Помоги проекту - поделись книгой:
Второй раз имя Дмитрия Копылова появляется в архивных документах через пять лет, то есть в 1635 году. Вновь он совершает поход на юг, но теперь уже скорее с дипломатическим, чем с военным, заданием. К этому времени частые посольства из Томска, Тобольска и даже из Москвы убедили «мелкопоместного» монгольского хана Алтина (очевидно, его владения находились в приграничных районах) признать себя царским подданным и принести торжественную присягу верности России.
Дмитрий Копылов, судя по всему получил щекотливое задание: действуя через верноподданного хана Алтина, уговорить хакасов покориться России. Миссия эта была очень непродолжительна (Копылов вышел из Томска 10 мая, а 9 июня уже вернулся обратно) и не дала почти никаких результатов.
По указанию Копылова хан Алтин отправил к хакасам ламу Даин-Мерген-Ландзу. Хакасы ламу слушать не стали, но воспользовались его визитом для того, чтобы переправить русским властям жалобу на казаков.
Разгневанный Копылов потребовал, чтобы незадачливый дипломат Даин-Мерген-Ландза и четыре знатнейших хакасских бия Ишей, Рабун, Бехтеней и Бугачей — самолично явились в Томск, но они благоразумно отказались. Из владений Алтина в Томск вместе с Копыловым прибыли лишь ханские посланцы, потихоньку от грозного пятидесятника передавшие жалобу на казаков.
Надоела ли Копылову безуспешная склока с хакасами, показались ли ему слишком скудными ясашные сборы или просто потянуло его в новые края, но уже 11 января 1636 года атаман Дмитрий Копылов, служилый человек Фома Федулов и енисейский подьячий Герасим Тимофеев подали томскому воеводе князю Ивану Ивановичу Ромодановскому челобитную, в которой утверждали, что знают они новые землицы, «на реке Сивирюю, а живут на той реке тунгусы многие… а на тебя, государь, ясака с тех тунгусов не имывано, и служилые твой государевы люди в тех землицах не бывали…». Кто из них придумал эту реку Сивирюю, очень уж созвучную со словом «Сибирь», — бог весть! — но они не только подробно описали путь из Томска до Ленского острога, но и сообщили, что от устья Вилюя плыть по Лене до той реке пять недель… И просили челобитчики князя Ромодановского снарядить экспедицию на реку Сивирюю…
30-е годы XVII столетия — пора бурная, примечательная в истории Сибири. Слава о богатых пушниной сибирских землях достигла не только Москвы, но и Западной Европы, и пушнина, «мягкая рухлядь», заменявшая в то время валюту и ценившаяся в буквальном смысле дороже золота, потоком хлынула из нехоженой тайги в белокаменные царские палаты, а оттуда еще дальше — в страны Запада вплоть до туманной Англии, вызывая обратный поток иноземных товаров в Московию, в те же самые белокаменные царские палаты… Страсть к наживе овладела в ту пору и именитыми воеводами, и устюжанскими землепашцами, и рядовыми казаками, и, конечно, торговцами и промышленными людьми. Все они покидали родные места, все устремлялись в погоню за призрачным богатством, стремясь почерпнуть, урвать что-нибудь и для себя из золотого потока пушнины. И они, эти землепроходцы, не щадили себя, не щадили друг друга; энергия била в них через край, жажда деятельности не давала покоя, и Дерзкие замыслы в те годы были далеко не редкостью.
Вот почему воевода Ромодановский долго не раздумывал — уже 31 января Копылов получил от него наказ. Пусть Ромодановский не имел ни малейшего представления о тех краях, куда посылал казаков, пусть лежали эти земли далеко за пределами его вотчины, пусть никому толком неизвестно, где находится эта самая река Сивирюя и существует ли она вообще, — все это пустяки, а важна инициатива, важно побольше урвать для себя мягкой рухляди, как шелк переливающейся в руках, лучше всяких других драгоценностей свидетельствующей о богатстве и могуществе воеводы.
Пятьдесят казаков отрядил воевода в поход вместе с Копыловым — десять конных и сорок пеших. В 1637 году они уже прибыли на Лену, в Якутск. Тратить время на поиски неведомой реки Сивирюю казаки не стали: то ли местные бывальцы убедили их, что такой реки нет, то ли сами они не очень-то верили в ее существование. Так или иначе, но предпочли они отправиться на восток, на Алдан, который был открыт всего за два года до их прихода на Лену, и отправились они туда немедленно, в том же году: так велика была в них жажда искательства и наживы.
В 1637 году из Енисейска для заведования делами Якутского острога был прислан боярский сын Парфений Ходырев.
Дмитрий копылов попал на Алдане в сложную обстановку: кроме томских там собирали ясак енисейские и мангазейские служилые люди, и казачьи отряды боролись между собой за право на сбор ясака. Якутские роды враждовали и между собой, и с казаками, но в междоусобных войнах нередко прибегали к помощи казаков. В такую междоусобную войну был втянут и Дмитрий Копылов: он выступил на стороне нюрюптейских и мегинских якутов против салынских, послав на них воинскую команду во главе с десятником Юрием Петровым.
Казаки и их союзники совместными усилиями разбили и разграбили салынских якутов, а те пожаловались Парфению Ходыреву, который к тому времени тоже прибыл на Алдан.
Парфений Ходырев решил примерно наказать и Копылова, и казаков, разграбивших салынских якутов. Он ловко вышел на сакму, то есть след, по которому возвращался к Копылову в небольшой Бутальский острог Юрий Петров с союзниками, напал на них, разбил и пленил. Часть копыловских казаков Парфений Ходырев отпустил, но через толмачей коварно подговорил якутов убить их по дороге. Против этого восстали даже подчиненные Ходырева — речь пошла о принципиальных проблемах: казаки доказывали своему предводителю, что он сам должен был убить казаков, если считал нужным расправиться с ними, а поручать такое дело якутам — это уже негоже, этак они и других казаков убивать начнут.
