Планзейгер. Хроника Знаменска (СИ)

Глава 13. Я счел нужным аннулировать макет

— Ничего не понимаю, — сказал Черемушкин. — Мы где, вообще-то?

— Я же тебе говорил: мы уважаем Булгакова, — терпеливо ответил Мортимер. — Это дом Грибоедова, где собирается литературная братия, можешь проверить по написанному.

В руках его появился знаменитый роман, книжка сама собой распахнулась на нужной странице.

— Увольте, — с чувством сказал Черемушкин. — Это бред какой-то. Зачем мы здесь?

— Ты должен видеть происходящее с изнанки, — ответил Мортимер, заставив книгу исчезнуть. — За четвертым столом издатели вытирают ноги об авторов. Видишь ли в чем дело: издатели много важнее авторов. Литература много важнее реальности. Авторам при их разгульной жизни, смотри столы номер один и два, писать некогда. Из этого вытекает что?

— Вот именно — что вытекает? — моментально среагировал Черемушкин.

— Да то, что вся литература надиктована, — сказал Мортимер, посмеиваясь. — Автор всего лишь приводное устройство между тем, кто диктует, и бумагой, клавиатурой, кому как удобно. У тебя есть знакомый классик? Ты видел когда-нибудь, как лихорадочно, боясь пропустить возникающего в его мозгу очередного слова, молотит по клавиатуре знаменитый классик?

— А вот и нет, — возразил Черемушкин. — Сидят и ждут, когда придет вдохновение. Не молотят, отнюдь не молотят.

— Вдохновение и диктовка — одно и то же. Не путать с бредятиной, называемой женским детективом, которую тоннами плодят мужики-издатели. У вас сейчас нет диктовки, а потому нет и литературы.

— Эта что тут за экстремизм? — раздался сзади зычный голос, и над Черемушкиным навис здоровенный детина с физиономией неандертальца. — Попрошу, господа товарищи, выйти вон, от вас шум, гам и воляпюк.

Все вокруг внезапно зашаталось, Черемушкину на голову обрушилось что-то тяжелое и твердое, в шее хрустнуло, и свет в глазах померк. Очнулся он уже на свежем воздухе, на жесткой, ребристой лавке. Кстати, он не лежал, а сидел, голова гудела, на темечке имела место большая весьма болезненная шишка, шея ныла, руки-ноги, вроде, были целы. Рядом устроился Мортимер, который искоса наблюдал за сопящим озабоченным своим здоровьем Черемушкиным.

— Давно хотел спросить, — сказал Черемушкин. — Вы случаем не негр?

— С чего бы вдруг? — откликнулся Мортимер.

— Ну, нет, так нет, тогда объясните, что случилось. Почему эта горилла меня оглоушила? Почему не вас?

— Горилла — это поэт-лирик Язвицкий, тончайшей субстанции, э-э, человек, — ответил Мортимер. — Нет, это не Язвицкий тебя оглоушил, просто я счел нужным аннулировать макет. В смысле дом Грибоедова.

— Макет? — ужаснулся Черемушкин. — Вот так просто, вместе с людьми?

Мортимер вздохнул и поучающее, нудно заговорил:

— Всякая информационная система может дать сбой, что мы в этом случае делаем? Мы перезагружаем систему. Это не означает, что мы насильники, убийцы или мародеры. Вон он, твой Дом Трудолюбия, обитель пекарей от литературы. За твоей спиной.

Черемушкин обернулся и увидел, что чернолицый Мортимер не врет: вот же он, метрах в тридцати от скамейки, с горящими окнами первого этажа и темными — второго. Пока молчаливый, но нет, вот уже нарастает знакомый гвалт, а на крыльцо выходит обезьяноподобный с длинными, до колен, ручищами поэт-лирик Язвицкий и бдительно всматривается в их сторону…

На этом бредовый, похожий на правду сон прекратился, но до утра поспать не удалось. Где-то в два ночи в дверь постучали, негромко, но настойчиво. Приволокся Дергунов. Был он уныл, шмыгал носом и бегал глазами.

— Рассказывай, — велел Черемушкин, надевая домашние портки. Теперь уже не поваляешься.

