
Не могу сказать, чтобы Стадухин, как личность, приводит меня в восторг. Пожалуй, к нему больше, чем к кому бы то ни было из землепроходцев того столетия, подходит былинно-песенная характеристика этакого разудалого молодца — «Гей, ты удаль молодецкая!» Ну а удаль эта «молодецкая» далеко не всегда доставляла удовольствие окружающим, что видно из официальных документов того времени.
Историю не подправишь, и мне, как историку, остается лишь констатировать, что был Стадухин бесшабашен, подчас безрассуден, был самоуверен и завистлив, был буен в гневе, но и не гнушался подпустить кляузу, хотя предпочитал решать все споры кулачным методом. И был безмерно отважен. И был истинным землепроходцев, многие годы проведшим в беспрерывных странствиях.
О Михаиле Васильевиче Стадухине известно, что в 1630 году был он отправлен из Енисейска на Лену, дабы нести там службу, и уже через три года возглавлял поход на Вилюй. В историко-географическом плане эти подробности не так уж важны — важны они лишь для биографии Стадухина… Достаточно подробно прослежены историками и последующие его маршруты. Короче говоря, имя его не забыто: походы Стадухина наносят на карты, его вспоминают в книгах…
Но вспоминают, как правило, странно: в некоем сочетании с прославленным Дежневым, и прежде всего как его личного врага.
Мне неизвестны подробности перводесятилетней службы Стадухина в Восточной Сибири, но мне они и не нужны сейчас. Как первооткрыватель Стадухин включился в великое движение русских на восток лишь в 1641 году, когда воевода Петр Головин — о нем речь еще впереди — отправил его во главе отряда служилых людей в верховья Индигирки. Я уже писал, что в этом походе принимал участие Семен Дежнев — там завязались сложные их, с нашей точки зрения, взаимоотношения, — и оттуда, с Индигирки же, Андрей Горелый ходил в свой сухопутный поход к Охотскому морю.
Сложность взаимоотношений Дежнева и Стадухина, пожалуй, не выходит за пределы, определяемые разницей в характерах. Цели у них первоначально были одни — сбор ясака, и каждый казак стремился преуспеть в оном. И каждый казак стремился найти себе такую волость, в которой с наибольшей выгодой можно было бы собирать ясак. Уже после того как Стадухин и Дежнев, не раз поссорившись, расстались, Стадухин сплыл по Индигирке до Северного Ледовитого океана и, двинувшись на восток, открыл Колыму.
У поколения, жившего или живущего в середине двадцатого столетия, с Колымой связаны воспоминания не простые, и у меня тоже есть основания вспоминать Колыму не просто… Забыть об этом невозможно, но — тут уж речь должна идти об особенностях человеческой психологии, — когда я читал одну из отписок Стадухина, меня посмешило такое причинное объяснение некоторых естественно-исторических наблюдений: на Колыме «рыбы всякой много». Почему?.. Потому, что «те реки рыбные».
А Колыму первооткрыватель ее описывал так: «Колыма де река велика, есть с Лену реку (тут он ошибается. —
Индигирка… Колыма… В заключительных разделах этой книги я еще раз вспомню эти реки, чтобы рассказать о замечательных ученых — о Черском, о совсем недавно скончавшемся С. В. Обручеве… Ну а пока я могу лишь констатировать, что Стадухин первым основал Нижне-Колымский острог на вновь открытой реке (теперь это Стадухино в двадцати километрах от Нижне-Колымска), встретился еще раз там с бывшим своим подчиненным Семеном Дежневым, и прочно обосновался на Колыме.
Позднейшие взаимоотношения Стадухина и Дежнева подчас носили характер непосредственного рукоприкладства, но основной спор их — основной для историко-географов во всяком случае, — возник не по вине Стадухина и без его участия. А в общем-то действительно немаловажно, что именно из-за Стадухина продиктовал Дежнев свои отписки якутским воеводам, между прочим повествующие и о первом плавании вокруг северо-восточной оконечности азиатского материка.
После того, как Дежнев прочно обосновался на Анадыре (об этом рассказывается в очерке «Берега несправедливости»), ему вместе с товарищами посчастливилось открыть «коргу» — лежбище моржей неподалеку от устья Анадыря.
С некоторым опозданием на ту же коргу наткнулся некто Селиверстов, участник походов Стадухина на восток и, решив присвоить себе открытие вместе с правом добывать моржовую кость, заявил официально, что корту эту они вместе со Стадухиным открыли раньше Дежнева во время морского похода.
Стадухина на Анадыре тогда уже не было, но Селиверстову — не меньше, чем Дежневу, — хотелось разбогатеть на моржовой кости. Вот тут-то Дежнев и принялся доказывать свой приоритет, весьма темпераментно повествуя в отписках, что Стадухину морской поход с Колымы на Чукотку не удался и Большого Каменного Носа он не обходил — того самого «носа», что ныне называется мысом Дежнева.