О судьбе отпущенных казаков ничего неизвестно. Копылов узнал о грозящей ему опасности и принял меры предосторожности: Ходыреву не удалось наказать его и сместить, потому что копылов вовремя отступил дальше на восток.
Невеселые события в жизни томского пятидесятника Дмитрия Копылова сыграли, однако, немалую роль в истории русских географических открытий.
Не имея особого желания встречаться с Парфением Ходыревым, Копылов уходил все дальше и дальше на восток, пока наконец не вышел к приохотским хребтам — последней преграде на пути к морю.
Весной 1639 года Копылов разделил свой отряд, видимо, для того, чтобы проведать побольше землиц и обложить ясаком побольше родов. Один вновь образованный отряд состоял из тридцати одного человека: в него вошло двадцать томских казаков и одиннадцать красноярских (тех, что почти в одно время, с Копыловым прибыли в Якутск). Во главе отряда Дмитрий Копылов поставил казака Ивана Юрьева Москвитина.
Копылов велел Москвитину идти дальше на восток, «встреч солнца», как тогда говорили, «на большое море, море окиян», о котором уже прослышали казаки. Это распоряжение бывалого пятидесятника оказалось последним: Ходыреву каким-то способом все-таки удалось сместить Копылова, и командование отрядом перешло к боярскому сыну Евстафию Михалевскому. Надо отметить, что за посылку Копылова на Лену досталось и томским правителям: из Москвы им вполне резонно писали, что незачем было посылать людей на далекую Лену, если не хватает сил управиться со своими южными соседями…
Так или иначе, но Москвитин с товарищами продолжал выполнять последнюю волю опального атамана — отряд его шел на восток.
Иван Юрьев Москвитин… Его имя навсегда вписано в историю русских географических открытий. Это он завершил небывалый в истории человечества поход русских на восток, поход «встреч солнца»… За шестьдесят лет до него вольный донской казак Ермак, снаряженный промышленниками Строгановыми, перевалил невысокие хребты Урала и ступил на ту землю, которая позднее получила громкое и загадочное название Сибирь… Словно брешь пробил Ермак в стене, сдерживавшей напор колоссальных, пробудившихся в народе сил, — хлынули в Сибирь ватаги жаждущих свободы, суровых, но бесконечно выносливых и безудержно смелых людей… Их можно уподобить горстям камней, брошенным в море: они совершений терялись в огромной стране, населенной воинственными племенами; многие отряды действительно исчезали бесследно, но другие неожиданно всплывали на поверхность где-нибудь на новой, только что открытой реке; в богатых соболем краях, и — глядишь — уже стоит бревенчатый острожек на безлюдном высоком берегу…
Ермак — Москвитин… Один начал, другой закончил великий путь. Возьмите географическую карту и посмотрите на пространство, пройденное их современниками. Светло-коричневая меридиональная полоса Урала; на перевале лицом на восток стоит высокий бородатый человек — Ермак. Перед ним огромное зеленое поле низменной, болотистой, заросшей тайгой Западной Сибири. Западная Сибирь — это первая ступень на пути к Тихому океану; восточнее возвышается вторая — светло-коричневого цвета Средне-Сибирское плоскогорье; а третью ступень образуют высокие дальневосточные хребты, необжитые и до сих пор труднопроходимые. Они круто обрываются к океану, и если вы вглядитесь, то увидите на карте узкую светлую полоску: это синее море разбивается о их подножие в белую пену… И там, на Прибрежном хребте, на перевале, стоит второй казак — высокий, бородатый; перед ним на востоке огромное синее поле — Охотское море…
И на всем этом огромном пространстве от Урала до Прибрежного хребта вился сизый пороховой дымок мелких, но ожесточенных сражений; шли вперед, утопая в болотах-бадаранах, замерзая на пустоплесье, порой питаясь лиственничной и сосновой корой, выходцы из Европейской России, те, кто предпочел тяготы походной жизни смиренному уделу крепостных. Они были настойчивы, они подводили «под высокую государеву руку» новые землицы, населенные племенами, которым менее всего хотелось платить дань чужеземным пришельцам, они наивно верили, что вернутся из походов богатыми. Огромное большинство из них вообще не вернулось из этих походов. По отпискам казаков, странствовавших по Охотскому морю, я подсчитал, что от болезней умирало в два раза больше людей, чем погибало в боях… И почти никто из землепроходцев не вернулся на родину богатым. Их грабили воеводы, купцы, целовальники; почти все казачьи документы XVII века — это стони обиженных, оскорбленных, ограбленных людей. За внешне вежливой, самоуничиженной формой без труда угадывается огромная ненависть к притеснителям-воеводам и столь же наивная вера в справедливость, всепрощение и милосердие «государя всея Руси»… И чтобы сделать более полной нашу символическую картину, нужно представить на разноцветных полях карты десятки тысяч безвестных могил и угадать за ними десятки тысяч личных трагедий, несбывшихся надежд…
Размышляя об истории XVII столетия, убеждаешься, что жизнь, тогда имела два полюса. На одном из них находились туземцы и рядовые землепроходцы, а на втором полюсе, противоположном, — те, кто грабил и тех и других: воеводы, купцы, ростовщики-заимодавцы. Основной конфликт эпохи, конфликт между народом и власть имущими, был так же типичен для Сибири, как и для всего Московского государства. И вот что еще приходит на ум. В XVII веке завершается процесс закабаления крестьян на Руси. Протестуя против крепостнического режима, крестьяне восставали: в 1603 году — под предводительством Хлопка, в 1606–1607 годах — под руководством Болотникова. Следующее же крупное восстание приходится на 1667–1671 годы, — это восстание Степана Разина. А в промежутке между этими крестьянскими войнами те же крестьяне, простолюдины, прошли от Урала до берегов Тихого океана. И думается, что одной из причин того, что в течение шестидесяти лет на Руси не было крупных восстаний, является следующий факт: Сибирь «оттягивала» самых неспокойных, самых инициативных и свободолюбивых людей. В какой-то степени покорение Сибири можно приравнять к восстанию, очень своеобразному «восстанию, направленному в пространство», если так позволительно выразиться. Вольнолюбивые устремления целых слоев народа получали иной, выход, исторически оказались направленными на освоение огромной, слабо обжитой страны — Сибири… И многих прославленных вожаков-землепроходцев нетрудно представить и в другой роли — в роли главарей восставших…
В нашей символической картине Иван Москвитин обозревает Охотское море с перевала на Прибрежном хребте. Это неточно.