— Я раб твой, — заявил Дергунов, бухаясь перед ним на колени. — Ни работать, ни спать не могу, всё мысль гложет, как бы Василию услужить. Как гвоздь в голову вбили.

— Э-э, брат, — сказал Черемушкин, поднимая его. — Эк тебя на объекте-то пообломало. Где же ты весь день шлялся? Никак не мог дозвониться. Чай, кофе, что будешь?

— Чай, пожалуй, — ответил Дергунов, усаживаясь за стол, — Я тебе отвечу так, о Василий. Утром я шлялся на работу, но там всё муторно, начальник требует отчет, а я не могу. Хочу написать по порядку, как было: про толпу, про Иеремию, про Берца, и никак. Разучился. Вот так вот элементарно разучился писать, — он взъерошил волосы и угрожающе засопел. — Ну куда это, нафиг, годится, что в банальной командировке напрочь теряешь свои профессиональные навыки?

— В результате ты начальника послал, — сказал Черемушкин, включая электрический чайник.

— Естественно, — ответил Дергунов. — Чтобы не орал.

— Ты мне лучше вот что объясни, — сказал Черемушкин. — Как ты ночью из Знаменки попал в Тамбов? И каким образом проскользнул мимо тети Симы на вахте? И чем открыл входную дверь? А, Лёш?

Подсел к столу, подпер кулаком щеку и воззрился на Дергунова.

— Я да не пройду через тетю Симу, — самодовольно отозвался Дергунов. — А в Тамбов я попал ещё загодя, ещё до того как завечерело…. Ну его к лешему, этот чай. У тебя водка есть?

— Есть, — сказал Черемушкин и вздохнул…

Следующие пять дней до конца недели, включая воскресенье, Дергунов безвылазно прожил у Черемушкина. Ел, спал, читал газеты, которые приносил Василий, и ведь никак не выгонишь. Стоило намекнуть, что пора бы и честь знать, что в Знаменке все на ушах стоят — где спецкор, куда дели спецкора, — как Дергунов терялся, делался уныл и несчастен, скулил, что всё для него пропало, что ни о какой газете и речи быть не может, нельзя ли, мол, ещё пару деньков отдохнуть, а там посмотрим. В понедельник всё решится. Что, всё? — спрашивал Черемушкин. Да всё, вот увидишь, отвечал Дергунов и хитро подмигивал…

Тем временем Семендяев озадачил Черемушкина по самую маковку, и тот рылся в городском архиве, разыскивая родословную Куария Амбертовича Гринбаума, а также Николая Альбертовича Гриневского. Люди с похожими фамилиями в Тамбове встречались, но Николая, а тем более Куария среди них не было. Чтобы выказать усердие, Черемушкин послал запрос в Знаменку, рядом с которой располагался Объект Зэт. В пятницу с нарочным пришел отрицательный ответ, да оно и немудрено, с чего это вдруг старожилы области могли очутиться в новоявленном, нигде не зарегистрированном населенном пункте. Между прочим, нарочным был не кто иной, как главный редактор знаменской газеты, начальник Дергунова.

В офис его на проходной не пропустили, нету пропуска — до свиданья, тогда он попросил вызвать Черемушкина.

Разговор с ним, происшедший на раскаленной полуденным солнцем улице, был жаркий и малоприятный, Черемушкину, выгораживая Дергунова и отнекиваясь, приходилось врать, но он выгораживал и отнекивался, чувствуя при этом чью-то мощную поддержку. Кто-то невидимый подсказывал, как лучше и убедительнее наводить тень на плетень. В конце концов замороченный редактор, пробормотав «Где ж его искать-то?», ушел восвояси.

В понедельник всё встало на свои места: из столицы пришел секретный приказ о переводе Черемушкина В.А. во вновь образованное подразделение по изучению аномальных явлений при ФСБ России. На должность начальника подразделения. Здесь же фигурировала фамилия Дергунова А. П.

Видели бы вы лицо Сергея Сергеевича Семендяева.