Правота в этом споре — на стороне Дежнева, и, насколько я могу судить, двух мнений тут быть не может.
Но я уже писал, что косвенный виновник спора — фигура достаточно колоритная, чтобы заинтересоваться ею и вне прямой связи с другими землепроходцами. В общих чертах я это представлял себе и до поездки на Пенжину, но мне не к чему грешить против истины и уверять, что отправился я в Пенжинскую экспедицию Аэрогеологического треста, дабы специально пройти — или пролететь — по следам Михаила Стадухина.
В жизни все получается и проще, и неожиданней. Мой старый университетский товарищ Иосиф Невяжский, вместе с которым мы два года работали в Восточно-Сибирской экспедиции МГУ, как-то сказал мне в телефонном разговоре, что отдел их отныне намерен заниматься разработкой ультрасовременной методики геологической съемки. Вместе с начальником отдела В. Н. Брюхановым они остановились, как на экспериментальном полигоне, на северных районах Камчатской области.
— Мой отряд на реке будет работать, — сказал Невяжский. — На Пенжине. Представляешь, какая прелесть?.. Своя моторка, свои понтоны, рыбалка… И полная свобода. Поехали?..
Я промычал в трубку нечто неопределенное.
— Экзотики будет навалом, — пообещал Невяжский.
Экспедиция должна была состояться на следующий год, а что может быть проще, чем дать обещание на год вперед?
Весь год так и шли потом потихоньку разговоры, и с каждым новым разговором я обнаруживал все больше симпатичного в предложении своего товарища. В последние годы трассы моих путешествий проходили по Средней Азии, по Африке, по Западной Европе, а на северо-востоке Азии я не был с 1947 года… Срок, что и говорить, солидный — восемнадцать лет. И еще одно привлекало меня: Пенжина как-то обойдена нашей литературой. Почти всем известна Пенжинская губа Охотского моря из-за своих наивысочайших в стране приливов — они достигают одиннадцати метров. Но река Пенжина?.. Разумеется, есть сведения о длине ее, о площади бассейна. Но, уже вернувшись в Москву, я взглянул в БСЭ на карту Камчатской области и ахнул: районный центр Пенжинского района, Каменское, помещен на берегу Охотского моря, а он находится в семидесяти пяти километрах от него, на Пенжине… Село Аянка показано в устье реки Аянки, притока Пенжины, но расстояние между ними — примерно сто пятьдесят километров… А селений на Пенжине, как говорится, раз-два и обчелся.
Так что было что самому посмотреть на Пенжине.
Мы вылетели из Москвы в середине июня на ТУ-104 и сразу от Москвы, словно под горку, покатились к Пенжине — теперь она притягивала к себе как нечто роковое.
Перелет — без единой задержки, минута в минуту по расписанию, и через четырнадцать часов полета мы уже приземлились в Петропавловске-Камчатском. Кое-кто из нас — и я в том числе — лелеял мечту в оном городе задержаться и даже поездить по окрестностям. Но улетевший несколькими днями раньше начальник экспедиции В. А. Фараджев рассудил иначе и к моменту нашего приземления уже позаботился о дальнейшем пути… Едва размяв ноги, мы погрузили свое имущество, в том числе моторную лодку, в ЛИ-2 и снова очутились в воздухе.
Камчатка, несмотря на летнее время, была в снегу, и зрелище это вызывало у меня чувства, трудно поддающиеся сравнению с чем-либо. Что вулканы у Авачинской губы стояли совершенно белыми — это еще понятно, но белым было и среднегорье центральной части полуострова, и только от океана снег отступил — прибрежная полоса чернела, и чернели ребра скал на Склонах гор, придавая сурово-сдержанный облик всему ландшафту.
И неожиданно синим — синим по-летнему — был внизу океан.
Садились в ключах.
В проливе Литке, словно в честь знаменитого полярного мореплавателя, плавали льды, и лед лежал на берегу в приливной зоне, и еще не оттаяли озера, и белели линзы зимнего снега. А рядом со льдом, рядом со снегом зацветали рододендроны — мужественная, с крупными желтыми цветами кашкара.
Каменское с утра не принимало, как, впрочем, не принимало оно уже в течение нескольких недель ни одного самолёта. Мы бродили вдоль очень тихого и ласкового из-за льдов моря, собирали водоросли, собирали раковины и скелеты морских звезд. В день прилета мы с Сыном искупались в море, но теперь при одном взгляде на воду, на приблизившийся к берегу лед, бросало в дрожь.
В одиннадцать часов совершилось чудо: аэродром в Каменском открылся.
…Пройдя над заливом Корфа, мы пошли над Юго-западными отрогами Корякского хребта. Под нами — все та же черно-белая графика. Грандиозная и лаконичная картина без единого лишнего штриха. Сколько художников писало с нее копии? Бог весть! Но сколько еще будет писать!
За Пенжинским хребтом появилась Пенжина — мутная, петляющая по равнине, разбивающаяся на рукава, теряющая старицы Пенжина.