Отряд Москвитина иначе вышел на побережье.
Восемь суток шел Москвитин с товарищами по Алдану до реки Маи, а вверх по Мае вплоть до волока пробирался семь недель, «а из Маи реки малою речкой до прямого волоку в стружках шли шесть ден, а волоком шли день ходу, а вышли на реку Улью на вершину…». Коротенькая фраза «волоком шли день ходу» означает, что казаки «всего-навсего» перевалили через хребет Джугджур, который уже давно видели издалека, и спустились в широкую межгорную долину, отделяющую Джугджур от Прибрежного хребта. Там, на берегу небольшой речки Ульи, которую им суждено было прославить, казаки разбили очередной лагерь, и дымки первых походных костров потянулись к небу в лесном краю, еще не посещавшемся русскими.
О том, что произошло дальше, отписка сообщает в высшей степени лаконично; «…да, тою Ульею рекою шли вниз, стругом плыли восьмеры сутки». Итак, казаки погрузились в струги — плоскодонные речные суда, очевидно неплохо послужившие землепроходцам, хотя историки явно отдают предпочтение морским кочам, и поплыли вниз по реке, почти не представляя себе, куда она течет, и совершенно не зная, что ждет их за ближайшим поворотом. В верхнем течении Улья спокойна, и струги легко скользили по ее неглубокой воде. Нехоженая тайга подступала к берегам; в чаще ее могли скрываться воинственные тунгусы (так тогда называли эвенков), и казаки зорко посматривали по сторонам. Неожиданно Улья круто повернула к востоку, вплотную к реке подступили горы, впереди послышался хорошо знакомый казакам рев воды на порогах и шиверах. Долина сузилась, река клокотала, с огромной скоростью увлекая лодку в неизвестное; казаки, работая шестами и веслами, ловко обходили выступающие из воды камни…
Но очевидно, струги все-таки пострадали, потому что казакам пришлось построить новое, более крупное и более совершенное судно — лодию. Это можно заключить по следующей фразе, содержащей, между прочим, и сообщение о… крупнейшем географическом открытии; «…и на той же Улье реки, сделав лодью, плыли до устья той Ульи реки, где она пала в море, пятеры сутки»[2].
Вот и все. Но зато какой простор для запоздалых восторгов в наше время!.. Давайте попробуем представить себе, как это произошло… Пороги и шиверы остались позади; смирившаяся Улья вновь лениво ползет меж низких, заросших тайгой берегов. А по Улье плывет новая, только что построенная, еще крепко пахнущая смолой лодия. Казаки вглядываются в даль, надеясь увидеть очередной торный хребет, но ничего, кроме низкого водянистого неба, не удается увидеть даже самым зорким из них; не без удивления обсуждают они между собой это странное событие. В самом деле, уж они-то поплавали по рекам, и всегда за одним горным хребтом следовал другой, порой еще более высокий. Уж не попали ли они в новую, никому неведомую страну, где нет гор, а по лесам в неисчислимом количестве бегает живая «мягкая рухлядь» — маленькие юркие соболи?.. С востока сначала еле слышно, а потом все отчетливее и отчетливее стал доноситься глухой непонятный рокот — вроде бы вода шумит, да как-то странно — не так ревет она на речных порогах… Казаки перестают грести и на всякий случай готовят пищали. Отливное течение незаметно подхватывает лодию и несет ее дальше, туда, где рокочет что-то непонятное… Лес кончился, тайга отступила от реки, густой кустарник еще тянется по берегам, но потом и он исчезает. Берега реки теперь очень странные, таких еще не приходилось видеть казакам: высокие, и сложены они округлыми серыми голышами — камушек к камушку… И вдруг впереди заколыхалось что-то огромное, темное. Казаки выскакивают на берег; перед ними открывается необозримый морской простор…
Да, конечно, казаки XVII века — народ далекий от сентиментальности. Да, конечно, они не понимали и не могли понять исторического значения своего подвига. И все-таки, я думаю, они были взволнованы видом океана. Это потом, когда составлялся официальный документ — отписка, сообщение об открытии вылилось в такую непритязательную, короткую строчку. Но ведь они, эти казаки, были жителями Томска или Красноярска, уроженцами Великого Устюга, Соли Вычегодской или Москвы, они слышали про «море-окиян» только в далеком детстве, в бабушкиных сказках, да недавно узнали из скупых рассказов якутов, что оно, это море, находится где-то поблизости… Представьте себе, как эти суровые бородачи стояли, опершись на пищали, и смотрели на крутые волны, разбивающиеся о берег, а ветер с моря шевелил их курчавые бороды и длинные, нестриженые волосы, выбившиеся из-под островерхих меховых шапок…
В устье Ульи Москвитин с товарищами срубил зимовье и хорошенько укрепил его, превратив в небольшой острог, — не потребовалось много времени, чтобы казаки убедились в многолюдности новооткрытых мест, а они слишком хорошо знали, какие события могут из этого проистечь.