Глава 14. Это нехорошо — двойника увидеть

Пару недель спустя в середине удушающего июля деревянный голос информатора предупредил о незапланированном посетителе Семендяеве из Тамбова, и через десять минут в кабинет Черемушкина, криво ухмыляясь, собственной персоной вплыл незабвенный Сергей Сергеевич.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — сипло сказал он, обеими руками пожимая руку бывшего своего подчиненного и пытливо вглядываясь в его лицо. — Не звонит, не интересуется, дай, думаю, сам навещу.

Черемушкин заулыбался и показал рукой на стул у приставного стола, в метре от себя.

Семендяев резво не по возрасту сел и тут же спросил:

— Доволен работой-то? Подчиненные толковые?

— Разные, — ответил Черемушкин. — Выбирать не приходится.

Он чуть заметно улыбнулся и тут же посерьезнел, наморщил лоб, сделал губы куриной гузкой, сказал сухо:

— Работы, знаете ли, много. Что у вас?

«Гляди-ка ты, — подумал Семендяев. — Как мы изменились, глазки-то совсем оловянные. Не рано ли, голубь?»

Но вида, что недоволен, не подал, не привыкать, он в своей жизни насмотрелся на этих выскочек.

— Да я вот думаю — не одно ли мы дело делаем? — сказал Семендяев. — Не распыляемся ли? Тут, Василий Артемьевич, надо бы в одну точку.

«Клюнул, клюнул на Артемьича-то, — подумал он, незаметно, по старой чекисткой привычке отслеживая реакцию Черемушкина. — Носик-то задрал, задрал носик-то, паскуденок. Вот на этом его и будем брать».

— Поясните, Сергей Сергеевич, — делаясь скучным, произнес Черемушкин. — Слишком уж абстрактно.

— Вы, Василий Артемьевич, возглавляете подразделение по изучению аномальных явлений, — сказал Семендяев. — Тем же занимается Хронопоиск. Какое у нас на данный момент самое махровое аномальное явление? Разумеется, Объект. Вот вам и общее дело. М-да. Кстати, в своем отчете, Василий Артемьевич, вы ни слова не упомянули о встрече с Мортимером, с тем же Берцем, с моим тезкой. Из деликатности упустили? Но ведь есть свидетели, и отбояриваться перед ФСБ приходится мне. А то, что артефакт по наименованию «Золотая Рука» — фальшивка из алюминиевой бронзы с добавлением свинца, это что? Почему и за это должен отвечать я? Вот я и говорю: одно дело делаем.

— Я не спорю, — отозвался Черемушкин, которому почему-то стало неудобно за фальшивку, которую на прощание подсунул «Семендяев».

— Взять того же Валета. Не нашли ещё? — спросил Семендяев и вынул платок. — Жарища тут у вас, в белокаменной. Намекнули бы про кондиционер-то. Вам бы мигом поставили.

Вытер вспотевший лоб, а потом шею.

— Сергей Сергеевич, — сказал Черемушкин и улыбнулся прежней своей открытой улыбкой. — Ну, зачем на Вы? Мне, право, неловко. Что касается Объекта и конкретно Валета — то никаких накладок быть не может. На днях вы получите уведомление.

— О чем, простите, э-э, прости, уведомление? — насторожился Семендяев.

— Дело у вас забирается.

— Кем?

— Не мною же.

«Вот именно, — подумал Семендяев. — Тут ты абсолютно прав».

— Ну, ладно, — сказал он и критически осмотрел кабинет своего бывшего подчиненного. И остался доволен.

— Да, — продолжил он. — Лихо. В смысле, хорошо устроился. На Большой Лубянке. Рад, очень рад за тебя.

И будто невзначай заметил:

— Тут такая штука: на днях столкнулся с неким Мусатовым, ученым. Так тот намекнул, что знает про Объект, вычислил, понимаешь. А сам работает в Швейцарии. Как бы буча не поднялась, международная. Тогда дело не только у меня заберут. Бывай здоров, дорогой.

После чего встал, с чувством пожал Черемушкину руку вышел вразвалочку, и на тебе — в коридоре нос к носу столкнулся с озабоченным Дергуновым, державшим под мышкой черную папку. Не столкнулся даже — тот врезался в него, после чего, естественно, отлетел к стене. Всё-таки, центнер гораздо больше каких-то шестидесяти пяти килограммов. Что интересно, папку Дергунов не выпустил.

