Планзейгер. Хроника Знаменска (СИ)

— А стучать кто будет?

По-прежнему, как завороженный, он никого вокруг кроме ненавистного Семендяева не замечал.

— Всё бы тебе, Фима, стучать, — строго сказал «Семендяев», подходя к его столу. — Забыл, кто тебя человеком сделал? Уже хвост задрал? Так это мы мигом хвост-то: чик — и нету.

— Вы, Сергей, Сергеич, кто? — заломив бровь, осведомился Разумович. — Вы, простите, бывший, у вас и сила бывшая, ненастоящая. А я, извините, в настоящем времени, так что будьте добры — покиньте помещение и подождите в коридоре.

И, как бы извиняясь за излишнюю резкость, добавил:

— Дело весьма серьезное.

— А нету у тебя никакого дела, — сказал «Семендяев». — Ты понял, шкет? Вообще нет никакого дела.

После этого он положил руку на лежавшие на столе предметы, и все они до единого втянулись в его ладонь.

— Система пылесос, — довольно произнес «Семендяев» и наставил ладонь на Разумовича.

Тот так энергично отпрянул, что потерял равновесие, упал вместе со стулом, треснулся затылком об пол.

Тотчас как по команде вбежали двое в черных масках, подхватили бьющегося, пытающегося кричать Разумовича под руки и поволокли к выходу. Эти черные маски могли обмануть, если бы не знакомые по городу Зэт кепки.

«Семендяев» пробормотал что-то невнятное, после чего Дергунов пришел в себя и принялся испуганно озираться, а двое верзил принялись нещадно мутузить друг друга. Делали они это весьма азартно, не обращая ни на кого внимания, быстро входя в раж.

Взяв в руки черную сумку, «Семендяев» повернулся к Черемушкину и Дергунову и сказал:

— Пошли, юноши. Вас здесь не было…

В коридоре Черемушкин лоб в лоб столкнулся с Костомаровым и понял, что влип, но тот прошел мимо него, как мимо пустого места, глазом не моргнул. И потом, на выходе, где нужно было предъявлять пропуск, охранник даже головы не повернул в их сторону, будто их не было, а турникет, выпуская, повернулся сам собой…

На улице Дергунов, которому пора было ехать в Знаменку, в свою редакцию, распрощался с ними.

«Семендяев» передал Черемушкину черную сумку, которая вновь оказалась тяжелой, попросил её не открывать, а передать генералу, после чего сел в зеленую «Оку» и велел трогаться.

Черемушкину на работу было рано, он направился домой перекусить и, разумеется, не видел, что произошло дальше…

Разумович, свесив голову на грудь, дремал на заднем сидении, рядом с ним сидел Фазаролли, за рулем — Менанж, а может, наоборот, хотя вряд ли. Оба уже сняли маски, и это был чистой воды цирк — ещё из фойе сквозь стеклянную дверь можно было прекрасно разглядеть в потрепанной колымаге и похищенного Разумовича и его мордатых грабителей.

Глава 11. Фарисей недобитый

Разумович вовсе не дремал, а только притворялся. Сидел он аккурат за шофером, рядом с дверью, которая была не заперта. Они уже выехали из города, но отъехали недалеко, ещё тянулись вдоль дороги длинные разукрашенные граффити бетонные заборы складов и хранилищ. Разумович едва приоткрыл глаза и сквозь щелочку отслеживал, когда будет можно. Вот справа появился прогал, там должны быть ворота, так оно и есть — ворота, к тому же открытые и из них медленно выползает здоровенная фура. Остановилась, пропуская машину «Семендяева», и в этот момент Разумович, распахнув дверь, мешком вывалился на проезжую часть. Увы, за натужным ревом мотора он не услышал, что сзади их догоняет длинная черная Ауди. Визг тормозов, глухой удар, Ауди улетает влево, сорванная дверца, крутясь, скачет по дороге вдогонку за колымагой.

— Стоп, — скомандовал «Семендяев».

Менанж затормозил, вырулил назад вплотную к распластанному на разделительной полосе Разумовичу и посмотрел на «Семендяева».

— Поможешь, — сказал тот. — У нас пара минут…

Фазаролли наблюдал за происходящим, неестественно вывернув шею. Вот машину тряхнуло — значит, тело погрузили в багажник, вот противно заскрежетала по асфальту лопата, соскребая остатки.

Напоследок «Семендяев» приладил сорванную дверь на место, и не скажешь, что её вырывало с корнем, вслед за чем «Ока» тронулась…

Генерал Семендяев сидел в своем кресле, будто со вчерашнего дня не уходил. Коротко кивнул в ответ на приветствие Черемушкина, глазами показал, что сумку нужно поставить перед ним на столе. При этом, расчищая место, отодвинул ладонью в сторону блокнот и ручку.