Итак, казаки спешно строили зимовье и вели разведку. Вот тут-то им пришлось поудивляться, да по-настоящему, — даже по скупой отписке чувствуется, как были поражены они увиденным. Обнаружили казаки, что попали они в края изобильные, что много тут и соболя и всякого другого зверя, но больше всего рыбы, да не какой-нибудь мелюзги, а крупной, жирной — такой в Сибири они не видывали. И валяется этой рыбы на берегу «что дров» (сравнение не мое, а Колобова. —
На это обстоятельство следует обратить особое внимание, потому что в отписке товарищей Москвитина содержатся самые первые в нашей науке сведения о тихоокеанском лососе. Да, рыба, столь поразившая казаков своими размерами, относится к лососевым: это кета, горбуша, кижуч, мальма (последняя размером поменьше других). Что касается почти фантастического изобилия ее, то и оно объясняется довольно просто. Дело в том, что все эти виды лососевых принадлежат к так называемым проходным рыбам. Они выводятся в реках, живут в море, а метать икру возвращаются снова в реки. Теперь ученые установили, что рыба, проплавав два — четыре года в море, возвращается на нерест, повинуясь почти необъяснимому чутью, именно в ту реку, в которой вывелась. И летом, в период нереста, к устьям рек собирались люди и лесные обитатели ловить жирную икряную рыбу…
Но не только и не столько рыба поразила казаков. Больше всего их удивили местные жители — ламуты, или эвены. Ранее казаки странствовали по тем районам Сибири, где местные жители давно уже платили ясак. А охотские эвены жили по своим законам и не подозревали о существовании «государя всея Руси», которому нужно платить дань соболиными шкурками. Казаки в своей отписке назвали свободолюбивых эвенов «дикими людьми»: им и на самом деле показалось странным, что существуют вольные племена, еще никому не платившие дани. Удивительно, не правда ли, чтобы люди жили по-своему, как хочется!..
Казаки постарались убедить эвенов добровольно платить ясак, но те отказались и решили избавиться от непрошеных гостей. Несколько раз подступали ламуты, собираясь по две-три сотни сразу, к острожку, шли на приступ, но взять его не смогли: войско их не знало боевых порядков, а оружие у ламутов — и стрелы, и копья, и рогатины — было костяным, и только у некоторых имелись «пальмы» — ножи, привязанные к палкам; даже топоры у них были каменные и костяные.
Бои эти закончились тем, что казаки захватили в плен нескольких аманатов — заложников. Аманатам набили на ноги колодки и посадили в «казенную избу».
Ламуты сделали из этого правильные выводы. Восемь родов сговорились между собой и «скрадом» напали на острог в то время, когда большая часть казаков на плотбище строила кочи. Ламуты вломились в острожек, покололи пальмами стражника, охранявшего аманатов, и те бросились к родичам, волоча за собой колодки. Но в это время одному из казаков удалось убить знатного «князца», и боевой порядок ламутского войска нарушился. По словам казаков, «те-де тунгусы учали над ним всеми людьми плакать», а пока они плакали, с плотбища подоспела помощь, захваченные врасплох казаки одели куяки и дружно бросились на неприятеля, погнали его и захватили в плен еще семь человек, в том числе одного «знатного мужика».
Казаки провели на побережье Охотского моря целый год. А на следующее лето они поставили на кочах прямые ровдужные паруса (из сыромятной кожи) и, разделившись на два отряда, бесстрашно «побежали» по морю. Первый отряд направился на север, второй — на юг. Сам Москвитин отправился с южным отрядом, намереваясь достичь устья Амура и тех мест, где живут «бородатые доуры», — о них рассказывали ему пленные охотские эвены. Но до устья Амура Москвитин не добрался из-за голода. Позднее Колобов сообщил, что «то-де Амурское устье они видели через кошку», но это, разумеется, ошибка: спутать широкий Амурский лиман с обычной рекой невозможно. Судя по всему, отряд Москвитина достиг устья реки Уды, что впадает в Охотское море напротив Шантарских островов. А северный отряд добрался до Тауйской губы и устья реки Тауи.
Следовательно, Москвитин не только первым из русских вышел на побережье Тихого океана, открыл Охотское море — ему довелось первому увидеть Шантарские острова, и он привез в Якутск первые достоверные сведения об Амуре. Для одного человека это более чем достаточно, и Москвитину по праву принадлежит одно из первых мест в истории землепроходчества. Открытие его имело первостепенное значение для всей последующей истории Дальнего Востока: он Проложил дорогу к океану не только для современников, но и для следующих поколений исследователей и промышленников.
Больше я ничего не знаю об Иване Юрьевиче Москвитине[3], но, прежде чем расстаться с ним, мне хочется высказать несколько предположений. Я думаю, с большой долей вероятия можно утверждать, что фамилия Москвитин своим происхождением обязана столице России — Москве. Фамилии в то время часто звучали как прозвища, а прозвища, как известно, даются не случайно. Например, странствовал по Сибири казак Волга. Это прозвище, и, очевидно, оно указывает на родину казака или на те места, откуда он пришел в Сибирь. В наше повествование еще войдет казак Семен Анабара. Но Анабара — это река, впадающая в Северный Ледовитый океан к западу от Лены. И опять прозвище, конечно, не случайно: видимо, казак побывал на той реке одним из первых.