— Ну, знаете, — выпалил Дергунов, поднимая с пола упавшие очки и водружая их на облупленный нос. — Ба, никак Сергей Сергеич.

Расцвел, как майская роза.

— Никак Василия Артемьевича посещали? А зачем, если не секрет? Уже приспичило, без него, родимого? Без него никак?

— Да отстань ты от меня, придурок, — рассвирепел Семендяев. — Ты кто такой? Я таких шестерок, как тараканов тапками, чтобы руки не марать.

«Что это я? — подумал он, чувствуя, как кровь тяжело ударила в голову. — Он же, поганец, меня провоцирует».

А Дергунов весело щерился, подмигивал, потом вдруг подскочил и жарко зашептал:

— Вы бы, Сергей Сергеевич, фискалить-то не ходили бы. В Управление-то, к Козельскому-то. Не поймут, да и двойника можно ненароком встретить. А это нехорошо двойника увидеть, будто в зеркало смотришь. Зеркало врет, дорогой вы мой Сергей Сергеевич. Впрочем, как хотите.

Он отступил на шаг, склонил голову к плечу, этак искоса блудливо посмотрел на генерала и боком-боком прошмыгнул в кабинет Черемушкина. Дверь за ним захлопнулась, вслед за чем раздался приступ ненормального хохота.

«Бог ты мой, — подумал Семендяев, торопясь к лестнице. — Что же сюда дураков-то набрали? Своих, что ли, мало? Напустят, понимаете ли, туману, наведут чертовщину, ничего толком не поймешь».

Он вышел на улицу, в самое пекло и вдруг вспомнил облупленный нос Дергунова. Пережарился, видать, на солнышке, карась, теперь акул уму-разуму учит. В Управление, понимаете ли, не ходите. А куда же нам, бедным генералам, ещё ходить, чтобы на вас, безлошадных рядовых, укорот найти? Но откуда этот поросенок знает про Козельского?

(Справка: Козельский Юрий Борисович — полковник, зам. начальника УФСБ по Москве и МО, 49 лет, ученик Семендяева, имеет хорошие связи, по пустякам просит не беспокоить, но сейчас дело отнюдь не пустячное).

До Большого Кисельного переулка было рукой подать, и Семендяев, соскучившийся по старой Москве (хотя, если честно, был здесь пару месяцев назад), шел не торопясь. Парило изрядно, да и застоявшийся воздух был сиз от бензина, но всё равно было хорошо. Улица чисто выметена, прохожих непривычно мало, как встарь, вокруг каменные глыбы красивых домов, умели раньше строить,… но — отчего-то вдруг стало трудно дышать.

Семендяев остановился, помассировал рукой пухлую грудь. Тут же совсем рядом, в полуметре, вплотную к тротуару с визгом и скрежетом припарковалась старая зеленая «Ока», оттуда как чертик выскочил затянутый в тесные джинсы и узкую синюю рубашку с красным галстуком хлыщ в черных очках.

— Пожалуйста, Сергей Сергеевич, — сказал он, крепко взяв Семендяева за локоток. — Мы подвезем.

— Разумович? — сказал Семендяев, узнав следователя и вздохнув с облегчением. Напугал, напугал этот пакостный Дергунов. — Что у вас с лицом?

Правая половина лица у Разумовича имела какой-то нехороший синий цвет.

— Ушибся, — ответил Разумович, подталкивая Семендяева к машине.

Крепкий оказался, хлыщ, а так вроде тощ, строен, как велосипед. Впрочем, Семендяев не особенно упирался.

В машине уже находились двое с уголовными физиономиями, почему-то в кепках, мятых пиджачках, один за рулем, второй на заднем сиденье. Семендяева поместили рядом с этим, вторым, Разумович устроился впереди, вслед за чем «Ока» со страшным ревом рванула к бульварному кольцу. Миг — и подземный переход к Большому Кисельному переулку остался позади. Семендяев залопотал, что надо бы остановиться, но именно в этот момент шофер оглушительно чихнул и принялся натужно сморкаться в большой, как флаг, белый платок, а Разумович начал выговаривать ему, что надобно не ерундой заниматься, а следить за дорогой. Шофер вовсе бросил руль, обеими руками принялся запихивать флаг в карман своего занюханного пиджака. «Ока» между тем спокойненько ехала сама по себе, когда надо притормаживая, бибикая и перестраиваясь.