Черемушкин взгромоздил на стол сумку, открыл молнию.

Ради такого случая генерал встал, вынул из сумки черный пакет. Пробормотал: «Тяжелая зараза», — и извлек из пакета замотанный в мешковину и схваченный бечевкой удлиненный предмет. Булыжник, помнится, ни в какой холст замотан не был.

Не доверяя Василию, генерал самолично ножницами разрезал бечевку, развернул плотную ткань и довольно улыбнулся. Перед ним лежала золотая рука, совсем как настоящая, даже волосы угадывались.

— Вот из-за чего суета, — пробормотал Черемушкин.

— Какая именно суета, Вася? — спросил Семендяев. — Ну-ка, ну-ка.

Вынул из сумки большой незапечатанный конверт, а из него заполненный бланк с крупным заголовком «Государственный акт на право собственности на землю». Чуть выше в синей рамочке синий оттиск «Копия». Внизу, как положено, подписи, печати.

— Солидно, — сказал Семендяев, по старой чекистской привычке положив бланк текстом вниз. — Что стоишь-то? Садись. Так что за суета?

— Нас с Лёшкой встретил Разумович, — ответил Черемушкин, усевшись на стул. — Не дал даже от часового позвонить.

Едва он это произнес, затренькал телефон. Генерал поднял трубку, послушал кого-то, посопел, потом сказал «Добро» и опустил трубку.

— Про вас с Лёшкой ни слова, — произнес он. — А вот холуи Разумовича, сильно избитые и связанные по рукам-ногам, найдены на окраине Тамбова. В машине, принадлежащей Разумовичу. Сам же Разумович исчез. Ну, слушаю тебя.

— Суета из-за того, что Разумович не нашел в сумке золота, — сказал Черемушкин. — В пакете был булыжник. Эх он и разорался.

— Кто разорался — булыжник? — уточнил Семендяев.

— Разумович, — ответил Черемушкин. — Припрятали, говорит, золото…. Предупреждать нужно, Сергей Сергеевич, за чем посылаете, а-то ведь вляпаться можно только так.

И хохотнул.

— Что ржешь? — осведомился Семендяев.

— Да я над Лёшкой. Булыжник, как негр, таранил. А в нём, родимом, килограммов десять.

— Дитё ты ещё малое, — констатировал Семендяев. — Другой вопрос — откуда о золоте узнал Разумович. Кто-то, значит, у него на Объекте есть.

Сопя, полез в сумку, выудил сложенный вдвое лист, развернул. Прочитав, протянул Черемушкину.

Там было написано: «Прошу меня не искать. Ухожу из органов добровольно по религиозным соображения. Терпеть больше невмоготу. Е.Б.Разумович».

— Его почерк? — спросил Черемушкин, возвращая записку.

— Его, родимого, — ответил Семендяев и вновь полез в сумку. — Фарисей недобитый.

Пошарив в обширных внутренностях, проворчал: «Больше ничего нет», — и бросил на стол три малиновых служебных удостоверения: два — злосчастных оперов и одно — Разумовича.

После чего посмотрел на Черемушкина и сказал:

— Ну? Что с Валетом?

— Валет, он же Куарий Амбертович Гринбаум, он же Николай Альбертович Гриневский. Других данных нету, — отчеканил Черемушкин, понимая, что блокнот Берца Семендяеву показывать нельзя. Табу.

Откуда такая уверенность, Василий не знал. Сработала интуиция. Потом уже он понял, что никакая это не интуиция, а чистой воды запрет. Вот они — пять минут забвения в белом кресле. Всё не просто так.

— Откуда информация? — уточнил Семендяев.

— От Иеремии.

— Ещё кого-нибудь видел? — зевнув, спросил Семендяев.

— Были какие-то странные людишки, — пожав плечами, ответил Черемушкин.

— Значит, Иеремия, людишки, — понимающе сказал генерал. — Больше никого?

И вдруг, треснув ладонью по столу, заорал:

— А где ж вы сутки болтались? Я тебя вчера ещё ждал. Людишки, понимаешь, — он остывал на глазах. — Хотел тревогу поднимать. Ну, что скажешь?

— Место какое-то странное, товарищ генерал, — пробормотал Черемушкин, пряча глаза. — То есть город, то его нету. Заблудились, ночевали в лесу.

— Провалы во времени? — уже спокойно предположил Семендяев. — Вот ещё напасть-то. Ладно, всё, что видел, отрази в отчете.