Вот и представляется мне, что Москвитин — москвич, что родился он в Москве или ее окрестностях. Потом захваченный общим стремлением на восток, он покинул родные места, уже проторенным путем вышел на Урал, миновал его, на некоторое время обосновался в Томске или Красноярске, оттуда перебрался в Якутск и наконец первым из русских увидел Тихий океан… Славный, хоть и нелегкий путь, что и говорить!.. Быть может, со временем — в архивах будут найдены более подробные биографические сведения о Москвитине (находят же все новые и новые документы о Дежневе!), и тогда, я уверен, эта догадка подтвердится.
Москвитин и его товарищи называли открытое ими море Ламским (от эвенкского слова «лама» — вода). Так или просто Лама называли его и другие казаки. Своим же настоящим названием море в сущности обязано другому казаку — Семену Шелковнику. Впрочем, я немного забежал вперед, и сначала мне придется рассказать еще о двух землепроходцах.
Первый из них — казак Андрей Горелый, участник похода на северо-восток страны, который возглавлялся небезызвестным Михаилом Стадухиным (о нем нам ещё придется вспомнить). Отряд Стадухина, в котором принимал участие еще сравнительно молодой и во всяком случае малоопытный казак Семен Дежнев, получил задание собирать ясак с коренных обитателей верхней части бассейна Индигирки. Отряд обосновался на Оймяконе.
И оттуда, с Оймякона, Михаил Стадухин отправил в 1642 году на реку Охоту отряд под началом казака Андрея Горелого. В отличие от Москвитина Горелый шел к великому «морю-окияну» посуху: отряд его располагал «коньми», как было сказано потом в отписке, и сопровождало отряд двадцать человек якутов (а казаков было восемнадцать всего-навсего), и якуты были Не только солдатами, но и «вожами», проводниками, и быстро вывели казаков по нелегкому в общем-то пути к Охотскому морю.
Отряд Андрея Горелого достиг реки Охоты и достиг моря, а потом благополучно вернулся обратно на Оймякон.
Нет необходимости как-то противопоставлять поход Москвитина походу Горелого, как это подчас невольно случается в нашей исторической литературе: авторы иногда подчеркивают, что маршрут Горелова был сложнее и труднее. Ретроспективная оценка походов XVII века сейчас затруднительна, Мужество того и другого землепроходца очевидно, но приоритет Москвитина остается бесспорным, а, так сказать, для судеб Охотского моря поход Андрея Горелого маловажен — принципиально отличен он от похода Семена Шелковника, в частности.
Сведения о фантастически богатых краях, о море, об Амуре, доставленные в Якутск промышленными людьми и казаками, вызвали, естественно, немалый интерес в Якутске. Своеобразно, я бы сказал, воспользовался сложившейся обстановкой некто Василий Поярков, но об этом в специальном разделе «Река». Сейчас же нужно отметить лишь следующее: на Охотское море Поярков попал в 1645 году, уже в конце своего похода. Пройдя по Амуру, он вышел через лиман в открытое море, добрался до устья Ульи и перезимовал там в зимовье Москвитина. Ранней весной 1646 года Поярков покинул берега Охотского моря, оставив в Ульинском остроге семнадцать казаков во главе с Ермилом Васильевым, и в июне прибыл в Якутск. Весь его поход продолжался три года, а из ста тридцати человек, отправившихся в поход, вернулось человек пятьдесят.
Новые рассказы о богатых краях привели к тому, что тем же летом еще один отряд казаков был отправлен к Ламскому морю. Было в отряде сорок человек: Алексей Филипов, Иван Афонасьев, Ждан Власов, Фома Федоров, Конан Ларионов, Федор Яковлев, Иван Савин, Андрей Иванов да Нил Володимеров с товарищами. Возглавлял отряд десятник Семен Шелковник, о котором известно, что пришел он на Лену в числе первых, принял у Ерофея Хабарова соляную варницу на Усть-Куте, а к 1641 году перебрался в Ленский острог.
Семен Шелковник не стал тратить время на поиски новых путей к «великому морю-окияну» — дорога и так оставляла желать лучшего: часто разливались от дождей мелкие горные реки, затопляя берега, набухали, становясь почти непроходимыми, болота-бадараны. Поэтому Семен Шелковник в основных чертах повторил маршрут Ивана Москвитина: по притокам Алдана дошел до водораздельного хребта Джугджур, перевалил через него и поздней осенью, к тому времени, когда просветлела лиственничная тайга на западных склонах Джугджура и осыпавшаяся желтая хвоя прикрыла землю до снега, отряд по небольшой речке Сикше спустился к Улье.
Там, в широкой долине Ульи, заросшей лесом, болотистой, — на болотах черным-черно было от небывалого урожая ягод шикши — казаков настигли холода. Мест этих никто из них не знал и зимовье срубили прямо в устье Сикши[4]. До весны серьезных дел у зимовщиков не было, эвенки поблизости не показывались, и казаки расходились небольшими группами по окрестностям, ставили ловушки на соболя, но промышляли не очень удачно: тайга здесь была иной, чем в знакомой им Восточной Сибири, и, наверное, иначе вел себя в ней драгоценный зверек. Теперь, когда разработана классификация хвойных лесов, мы бы сказали, что в долине Ульи светлохвойная тайга замещается темнохвойной: даурскую лиственницу постепенно вытесняют другие породы деревьев — белокорая пихта и аянская ель.
Зима выдалась снежная, и к весне, когда казаки устроили примитивную верфь, «плотбище», для постройки кочей, снежные заносы, или «закидки», все еще очень мешали: иной раз утром приходилось откапывать из-под снега погребенные за ночь остовы недостроенных судов.
В высшей степени практичный казак Семен Епишев, тот самый, что придет в Охотск на выручку людям Шелковника и отправит Алексея Филипова вместе с лоцией в Якутск, — этот самый Епишев в своей отписке даже порекомендует впредь на Сикше кочей не строить, а спускаться по реке Улье ниже, за пороги, до которых, если считать от волока, ходу гружеными нартами две недели.
Впрочем, на эти обобщения Епишева толкнула его излишняя пунктуальность: в соответствии с отпиской Шелковника Епишев, борясь с метелями, не только строил кочи в том же самом месте, но и разбился на тех же порогах, кто и Шелковник с товарищами (Москвитину, как вы помните, тоже не очень повезло).
…Весной Шелковник продолжил путешествие. Какого числа он покинул зимовье на Сикше, определить едва ли удастся, но, очевидно, случилось это в начале мая 1647 года, сразу же после ледохода. Установить это помогают отписки спутников Москвитина и Епишева. Известно, что в устье Ульи казаки прибыли 16 мая. Но Москвитин затратил на плавание по Улье около двух недель, очевидно, и Шелковнику потребовалось примерно столько же. Правда, Епишев в своей отписке сообщает, что река Улья «во многих местах велми быстра и убойных мест много; выплыть бы по ней к морю можно за один день, да камни мешают». Но это зависит от того, откуда считать и в какое время года плыть. Едва ли Москвитин и Епишев начали счет с одного места.
На Улье приказной Семен Шелковник принял себе «в полк» служилых и промышленных людей, оставленных Поярковым, — Ермила Васильева с товарищами.
И тут, в устье Ульи, решилась судьба названия недавно открытого моря. Если бы Шелковник, как и Москвитин, решил обосноваться в устье Ульи, перестроил бы и укрепил острог, чтобы окончательно утвердиться в этих местах, то море называлось бы Ульинским или по-прежнему Дамским, но только, не Охотским.
Однако Шелковнику почему-то в устье Ульи не понравилось: то ли прислушался он к советам Колобова, то ли подумал, что нечего обирать одних и тех же тунгусов, что много тут еще других необъясаченных родов, но так или иначе Шелковник не остался на обжитом уже месте, и, таким образом, судьба названия моря была решена.
Казаки провели в устье Ульи ровно месяц — готовились к нелегкому плаванию, дожидались, пока успокоится море. Зимний северо-западный муссон сменился к тому времени летним юго-восточным. Над морем проносились низкие, темные облака, сеял мелкий, типично «муссонный» дождик. Штормило — грозный рокот моря не умолкал ни на час. Казаки поеживались, глядя в темно-свинцовую, неприветливую даль, — многим из них в диковинку были морские походы.
В плавание вышли 16 июня. Теперь отряд насчитывал пятьдесят четыре человека (четверо, видимо, погибли за зиму). Повернули они, заранее обдумав это, не к югу, а к северу. Шелковник знал, что если поведет он свои кочи на юг, то придется плыть ему вдоль пустынного гористого побережья, что не встретит он тунгусов и вернется без мягкой рухляди. Ведь из-за голода и безлюдства пришлось повернуть обратно отважному Москвитину, так и не добравшись до Амура. Иное дело, если плыть к северу…
Надо оказать, что устье Ульи расположено как раз на южном краю низменного северо-западного побережья Охотского моря; южнее тянется неудобное и до сих пор слабо заселенное побережье.
Итак, Шелковник повернул к северу и повел кочи вдоль низменного побережья — за серой полосой гальки зеленел лес…
Наш экспедиционный сейнер прошел по маршруту Шелковника ровно через триста лет — в 1947 году, летом…
Да, конечно, совсем не те картины раскрывались перед казаками: не стояли поселки в устьях рек, не спускались к самому морю конвейеры рыбных заводов… Даже это густо населенное по тому времени побережье казалось Шелковнику пустынным. Лишь в устьях рек замечали казаки дымки становищ. Это эвены, которых казаки называли «пешими тунгусами» (они не разводили оленей) или ламутами, били острогами лососей, заготавливая рыбу на зиму.
Эвены, разумеется, тоже заметили кочи, и весть о вторичном появлении русских вблизи речки, которую они называли Ахоть, а русские переименовали в Охоту, облетела, все побережье. Когда казаки подплыли к Охоте, их уже ждали там.
Очевидно, и эвены, отлично знавшие родные места, и казаки, лишь кое-что слышавшие о них, сошлись на том, что устье Охоты — самое удобное место на всем побережье… Так ли это?.. Почему именно Охоте суждено было сыграть выдающуюся роль в истории Охотского моря, а не Улье или Ине?.. Случайно это или исторически оправдано?.. Ведь в 40–50-х годах XVII века на побережье Охотского моря появились русские зимовья и в устье Ульи, и в устье Охоты, и в устье Мотыклеи, и в устье Тауи. Охотский острожек разрушался точно так же, как разрушались и сжигались эвенами другие зимовья…
Нет, разумеется, выбор Охоты был не случаен, и тот факт, что казаки выбрали именно Охоту центром колонизации, свидетельствует об их отличном умении ориентироваться и правильно оценивать обстановку, Если вы посмотрите на карту Охотского моря, то легко убедитесь, что устье Охоты расположено в середине зеленого уголка, обозначающего низменный участок побережья. В первой половине XVII века именно этот район был сильнее всего заселен, именно в эти реки входило больше всего рыбы в период нереста. Таким образом, борьба русских за Охоту была борьбой за ключевые позиции на материковом побережье Охотского моря.
Понимали ли это эвены, сказать трудно, но русские, и в частности Шелковник, определенно понимали. Шелковник сориентировался стремительно: учел сведения, собранные Москвитиным, опросил пленных, и выбор, определивший ход дальнейшей истории Охотского моря, был сделан. Можно ли после этого сомневаться, что казачий десятник Семен Шелковник был человеком незаурядным?
Кочи казаков повернули к устью Охоты 23 июня 1647 года. В этот же день произошло первое крупное сражение между русскими и эвенами — началась многолетняя борьба за Охоту, или Ахоть, дотоле неведомую речку…
Надо сказать, что в то время казаки, отправлявшиеся в походы, получали строжайшие наказы улаживать все дела с туземным населением миром, «ласкою», а не «жесточью». И в Москве в Сибирском приказе, ведавшем всей огромной Зауральской территорией, да и на местах понимали, что без туземцев не добудешь в большом количестве драгоценную мягкую рухлядь, иначе говоря, не добудешь валюту. Известно немало случаев, когда за неоправданное убийство местных жителей рядовых казаков жестоко карали (я не случайно написал рядовых — воеводы безнаказанно расправлялись и с казаками, и с якутами, и с эвенками, становясь тем свирепее, чем дальше от Москвы находились их владения).
Охотские эвены постарались не пустить русских в реку. Казаки потом утверждали, что на Охоте их встретило около тысячи эвенов. Преувеличено это или нет — судить теперь трудно, но бой произошел, многие казаки были ранены, а среди эвенов имелись и убитые. В конце концов кочи прорвались в устье и, минуя мгновенно опустевшие, безлюдные становища, поплыли вверх по реке. В трех километрах от устья казаки высадились на берег. Место показалось им удобным, и они тут же на берегу срубили зимовье.
Так самим ходом событий была определена судьба названия нового моря. Еще некоторое время море это продолжали называть Ламским. Но по мере того как возрастало экономическое значение Охотска, административного центра огромного края, все чаще стали говорить Охотское море, то, на котором стоит Охотск. И постепенно новое название окончательно вытеснило старое.
У Шелковника и его товарищей довольно часто случались мелкие стычки с эвенами, но казаки, как правило, выходили победителями. Несмотря на колоссальное численное превосходство противника, они в первый же год взяли в плен, в аманаты, нескольких «знатных мужиков» — родовитых эвенов. Для них даже пришлось отстроить специальную аманатскую избу.
В наказной памяти, выданной Семену Шелковнику якутским воеводой, предписывалось не только собирать ясак с эвенов, но и проведывать новые земли на побережье Охотского моря и объясачивать населяющие их племена. Именно поэтому в следующем 1648 году Семен Шелковник послал морем на «государеву службу на реку Иню и за нее проведать, где бы государю прибыль учинить, служилых людей Ермилку Васильева да Олешку Филипова с 24 товарищами».
Вот этот эпизод и представляется мне одним из самых интересных и значительных в ранней истории Охотского моря.
Я уже упоминал, что поход этот завершился созданием первой лоции северо-западного побережья Охотского моря — документа оригинального, не утратившего своего значения и в наши дни, потому что в нем содержится ценный сравнительный материал: лоция помогает установить, какие изменения произошли за триста лет в очертаниях побережья, в его строении. Поэтому моя «встреча» с Алексеем Филиповым, происшедшая через триста лет после его похода в одном из научных залов Библиотеки имени Ленина, была не только интересна, но и полезна для меня как физико-географа.
К сожалению, я почти ничего не знаю о жизни Алексея Филипова до 31 мая 1648 года, когда он получил предписание вывести свои кочи из устья Охоты в море. Могу лишь догадываться, что какими-то судьбами занесло его в Якутск как раз в ту пору, когда десятник Семен Андреевич Шелковник набирал отряд для похода на восток. Где он родился и когда, где служил раньше — неизвестно, да и едва ли удастся узнать; и о многих прославленных землепроходцах мы порой почти ничего не знаем. Думаю, что ему немало пришлось совершить путешествий, прежде чем он попал в отряд Шелковника. Эти путешествия обострили его наблюдательность, натренировали память и научили заботиться не только о себе, но и о тех, кто через год, пять, десять лет пойдет по твоим следам, встретится в пути с теми же опасностями и трудностями. Чтобы облегчить им дорогу, чтобы избавить — их от излишних невзгод, написал Алексей Филипов свою лоцию.
Вместе с Семеном Шелковником проделал Алексей Филипов весь путь от Якутска до реки Ульи, вместе с ним зимовал в устье реки Сикши и строил кочи на плотбище; вместе с ним пробился он на Охоту и срубил зимовье, плечом к плечу сражался в боях. И надо полагать, что был он умнее и инициативнее других, что не уступал в воинской доблести самым отважным казакам, если Семен Шелковник поставил его во главе отряда.