— Нет, ну это черт знает что, — в сердцах бросил Семендяев.

— А? — Разумович повернулся к нему. — Ну-ка, повтори.

Лицо его вдруг изменилось, Семендяев будто в зеркало посмотрел и увидел самого себя, только лет этак на тридцать моложе. Воздух стал густым и горячим, как кисель, сердце заколотилось, как помешанное. «Это нехорошо — двойника увидеть», — вспомнил он, теряя сознание.

Глава 15. Последняя разумная инстанция

К Козельскому, высокому, толстеющему брюнету с длинным носом и черными глазами навыкате, в этот день Семендяев всё равно бы не попал. С утра к Юрию Борисовичу заявилась делегация ученых из Дубны под предводительством майора Приходько из отдела связи с общественностью. О визите этом Приходько договорился с Козельским накануне, и мотивы у него вроде бы были серьезные, не отвертишься, но разговор с учеными сразу принял невразумительный характер. Минут десять они мотали душу Козельского суконными малопонятными фразами о какой-то ошибке, привнесенной швейцарским коллайдером, чертя при этом на бумаге заумные формулы и пытливо заглядывая ему в глаза. Учитывая полную отстраненность Приходько, который, закрывшись рукой, пялился в стол, а может и вовсе спал, Козельский пару раз пытался взять бразды правления в свои руки, но куда там. Его осаживали сентенцией, что, мол, дело крайне серьезное, тема вторжения или лучше сказать пересечения параллельных пространств (вы только вдумайтесь!) абсолютно не изучена, а потому необходимо срочно принимать самые решительные меры. Какие меры? — спрашивал Козельский, и всё начиналось по-новой. По крайней мере, так ему казалось, что по-новой.

Особенно усердствовал один из ученых — некто Мусатов Сергей Анатольевич, обнаруживший эту самую ошибку и вернувшийся ради этого из Швейцарии в Дубну. Впрочем, не совсем ради этого, в Дубну он приехал провести отпуск, соскучился по семье, а мог бы спокойненько отдохнуть где-нибудь на Мальдивах.

Когда он в третий раз нарисовал одну и ту же схему и, тыча в нее пальцем, принялся говорить, что вот она — эта самая расчетная точка пересечения пространств, Козельский сказал:

— Ну, хорошо, допустим. А я-то здесь при чем?

Он уже не единожды задавал этот вопрос и каждый раз ему отвечали, что он — последняя разумная инстанция, другие инстанции не адекватны. У кого только ни были, начиная с ученого совета и кончая представителями администрации Президента. Но сейчас Мусатов, поправив съехавшие на середину носа очки, ответил по-другому.

— А притом, что обратиться к вам мне посоветовал ваш коллега Семендяев из Тамбова, — сказал он. — Знаете такого? И притом, что точка пересечения может быть спроецирована на земную плоскость. Вот в чем вопрос, который никого не волнует. И спроецирована она может быть как раз в районе Тамбова. Разрыв полости, так сказать, выпадение чужеродного пространства в осадок. Это вам не шуточки. Это, знаете ли…

— Так, — произнес Козельский, откидываясь в кресле. — В районе Тамбова, говорите. Семендяев, говорите. Что же сразу-то не сказали?

— Это называется артподготовка, — из-за своей руки объяснил Приходько. — Сперва артобстрел по всей площади, потом бац — и в точку. Я лично считаю, что вопрос поставлен корректно и серьезно, только вот стоит ли раздувать?

— Да, да, вы абсолютно правы, — сказал Козельский. — Этот объект уже вот здесь сидит, — ребром ладони постучал по собственной шее. — Спасибо, товарищи, что со своей стороны беспокоитесь, будем работать обоюдно.

Выдержал необходимую паузу и проникновенно добавил:

— Огромная просьба — никому об этом ни слова, особенно прессе, которая из мухи раздует слона.