Принялся засовывать в сумку тяжелую золотую руку.

— Простите, товарищ генерал, — сказал Черемушкин. — А кто такой этот Валет?

Семендяев чертыхнулся — рука в сумку решительно не лезла.

— Мне же придется его искать, — терпеливо продолжал Черемушкин. — Или не мне?

— Тебе, тебе, — пробормотал генерал и запихнул-таки драгоценность в сумку.

Сел, вытер вспотевший лоб и заговорил:

— Сам понимаешь, всё я тебе сказать не могу. Короче, этот Валет — та ещё птица. Как он оказался на Объекте, неизвестно, но он оказался и первым узнал про этот самый золотой артефакт (показал глазами на сумку). Выкопал его, присвоил, однако ненадолго, до поступления информации об артефакте к нам. Не буду рассказывать об операции по изъятию, но она была проведена успешно, самому же Валету как всегда удалось скрыться. А вот заключительную часть операции два наших опера благополучно провалили. Пришлось посылать на Объект людей, которые ранее не засветились.

— То есть, нас с Лёшкой, — сказал Черемушкин. — Нас там ни одна собака не знает.

— Молодец, — одобрил генерал. — Иди писать отчет…

Глава 12. Лукавишь, Василий Артемьевич

Этот день прошел в хлопотах и не оставил бы следа в памяти, если бы не одно «но». Аппарат в кармане ковбойки оказался вовсе не мобильным телефоном, а упакованным в компактную оболочку оцифрованным Кликом. На самом-то деле Клик был помещен в замкнутую инертную среду и опечатан печатью Баал-Зебуба, Черемушкину же досталась информационная матрица, щедро замешанная на астральной составляющей Клика. Матрица эта умела делать многое, в цифровом, естественно, плане: выполнять функцию приемо-передатчика, запоминать гигабайты информации, глушить вражеские каналы, транслировать телепередачи, подделывать любую электронную подпись, выходить в засекреченные сети, подключаться к любому компьютеру, серверу, центру, быть просто мобильником, фотоаппаратом, сканером, принтером, и так далее, и тому подобное. Мортимер свое дело знал туго.

Так вот этот информационный Клик сообщил Черемушкину, что Семендяев с ним, Василием, обходится некорректно. Посылая Черемушкина на задание, он подставлял его, жертвовал им, как материалом хилым, недоброкачественным, не созревшим, не востребованным, без роду, без племени. Но Черемушкин выдержал, вытерпел, выкарабкался, вознесся над собой. И это Семендяеву было неприятно, так как получалось, что он, Семендяев, вроде как ошибся. Споткнулся, так сказать, на ровном месте.

И ведь нашел время, в смысле сообщить, в смысле Клик, когда Василий корпел над отчетом о минувшей командировке, самой непонятной в его жизни, покрытой сплошным туманом, где ни слова нельзя было сказать правды. Что можно было сказать о том же Мортимере, о Портале, о двойнике Семендяева с его подручными головорезами, о Берце, у которого и была найдена записная книжка? Ни-че-го, чтобы не прослыть идиотом. Потому что одно дело окутанный в романтическую дымку Хронопоиск, а другое дело розовые слоны, зеленые чертики и голубые демиурги.

Именно поэтому писать отчет было настоящей пыткой, а от Клика, который возвестил о себе немузыкальной трелью, толку оказалось мало. Об объекте он знал не больше Черемушкина, хуже того — путал, называя оный райским островом.

Оповещая Черемушкина о свинском отношении к нему генерала, Клик, похоже, злорадствовал.

Выслушивать такое о себе, любимом, было неприятно, а что делать? Не пойдешь же бить Семендяеву морду.

Между прочим, Дергунов, который должен был быть в Знаменке, на звонки не отзывался. Не было его ни на работе, ни дома.

Итак, день прошел в обычных бестолковых хлопотах, а вот ночка выдалась та ещё. Никак не засыпалось. Он жил пока в общаге, но в отдельной комнате, настолько маленькой, что вторая кровать не влезала. Повезло. Почему пока, да потому что Семендяев обещал выхлопотать однокомнатную квартиру в строящемся доме. Только вот дом этот никак не строился выше третьего этажа.

Около полуночи он все-таки заснул… И оказался на Объекте в компании Мортимера, который водил его по сказочному ночному городу. Но поскольку дело происходило во сне — иное оказалось полустертым, прокрученным на большой скорости, иное же, напротив, отразилось выпукло, зрелищно.