ЛИ-2 пошел на посадку…
Итак, Каменское, галечниковая коса. По одну сторону — вздувшаяся стремительная река, по другую — едва просохшая лайда; перед крохотным служебным зданием лежат совсем свежие, недавно нарубленные ветки кедрового стланика. Собственно, это лишь часть Каменского — основной поселок на другой стороне реки, за сопкой, и оттуда, из-за сопки, появляется зеленая жужжащая стрекоза — наш экспедиционный вертолет.
Курс теперь — на Аянку. Внизу, в низких тундровых берегах, петляет Пенжина. Летим недолго — час с небольшим — и чуть ли не на первом же крутом вираже открывается нам затопленное селение — Аянка. В Аянке будет наша постоянная база, но на Пенжине — наводнение, и сверху вид у «базы» не слишком презентабельный…
Современная Аянка стоит примерно в двадцати километрах ниже того места — оно называется Толстый камень, — где Пенжина прощается с отрогами Ичигемского хребта, прощается с горами и выходит на равнину, выходит в Пенжинский дол.
На историко-географических картах приблизительно там же, где находится Аянка, помещают Пенжинский острог. Я не слыхал, чтобы остатки его сохранились, и допускал, что на карты острог наносится с достаточной степенью произвольности. Так оно, наверное, и есть. Но Аянка выстроена на одном из самых удобных мест по средней Пенжине, и не случайно выстроена, разумеется.
У Аянки кончается тундра и начинаются леса, начинается тайга, которая тянется до самых верховьев реки и уходит дальше на запад, за горы.
Лес необходим не только современным жителям Аянки. Лес был необходим и землепроходцам семнадцатого столетия и для того, чтобы выстроить надежный острог, и для многочисленных хозяйственных дел, что нетрудно понять. И нетрудно понять, как выгодно было географическое положение острога на месте Аянки: гарнизон его мог контролировать и дорогу, и кочевые пути с Анадыря на Пенжину и обратно.
Нынешняя Аянка — центр крупнейшего в Камчатской области оленеводческого колхоза «Полярная звезда». Работают в нем чукчи, эвены и русские. Народу в колхозе сравнительно немного, а территория у него — три миллиона гектаров! 350 километров из конца в конец по самой длинной прямой!.. Право же, совсем не европейские масштабы.
Колхоз — богатый, с широким размахом жизни. Меня, честно говоря, при первом знакомстве с Аянкой больше всего поразил масштаб строительства — строилось, наверное, до десятка новых домов сразу: и клуб, и школа, и жилые дома… Тому были причины: Пенжина, изменив русло, смывает сейчас дома Старой Аянки. Но на то оказались и средства — не всякий колхоз смог бы позволить себе столь бурную перестройку.
От традиционного чукотско-камчатского прошлого в Аянке остались разве что высокие лабазы, чтобы прятать туда вещи при наводнениях, привязанные к деревьям мирные ездовые собаки, приставленные к складам нарты… Напоминают, что ты на Крайнем Севере, и растянутые для просушки на стенах домов медвежьи шкуры… Я сначала обнаружил в Аянке и довольно много чумов, но потом сообразил, что местные жители так сушат дрова — ставят их конусом, чтобы лучше продувались и не сырели. Настоящих летних чумов я насчитал всего две-три штуки, но и они использовались лишь для хозяйственных нужд… Одеты все аянцы, как раньше принято было говорить, «по-городскому». В резиновых сапогах и телогрейках щеголяли в основном мы — экспедиционные деятели. А местные дамы — чукчанки, и русские, и эвенки — ходили по редким сухим островкам в туфельках на высоких каблуках. А молодые мамы катали в колясках детишек, прикрывая их козырьками от солнца, всегда такого яркого, пока оно светит, на севере.
Сейчас, в наводнение, по Аянке ездят на лодках. На лодках отправляются в магазин, на лодках едут в правление колхоза, в баню, в гости; даже за водою подчас едут на лодке — ту, что разлилась по поселку, пить нельзя.
Лодки выдолблены из цельных стволов тополя и растянуты вширь над костром. Все они выкрашены в нежно-зеленый цвет — такую в прошлом году завезли краску в магазин. Называют здесь лодки «каюк». Не знаю, как попало на Пенжину это турецкое, если верить толковому словарю, слово, но я-то сразу понял, что мне действительно придет каюк, если я рискну поплыть в такой лодке; даже обыкновенная байдарка выглядит мощным судном по сравнению с крохотным каюком, борта которого едва приподымаются над водою.
Но мне пришлось узнать и другую точку зрения на местные плавсредства. При мне радист Аянки Чернявский пригласил на рыбалку старика чукчу Уягана — предложил вместе съездить за хариусами, или «харитонами», как говорят на Пенжине.
— Харитон хоросё, — сказал Уяган. — На чем поедем?
— Экспедиция моторную лодку привезла…
— Ни! На моторе боюся. Мотор сломается — чего делать будем? На карбасе надо, однако…
Поделиться книгой: