– Придумал, конечно.
– Ясно… Ну и чем все окончилось в романе твоем?
– Тем же, чем и в жизни, за одним существенным исключением: Властитель в романе покинул земную юдоль еще в 2017-м…
– Мудрено изъясняешься. Покинул земную юдоль… Ох, эти писатели… Помер, что ли, или убили? Народ попроще изъясняется: коньки отбросил, ласты склеил…
– Ни то и ни другое. Да это не важно.
– А что важно?
– А то, что пожинаем плоды его бесконечно-долгого присутствия во власти по сию пору. И наш эксперимент с этим же связан, понимаешь?
Юл, против ожидания, умолкла, ничего не ответив, она опять напоминала большую нахохлившуюся птицу, только усталую.
После паузы Дан продолжил:
– Думаю, Резиденция по-прежнему существует, неизвестно, сколь часто нынешний наш лидер тут отдыхает, мне кажется, куда реже предшественника – во всяком случае, зомбоящик и пресса об этом молчок… Меня тогда и близко не подпустили, но кое-что любопытное удалось выведать у местных за пару бутылок – водка любые рты откроет. Так вот, на возвышенности аккурат напротив Резиденции, на противоположном берегу озера, дача имелась, построили ее сто лет назад для тогдашнего Властителя, который в ней ни разу не останавливался, он вообще дачу эту, страшась покушений, ловушкой считал, потому игнорировал… Уже в наше время бизнесмены заезжие предпочитали ее снимать; чтобы поселиться, нужно было строгий фейс-контроль пройти. На даче четыре люкса, мужики, поддав, поверье вспоминали: если там ребенка зачать, он главой государства станет, и постояльцы старались без устали – многие однако приезжали без жен, а девушек, тоже прошедших фейс-контроль, можно было заказать заранее – по их словам, прошлое особняка и полутемные залы возбуждали мужчин… Так, по крайней мере, было лет двадцать с лишним назад. Что и как теперь, не ведаю…
Рассказ Дана подействовал на спутницу, она замедлила шаг, повернула лицо и молча внимала, от нее исходили токи, ему захотелось обнять ее и поцеловать, он едва подавил желание.
– Хорошо бы номерок такой снять, видать, секс там сумасшедший… Можно попробовать, когда эксперимент закончится, – вырвалось у него.
Юл сжала цепкими пальцами его руку повыше локтя – то ли поощрив на развертывание многообещающего сюжета, то ли выставив заслон: “давай без намеков” – скорее все-таки второе.
Тусклые фонари пятнали кусочки аллей, под подошвами похрустывала листва, пространство по-прежнему объяла тишина, ни лесных шорохов, ни потрескивания стволов, и птицы примолкли, словно завороженные.
– Впервые с писателем познакомилась. Я вашу братию по-другому представляла.
– Какими же? Наверное, с кудлатыми бородами на манер Толстого, да?
– Не знаю… Ты не похож на писателя, уж извини.
– Ничего-ничего. Я и сам себя не представляю. Знаешь, в писательстве или сразу складывается, или никак.
– А лично у тебя?
Он пожал плечами и не ответил.
– Дай почитать роман, – попросила Юл. – Так его и не напечатал?
– Ну, это длинная история. Как-нибудь расскажу.
…В конце одной из аллей сопровождающий указал, что пора возвращаться.
– Смотри…
Юл, воздев руки, восхищенно указала на небо.
– Удивительно! Звездный дождь! Или мерещится?!
Восторг лился из нее. Дан не предполагал от спутницы такого накала эмоций и тоже задрал голову. И впрямь, падающие звезды оживили небосвод, метеорные потоки оставляли нежное розово-голубое свечение, словно перед взором в туманной дымке разворачивалась гигантская импрессионистская картина. Полная луна помогала видеть, как крошечные метеорные частицы прочерчивали прямые сплошные и прерывистые линии, вспыхивали в виде вереницы, а иногда одного или нескольких огненных шариков.
– Что это? – вопрошала Юл, задрав голову, насколько могла, и ухватившись за Дана, чтобы не потерять равновесие.
– Метеориты резвятся. Наверное, Персеиды, я читал об этом. Образуются из кометного хвоста и атакуют атмосферу крошечными частицами льда, пыли и микропород. Но почему сейчас? Обычно Персеиды в середине августа появляются. Нынче чуть опоздали, а может, это финальный аккорд?
– Господи, не все ли равно… Красота-то какая офигительная! – Юл упивалась зрелищем.
– В зрелости так не тревожат меня космоса дальние светы, как комариная злая возня маленькой нашей планеты…
– Ты о чем? – она опустила голову и посмотрела недоуменно. – Не усекла.
– Просто стихи. На злобу момента. Навеяло…
– Твои стихи?
– Не мои, я вирши не сочиняю. Не умею.
– Повтори, пожалуйста.
Он исполнил желание Юл.
– Да, это верно. Комариная злая возня… Всякой чепухой занимаемся, отравляем по мере возможности жизнь друг другу, врём направо и налево, а перед этим величием, – она воздела руки, – мы все так ничтожны, действительно, мелкие твари, только и можем пить чужую кровь…
– В эти дни, в эти серые годы, после рабства и мёртвых стихов ничего нет прекрасней Природы и простейших любовных грехов, – в тон ей.
– Красиво… Я стихи не запоминаю, не умею, а заучивать лень, – произнесла с сожалением. – Я не гуманитарка, училась на экономиста, евтушенок не читала, про Бродского краем уха слышала и тоже не читала. Тебе со мной скучно будет.
– Брось на себя наговаривать – у тебя много других достоинств, ты знаешь, каких. Кстати, звездный дождь – время загадывания желаний, знаешь об этом? – попытался увести ее от внезапно сменивших эйфорию грустных мыслей. – Если не секрет, что хочешь пожелать?
– Что я хочу… А какие желания могут быть у незамужней женщины с взрослой дочерью и двумя маленькими внуками… Здоровья близким, успеха доченьке в бизнесе, ну, а себе – счастья в личной жизни, – и захохотала по-прежнему, громко и нутряно, только на сей раз с примесью горечи. – Но главное, чтоб несчастья стороной обошли…
– Андрей Болконский говорил: “Я знаю в жизни только два действительные несчастья: угрызение совести и болезнь. И счастие есть только отсутствие этих двух зол”.
–Во-во, и я о том же – чтоб никто не болел, – отозвалась Юл. Угрызение совести пролетело мимо пущенной в никуда стрелой, не коснулось, не задело. – Теперь твоя очередь. Валяй, писатель, фантазируй.
– Никаких фантазий, самое земное, реальное: благополучия семье моей дочери и внукам, у меня их двое как и у тебя. Видишь, какие совпадения. А чем твоя занимается?
– О, у нее замечательный бизнес! – оживилась Юл. – Продает картины по номерам.
– Что это? – не понял Дан.
– А вот что. Картины по номерам – это холст или картон с нанесенными контурами рисунка. Участки на картине и баночки с красками пронумерованы, чтобы легко определить, какой краской тот или иной участок раскрашивать. В итоге получится картина, очень похожая на оригинал. Уразумел?
– Выходит, каждый желающий может стать художником. И много таких находится?
– Уйма. У нас семейный бизнес – Марина, так дочку зовут, меня к себе пристроила, я вроде ее зама: связи с магазинами, контакты с поставщиками, ну и всякое другое… Многие любители раскрашивания по номерам покупают картины на холсте, хотят почувствовать себя настоящими живописцами. “Картон – это раскраска, а холст – картина!”
– Но это же ширпотреб…
– Не суди строго. Пусть и ширпотреб, как ты изволил выразиться, – в голосе легкая обида, – зато люди при деле, удовольствие получают, а много ли в нашей скудной жизни удовольствий… То-то и оно. Да и стоят такие наборы недорого, в общем, по карману простому люду. Нарисуют они птичек, зверушек, пейзажи, натюрморты, портреты, купят в наших же фирменных магазинах рамки, повесят на стены – и радуются. Мы им хорошее настроение создаем. А от твоих книг, к примеру, легче на душе им становится, или тоску такую в них вгоняешь, что жить не хочется, а?
– Против такого аргумента возразить нечего. Ты права, – криво улыбнулся. – От моих сочинений веселее точно не будет.
– Ладно, вернемся к нашей теме, – примирительно. – Что еще хочешь себе и близким пожелать?
– Дай подумать… Хочу дожить до того момента, когда не придется участвовать в экспериментах типа нашего, когда ложь от правды будет отличима и угнетенные мозги сограждан наших хорошенько проветрятся.
Прозвучало выспренно, стало неловко за свое откровение. В конце концов, я же не знаю Юл, чем дышит, что внутри у нее, могу только догадываться, не более… С другой стороны, не стала бы добровольцем эксперимента, если бы… – не завершил мысль. Но что-то внутри требовало продолжения: пляска метеоритов, вздохи спящего леса, знобкое, будоражащее присутствие женщины – все вместе и еще нечто неуловимое, неосязаемое сняли неловкость, и Дан заговорил неожидаемо горячо и страстно, стремясь выговориться исчерпывающе и до конца, доверившись спутнице.
– Пойми… Никакая власть не в силах заставить людей жить по ее законам; компостируй им мозги, зомбируй, забивай ватой, засерай – все без толку, ищет человек и находит свою нишу, чтобы укрыться, иначе не выжить. Сколь не давит государство, не пытается полностью, без остатка, растворить в себе, послушными и безропотными сделать – всегда островки остаются незанятой, неподвластной никому территории внутри каждого из нас, вроде пузырьков воздуха в заполненном водой графине с плотно ввинченной пробкой. Счастливы и несчастливы мы вне зависимости от государства, хорошее оно или плохое, ему только кажется, что оно владеет нашими душами – фигушки, ничего подобного, мы постигаем каждый свое сами, часто не благодаря, а вопреки. Мы как резиновые мячики: сжимают нас, давят, мнут, а мы упорно прежнюю форму принимаем.
Дан обнял ее, Юл не противилась. Через несколько секунд она мягко высвободилась.
– Извини за монолог. Вырвалось, – заторопился с объяснением.
– За что извиняться? Ты прав, я прежде не задумывалась. И про мячики точно сказал. Я не такая умная, как ты, с первого раза не доходит, мне все разжевать нужно, – после паузы.
– Только вот в чем загвоздка, – бросился пояснять. – Мы все – жертвы телеоблучения многолетнего, постаралось государство наизнанку вывернуть мозги наши, а вслед за тем и психику. Утром на экране текст появился, помнишь? – якобы если передать команду телевизором нормальным здравомыслящим людям, то через год-другой в Славишии начнут целовать Заокеанию в задницу, отобранные у соседей земли захотят вернуть девяносто девять процентов населения, ну и так далее. Красиво нарисовалось. Только я не верю в год-другой, и в пять лет не верю, и вообще… Какой период полураспада радиоактивных элементов? То-то и оно, никакой жизни не хватит. А мы все – облученные, и никто не собирался нас лечить, пока гром не грянул и Славишия, как лодка, накренилась, бортами воду черпает, неровен час – тонуть начнет. И тут таблетки чудодейственные появились – вроде панацея. Так или нет – поглядим.
Юл замедлила шаги, слушала, не перебивая, Дан, казалось, видел в лунном свете пульсацию ее мыслей, почти физически ощущал.
Время прогулки закончилось, группа вернулась в здание, “красных” пересчитали (Дану почему-то привиделась картина лагеря, у ворот которого вечером проверяют вернувшихся с работы зэков) – никто из пятидесяти не исчез, не остался подышать смолистой сосной, не растворился в лесной чащобе. Скоростные лифты подняли на пятый этаж, люди разошлись по комнатам. Юл на прощание быстролетно чмокнула Дана в щеку, пожелала доброй ночи и направилась к себе. Дан не удерживал.
9
Первая неделя пролетела мигом, истаяла, как инверсионный след истребителя в голубом поднебесье. Дан давно заметил: чем четче, по часам и минутам, расписаны дневные занятия, не важно, какие, тем стремительнее, безогляднее проносятся. С годами, вообще, все вокруг ускоряется, на одно и то же в юности и старости требуется разное время. С другим его выводом многие не соглашаются, он же настаивает на нем: скучная, унылая, однообразная жизнь безудержно глотает часы и дни – не успеваешь оглядеться; напротив, жизнь яркая, насыщенная событиями, переменами течет гораздо медленнее…
Дан едва урывал возможность покорпеть над блокнотом, запечатлеть корявым почерком (приходилось, как немало лет назад, писать от руки) кое-какие навестившие его разрозненные мыслишки – готовясь к поездке, дал себе слово ежедневно вести дневник или что-то вроде того. В небольшом, размера записной книжки, блокноте уже содержались предварительные, еще дома, на даче, сделанные записи, они как бы предугадывали характер эксперимента; в основном фразы из прочитанного в полузапрещенном, но еще теплющемся интернете, сдобренные собственными размышлениями, он и сам не мог отличить, что свое, а что заемное, откуда-то взятое; впрочем, это не имело значения, ибо выглядело подспорьем, кирпичиками, досточками, из которых предстояло что-то соорудить.
Он просматривал листочки, словно ревизуя занесенное на бумагу. “Если детектор лжи подключить к телевизору, он (детектор) сгорит за десять минут”. Народная мудрость. Может, и еще быстрее, подумал про себя. “Поскольку Бог и так все о нас знает, говорить ему правду не имеет смысла. Гораздо интереснее для него наша ложь, которую он предсказать не может”. Хм, ход мысли верный, однако… Что-то коробит в высказывании, но четких возражений пока не нахожу. Обдумаю позже…
Попробуйте только один день говорить правду, и уже к вечеру вы будете безработный, бессемейный, одинокий, всеми проклятый и покинутый инвалид, лежащий в реанимации травматологии! Пожалуй, верно, хотя и печально.
“… Люди учатся ненавидеть, и если они могут научиться ненавидеть, то их можно научить любить, потому что любовь более естественна человеческому сердцу, чем ее противоположность”. Любовь – это правда, ненависть – это ложь. Наверное, поэтому ложь правит бал, а правда в положении золушки. Правда подчас рождает ненависть, это факт, и вообще, странная зависимость одного от другого, Воланд прав: как бы существовало твое добро, если бы не было зла? Как бы существовала твоя правда, если бы не было лжи? Поди возрази…
Можно силой притащить коня на водопой, но заставить его пить невозможно… Мудрую пословицу придумали бриты. Я как тот конь… Нет, не буду лукавить – несколько раз пил под влиянием обстоятельств, заставлял себя, все бунтовало внутри – но пил. Взять хотя бы книгу-панегирик про вежливых человечков, умыкнувших у соседей полуостров. Противно, гнусно вспоминать. Поддался, элементарно струсил, отказ писать тогда означал выпадение из обоймы, мелкой, но дававшей возможность сносно существовать. Именно существовать, а не жить. В Поднебесной говорят: “Три вещи никогда не возвращаются обратно: время, слово и возможность…” Я выбрал не ту возможность, оттого часто, особенно сейчас, с горьким сожалением, что ничего изменить нельзя, вспоминаю тот период. С годами я стал гораздо реже совершать идиотские поступки, зато выросло их качество… Впрочем, сочинение книги, за которую стыдно, не назовешь идиотизмом, это – другое, а тогда эта затея выглядела совсем иначе.
Джойс в “Улиссе” поразительно точно рисует подобное состояние психики человека. “Существуют грехи или (назовем их так, как называет их мир) дурные воспоминания, которые человек старается забыть, запрятать в самые дальние тайники души – однако, скрываясь там, они ожидают своего часа. Он может заставить память о них поблекнуть, может забросить их, как если бы их не существовало, и почти убедить себя, что их не было вовсе или, по крайней мере, что они там были совсем иными. Но одно случайное слово внезапно пробудит их, и они явятся перед ним при самых неожиданных обстоятельствах, в видении или во сне, или в минуты, когда тимпан и арфа веселят его душу, или в безмятежной прохладе серебристо-ясного вечера, иль посреди полночного пира, когда он разгорячен вином. И это видение не обрушится на него во гневе, не причинит оскорбленья, не будет мстить ему, отторгая от живущих, нет, оно предстанет в одеянии горести, в саване прошлого, безмолвным и отчужденным укором”.
Все про меня, обо мне.
Самое страшное насилие – насилие над собой, когда ты пытаешься помешать себе быть тем, кто ты есть. А кем я хочу быть и кто я есть? – в шестьдесят пора бы знать, а я все еще не знаю, не ведаю.
Давно свыкнулся с мыслью, что живу в другой реальности: немало лет воспринимал происходящее вокруг диким и нелепым, бредом сумасшедшего, черное видел черным, белое – белым, вранье ощущал за версту, постепенно во мне начало что-то меняться, не заметил, как стерлись грани восприятия и я погрузился в хаос – внезапно налетевший вихрь поглотил с потрохами и понес со страшной силой незнамо куда; в один момент гримасы бытия перестали казаться таковыми, черное мерещилось белым, белое – черным, вранье не раздражало, прежнее выворачивалось наизнанку, внутренний протест слабел, всему находилось объяснение и оправдание, я терял силы, как при тяжелом недуге, и свербело в мозгу – а может, так и надо? Лишь на самом донышке угнездилось и покуда существует, не дает метастазам победить ослабевший организм: так не должно быть, сопротивляйся…
Мы некогда переняли несколько весьма сомнительных верований – например, во всепобеждающую силу правды, в то, что человек от природы добр, рождается таковым, а злым, жестоковыйным делается исключительно из-за обстоятельств. Сплошной перфекционизм. По-прежнему верим: любой выбор лежит между добром и злом, а не между большим и меньшим злом. С течением лет я все сильнее сомневаюсь в первом посыле… “Если долго смотришь в бездну, бездна начинает смотреть на тебя”. Слышно отовсюду: понятия добра и зла наивны, устарели, нравственные критерии? – засуньте их себе в одно место. Гадское время, доказывать обратное что ссать против ветра, да и желания большого уже нет, однако нет-нет и взыграет ретивое, начнешь с пеной у рта спорить, но быстро стихаешь и даже неловко становится за душевный порыв – в глазах окружающих смешон, нелеп…
Первая неделя эксперимента оставляет странное чувство: регулярное глотание таблеток не проясняет мозги – может, потому, что я и так вроде бы все понимаю, меня не требуется от чего-то отлучать, выбивать из меня, словно палкой из пыльного ковра, скопившееся непотребство мыслей; однако в закоулках сознания, затемненных участках накопителя вредоносной информации по-прежнему нет проблеска, прорыва к свету, будто в темной комнате, согласно присловью, упорно ищу черную кошку, зная, что ее здесь нет. Лекции и специальные телепрограммы рождают угнетенное состояние, начинает казаться – все услышанное и увиденное бьет мимо цели, не откладывается там, где положено. Неужто это только со мной? Юл утверждает – и с ней похожее. Пилюли пока не работают или токсикоз слишком силен. Источник телеизлучения превращает новости в вымысел, а вымысел – в историю, – кажется, про вымысел и новости говорил Просперо. Заведомо насаждаемой ложью, враньем пропитаны наши поры, дыхание, одежда, ее можно сменить, но что делать с ядовитыми нейронами… Лео – интересный тип, поинтересуюсь у него по поводу новых ощущений, и вообще, стоит сойтись с ним поближе.
И еще остро-неопровержимо чувствую – поколеблен внутренний баланс, установился после форменного бегства жены с итальянцем, не сразу, конечно, затянулась рана, пришлось выстрадать; и вот теперь присутствие Юл отзывается новым, неизведанным, лучше сказать, давно забытым. Смирился с одиночеством, постепенно обрел в нем покой и даже отраду, но Юл, сама того не ведая, тукает в висок – нельзя быть одному, ни в коем случае, запрещено.
Пятница в Славишии – выходной, уже давно страна отдыхает три дня в неделю, а работает, вернее, делает вид, – четыре. И у нас в пансионате пятница – выходной, безраздельно отдан, как и повсюду, физкультуре: турники, бассейн, волейбольные и баскетбольные площадки – в зале и под открытым небом, и даже футбольное поле. Приняли таблетки – и вперед, укреплять дряблые мышцы, быть готовыми к труду и обороне. Благодать! Да только лажа все это – будто только в здоровом теле пребывает здоровый дух. Вспоминаю кем-то описанную назидательную историю: жил-был мужик огромадной силищи, руками мог вырвать из земли дерево с корнем, и на том самом дереве удавился от душевной боли. Так-то вот.
…Юл предпочла бассейн, потащила с собой Дана, тот отнекивался – не хотел ударить лицом в грязь: плавал он как топор, едва держался на воде. Водобоязнь пришла в раннем детстве: каждое мытье головы сопровождалось воспалением среднего уха, туда попадала вода (врожденный дефект) со всеми вытекающими последствиями – стреляющей болью, слезами, закапыванием камфорного масла. Отец брал его на руки, качал, произнося нараспев: “А-а, а-а, Данечка, а-а, а-а маленький…” Так продолжалось до тех пор, пока известный столичный врач-отоларинголог, огромный мужик-заика, не установил врожденную причину заболевания. Мальчик стал оберегать уши от попадания воды – какое уж тут плавание… Рассказывать об этом Юл он не захотел и наблюдал за ней с бортика бассейна.
В открытом голубом купальнике она выглядела обворожительно – мужчины, от юнцов и до пожилых, извертели шеями, да и женщины окидывали фигуру Юл, плотную, с крепкими лядвиями без намека на целлюлит, тайно-завидущими взглядами. Посмотреть было на что. Дан представил, что они в постели, воображение рисовало одну заманчивую картину за другой. “Приглашу к себе выпить, а там по обстоятельствам”, решил и ощутил нервическую дрожь, чего с ним давненько не случалось.
…Вечером гуляли привычным, дозволенным маршрутом, Дан приобнял ее за талию, слегка прижал к себе, щеки их соприкоснулись.
– Юля, есть предложение… – и не договорил – она перебила:
– Ты почему не бреешься? Нарочно или так нравится? Я небритых не люблю. Небритый ты старше выглядишь, седина проступает.
– Признаюсь: надоело бриться и бороться, – грустно усмехнулся.
– А бороться при чем здесь? Я эти вещи не связываю. Странный ты, Дан, какой-то. – Поглядела недоверчиво и даже слегка обидчиво, будто ее спутник специально задал поставившую в тупик задачку.
– Это я так, к слову. Бреюсь действительно через день, а то и через два. Кайфа не чувствую водить “жиллеттом” по мыльной физиономии. Раньше любил, теперь чуть ли не в тягость. Хотел бороду отпустить, глянул в зеркало и раздумал – стариком выгляжу.
– Вот и я о том же.
– Раз ты небритых не воспринимаешь, обязуюсь исправиться. А на счет бороться… Знаешь, Юля, с годами желание что-то доказывать, отстаивать ослабевает. Это как потенция у мужчин. Все равно никого ни в чем не переубедишь, люди – они упрямы в предрассудках.
– А как же твой роман, ну, который секретный, разве не борьба была, ты ведь рисковал. А сейчас, что же, лапки кверху?
– Не совсем так. Иначе не приехал бы сюда. Это особая тема… Юля, есть предложение.., – вернулся к началу разговора.
– Я не Юля, я Юлиана. Редкое имя, правда?
– Действительно, редкое, – согласился.
– Древнегреческое. Означает – “кудрявая”.
– И где твои кудри? – инстинктивно погладил ее гладкие волосы с мелкими завитушками по концам.
– Были да сплыли. Изменила прическу.
– А как на счет остальных соответствий имени?
– В моем гороскопе сказано: натура эмоциональная, с развитым чувством долга, высокой ответственностью. Характер достаточно упрямый и своенравный. Личность сильная и совершенно независимая. Переубедить Юлиану в чем-либо практически невозможно, ибо не склонна вникать в аргументацию собеседника и не переносит малейшего давления. Юлиана крайне субъективна и привыкла доверять только своему собственному мнению. Помимо этого, не амбициозна и отличается даже слегка заниженной самооценкой. Однако при этом терпеть не может малейшей критики в свой адрес. Плюс крайне доверчива и ранима, остро переживает малейшие обиды и не прощает предательства. Вот такая она…
– И насколько нарисованный портрет соответствует твоей персоне?
– Ну, не мне судить. А ты как думаешь?