Вихрем промчались залитые огнем разноцветной рекламы пустынные центральные улицы, по которым упругий теплый ветер гонял клочья бумаги и целлофан от сигаретных пачек. В полутемном кафе с певицей-мулаткой на низкой эстраде и десятком посетителей время замедлилось. Попивая мятный коктейль, Черемушкин оказался лицом к лицу с обворожительной рыжеволосой девицей лет двадцати от роду, затем вновь ускорение, и их окружила темнота спального района с домами до черного неба. Внезапный выстрел, ярко вспыхивает и рассыпается белыми брызгами ракета, пиликают машины, гавкают собаки…

Но вот они снова в центре, перед белым двухэтажным особняком, окна в котором ярко горели, и из одного окна, раскрытого настежь, доносились возбужденные голоса. На ругань это не было похоже, но и спором назвать было нельзя.

— Не удивляйся, если увидишь кого-нибудь знакомого, — сказал Мортимер. — И запомни: нам ваш Михаил Булгаков очень близок. Равно как и Елена Блаватская, Чарльз Ледбитер, Френк Херберт, Франклин Меррел-Вольф. Но особенно по нраву Алистер Кроули и Антон Шандор ЛаВей. Имя последнего в знак признательности я привел полностью.

— Никогда не слышал, — отозвался Черемушкин. — И чем же он вам близок? И кому это — вам?

Тут он немного покривил душой, и Мортимер не преминул это заметить.

— Лукавишь, Василий Артемьевич, — хихикнул он и погрозил Черемушкину пальцем. — Отдел Семендяева занимается делами эзотерической направленности, и уж про Кроули и Ледбитера ты знаешь прекрасно. Другой вопрос ЛаВей, но и его тематика тебе близка. Что касается Булгакова, то это не просто бытописатель, а и прорицатель, увидевший истинную природу вещей. Именно поэтому мы взяли на вооружение его ощущение мира, как наиболее близкое вам, людям. По крайней мере, вы это активно не отрицаете. Но философия потом.

Он поднялся по ступенькам и распахнул тяжелую скрипучую дверь.

Миновав фойе, они попали в большую комнату с четырьмя столами, полную людей, которые, естественно, издавали много шуму. Именно здесь было распахнуто окно и именно их голоса слышали Черемушкин с Мортимером. Одни сидели за круглым столом, ели, пили и болтали без умолку, а что болтали — не поймешь. Стол, кстати, был так уставлен яствами, что у него расползлись ножки, однако же он стоял насмерть. За другим столом резались в карты, здесь было потише. Третий стол был окружен, надо полагать, писателями, ибо тут в воздухе плотно висел этакий культурный полумат и специфические выражения типа: «Диалог-то, может, и хорош, да написан дураком», «Что бы вы, батенька, в сослагательном наклонении понимали, ни бельмеса вы в этом не петрите», «Вот и пишите-пишите, борзописец вы наш, корзина всё стерпит» и т. д., и т. п.

Нет, пока Черемушкин никого не узнавал, все были как бы на одно лицо. Вот если бы, положим, возник бородатый Лев Толстой, то его бы, конечно…, хотя как сказать. Вон сидит бородатый дядя и при том абсолютно лысый, а кто он? Что он?

— Это вот кто? — кивнув на дядю, спросил Черемушкин.

— Стыдно не знать классиков, — пожурил его Мортимер. — Это же Лермонтов. Михаил Юрьевич.

— Какой же это Лермонтов? — опешил Черемушкин. — Лермонтова застрелили в двадцать семь лет.

— Да? — Мортимер почесал затылок. — Ну да, застрелили, но в вашем измерении. А в другом, понимаешь, он доживет до почтенной лысины. Между прочим, Булгаков — чисто порождение вашей Земли. Нигде больше такого нету, не рождается — и всё тут. Ну, подойди, подойди к Михаилу Юрьевичу, ручку ему пожми, скажи приятное.

— Нет уж, — сказал Черемушкин. — Помер себе и помер.

Тем временем из-за последнего, четвертого стола донеслось громогласное:

— А вот не буду.

— Это почему это не будете? — не менее громко, перекрыв общий шум, вопросил некто, удивительно похожий на Гоголя, такого Гоголя, каким его изобразил Моллер. — Вы что себе позволяете? Я ведь могу и по физиономии, господин хороший. Вы меня плохо знаете.

Чушь какая-то, всё с ног на голову, Николай Васильевич был тихий человек.

— Разговор писателя с издателем, — шепнул Мортимер на ухо Черемушкину. — Видишь ли, некий издатель отказывается напечатать книжку Гоголя, а тому это в дикость, он же классик.