Заключение это — не плод моей фантазии или особой симпатии к славному казаку. Обратите внимание, что первоначально во главе отряда стояли два человека — Ермил Васильев и Алексей Филипов… Но ведь Ермил Васильев — это бывалый казак, проделавший вместе с Поярковым весь поход по Амуру и оставленный с отрядом на Охотском море, в устье Ульи. И если. Алексей Филипов, дотоле никому не известный, был уравнен с таким опытным казаком-бывальцем, как Ермил Васильев, то, значит, для того имелись серьезные основания. Да и тот факт, что он написал лоцию, тоже сам по себе показателен…
…Ермил Васильев, отважный казак с неугомонным характером, не вернулся из этого похода: он либо погиб в бою, либо умер, не перенеся очередной голодовки. Я склоняюсь к последнему варианту, исходя не только из теории вероятности (в этом походе погибло в боях в два раза меньше людей, чем умерло по другим причинам), но и потому, что учитываю прошлое Ермила Васильева: слишком много перенес он за последние годы своей жизни, ибо экспедиция Пояркова была на редкость трудной и тяжелой даже по тем временам, хотя виною тому не только суровая природа и не только враждебные племена…
Итак, 31 мая 1648 года Семен Шелковник разделил свой отряд на две равные партий. С одной из них он остался на Охоте, чтобы удерживать в своих руках ключевую позицию, а другой под начальством Васильева и Филипова велел идти проведывать новые земли. Почти месяц ушел у Васильева, Филипова и их товарищей на подготовку к дальнему плаванию (а может быть, и погода задерживала); только 23 июня Алексей Филипов вывел оба своих коча в море. Крутая упругая зыбь подхватила плоскодонные суденышки, закачала, подбросила, обдала мореходцев холодными солеными брызгами, но казаки дружно налегли на весла, закрепленные в уключинах, и, отойдя подальше от берега, чтобы не выбросило случайно на отмель, поплыли на северо-восток.
Казаков не очень смущала сильная бортовая качка, и они благополучно прибыли к устью реки Ини.
Если вы посмотрите на крупномасштабную карту северо-западного побережья Охотского моря и найдете волнистую синюю ниточку, изображающую реку Иню, то увидите, что синяя ниточка привязана к маленькому голубому мешочку. Этот маленький мешочек на самом деле сравнительно крупная лагуна, в которую впадает река Иня.
Я был на этой реке. Наш сейнер уверенно бороздил воды лагуны, благо кошка защищала от морских волн. Ныне на Ине расположен крупный рыбокомбинат и поселок. Бригады рыбаков — русских и эвенов — ловят рыбу, подвозят ее в лодках к «плотам», где ее принимают рабочие рыбного комбината, а потом рыбу по конвейеру подают в цеха. Катера-«жучки», взяв на буксир два-три кунгаса, отвозят готовую продукцию на рефрижераторы или транспортные суда.
Иное дело — триста лет назад… Еще с моря заметили казаки дымы становищ и поняли, что и здесь, в устье Ини, живут и ловят рыбу «пешие тунгусы» — ламуты. Путь казаков шел дальше, мимо Ини к реке Мотыклее, и, вероятно, свернули они в лагуну не для того, чтобы покорить ламутов и заставить заплатить ясак. Может быть, пресная вода у казаков кончилась, может быть, дрова потребовались для очага, на котором готовили они свою немудреную пищу…
Кочи подошли к Ине в прилив («с моря вода была прибыльная», — сообщали потом казаки в отписке) и благополучно миновали узкий проход в лагуну. Буруны, почти незаметные в прилив, остались позади, гребцы «сушили» весла, а кочи еще продолжали медленно скользить по тихим водам лагуны.
И с берега материка, и с невысокой галечниковой кошки настороженно следили за казаками эвены. Мужчины — с рогатинами, пальмами, луками, откасами в руках, в костяных шишаках — стояли впереди, у самой воды; небольшие, лохматые собаки злобно тявкали, вертясь под ногами; вдалеке у чумов собрались женщины с ребятишками — круглоголовыми, черноглазыми…
Казаки плыли по лагуне все дальше и, дальше, и узкий выход из нее скрылся из глаз. Отважным мореходам казалось, что сомкнулось вокруг них плотное кольцо врагов. Молча подсчитали они число эвенов; их было около трехсот. Триста — против двадцати шести.
Впрочем, соотношение привычное для казаков XVII столетия. Не выказывая страха, да и не испытывая его, подвели они свои кочи к устью реки и сбросили в воду тяжелые якоря-грузилы. Вода в реке еще была соленой, и казаки, дожидаясь отлива, сошли на берег. Эвены, не нападая, но и не выражая дружелюбия, посторонились. Между тем после короткого «спора воды» начался отлив, течение в реке изменилось на противоположное, и вода со все возрастающей скоростью устремилась в море. Вздрогнули и развернулись по течению казачьи кочи; якорные веревки натянулись, и кочи неподвижно застыли.
А вода убывала и убывала. И вдруг казаки заметили, что кочи перестали опускаться вместе с ней: они нашли какую-то прочную опору, и борта судов становились все выше и выше. Тогда поняли казаки, что в прилив они (точно так же, как через триста лет наш, сейнер — помните? — в Кухтуе) неудачно выбрали место и теперь очутились на осушке… Заметили это и эвены. Убедившись, что незваные пришельцы прочно «обсохли» и сдвинуться с места не могут, эвены тотчас перешли в нападение; и осуждать их за это нельзя: от своих соплеменников, охотских, а может быть, и ульинских эвенов, они узнали, что обычно следует за приходом этих бородатых высоких людей, вооруженных страшными, извергающими гром и смерть пищалями. Ермил Васильев и Алексей Филипов не позволили захватить себя врасплох. Казаки, лучше вооруженные, вышли победителями из ожесточенного боя, и эвены, поспешно отступив, оставили их в покое.
Пять дней провели казаки в инейской лагуне, а потом заметили, что эвенов становится все больше и больше. Созвали Ермил Васильев и Алексей Филипов совет бывальцев и начали обсуждать, как им дальше быть.
Решили бывальцы, что лучше бы уйти с Ини, да погода ненадежна: несутся над морем низкие дымные облака и море с каждым часом рокочет все грознее, громче.
С приливом кочи все-таки вышли в море. Натянули казаки на мачты прямые паруса из сыромятной оленьей кожи, и кочи, зарываясь носами в пенящиеся волны, побежали вдоль берега. К ночи погода не улучшилась. Казаки следили за парусом, готовые в случае необходимости немедленно свернуть его и взяться за весла.
Поделиться книгой: