Катарсис

Глядь, а штаны твои носит коварная Ложь.

Глядь, на часы твои смотрит коварная Ложь.

Глядь, а конем твоим правит коварная Ложь.

Хриплый голос умолк, экран потух, в аудитории раздались аплодисменты. Юл отбивала ладони вместе со всеми.

– Грустная песня, безысходностью попахивает, – она повернулась к Дану.

– Да уж веселого мало.

– Тогда зачем нам это слушать?

– Проверка эффективности таблеток, наверное.

Секунда-другая, и на экране поплыли строчки без пояснений невидимого диктора. Афоризмы и высказывания известных и знаменитых людей сопровождала музыка, кажется, ноктюрн Шопена, определил Дан.

Проблема славишцев не в том, что они обмануты, а в том, что они всякий раз превращаются в народ лжецов. Это стыдно, но удобно.

Голая правда сгорает в одночасье.

Иногда полезно и самому верить в то, что говоришь и за что борешься…

Не следует обижаться на людей, утаивших от нас правду: мы сами постоянно ее утаиваем от себя (Франсуа де Ларошфуко)

Правда подчас рождает ненависть (Публий Теренций)

Или ничто не истинно, или истинное нам неизвестно (Демокрит)

Будьте правдивы – это не значит: будьте банально точными (Огюст Роден)

Две ненавидящие друг друга правды способны родить тысячи видов лжи (Владислав Гжегорчик)

Если истина многогранна, то ложь многоголоса (Уинстон Черчилль)

Какой смысл лгать, если того же результата можно добиться, тщательно дозируя правду? (Уильям Фостер)

Ложь обойдет полсвета, прежде чем правда успеет надеть башмаки (английская пословица)

Не будь снобом. Никогда не лги, если правда лучше оплачивается (Станислав Лем)

Трудно поверить, что человек говорит тебе правду, если знаешь, что ты сам на его месте солгал бы (Генри Менкен)

Мелодия завершилась, строчки исчезли, экран опустел и почернел и зазвучал голос диктора; произносил он слова и предложения с нотками сдержанной и почти ненатуральной печали и даже скорби – так в свое время, если судить по запомнившейся Дану исторической телехронике, зачитывали некрологи по поводу усопших старцев—вождей Славишии, уходивших на тот свет с завидным постоянством и растущей частотой, до момента, когда с нехорошей традицией покончил Властитель №2, отличавшийся отменным здоровьем и правивший страной до глубокой старости и кончины, которая, увы, никого не минует.

Знали о ГУЛАГе, о репрессиях, о том, какие идиоты ими управляли, – это показывают и дневниковые записи, и рапорты НКВД, и восприятие решений партийных съездов, осудивших “культ личности”. Но вот только правда эта казалась вредной, о ней не хотели задумываться – потому что она заводила в конфликт с собственной совестью или тем, что вместо нее. Именно поэтому самые упорные еще долго обвиняли не тогдашнего Властителя и не себя самих, а Хрякова, поднявшего руку на наследие вождя.

Славишцы, вне всякого сомнения, в большинстве своем тоже все прекрасно знали. И о том, что страна несется в пропасть, и о том, что двадцать лет назад был сворован целый полуостров, и о том, что в Шахтбассе их страна не защищала “русский мир”, которого попросту не существовало. Нет никаких сомнений в том, что Славишия делала в Асадии, – как не было особых сомнений в том, что происходило в Вайнахии. Но в атмосфере невмешательства и равнодушия нежелание знать сильнее самого знания. Если режим изменится – мы станем свидетелями очередного коллективного прозрения “обманутой нации”. Если устоит – cлавишцы так и останутся молчаливыми соучастниками деяний своих правителей.

Ого, глубоко роют, старые либеральные писания берут на вооружение – не иначе команду получили не стесняться в средствах, подумал Дан и оглядел зал: кто-то сидел задумчиво, кто-то выглядел растерянно, словно пыльным мешком пришибленный, но большинство, как показалось, восприняли прочитанное диктором вполне безучастно, равнодушно, словно к ним не относящееся. Впрочем, не все так реагировали: cидевшая от Дана через одного человека баба-затетёха пенсионного возраста, с пудовыми кулачищами и огромным бюстом – было непонятно, где кончаются груди и начинается все остальное – громко выдохнула и пробормотала нечто осуждающее…

После обеда Юл не откликнулась на предложение прогуляться, сообщив, что собирается заняться собой, в это понятие, дав интимные пояснения, включила мытье головы и покраску ногтей – прежний бесцветный лак надоел. “Я теперь “красная”, пусть и лак будет такой же, яркий и бесстыже-наглый”, – поделилась с Даном, глядя на него искоса, нарочито пристально, изучающе.

Дан пожал плечами и улыбнулся: действительно, веская причина отказаться от свежего воздуха, у броских женщин это на первом месте, а Юл в его представлении именно такая.

Он изменил себе и вместо дневного сна отправился вместе с остальными желающими на природу.

7

В пять вечера их ждала лекция.

Дан вновь сел с краю в третьем ряду и занял место для Юл. Она опоздала, вошла с другого, дальнего входа, и устроилась в конце аудитории. Узрев свободный стул, рядом плюхнулась та самая бабища-затетёха. От нее несло табаком.

Лектор – розовощекий крепыш с жесткой, похожей на мочалку для мытья кастрюль, темно-каштановой шевелюрой, расстегнутым воротом голубой рубашки и большим крестом из золоченого серебра на белой сдобной, как кулич, груди, начал говорить. Полные губы выпекали округлые слова, словно блины, они и впрямь звучали аппетитно, хотя речь шла о вещах совсем не вкусных, не съедобных и попросту отвратительных.

– Правда такова: лгут все. Даже тот, кто утверждает, что никогда не лжет, на самом деле говорит неправду. По результатам опроса, проведенного в 19 странах международной компанией GFK Custom Research, люди стали обманывать друг друга гораздо чаще, чем десять лет назад, причем во всех сферах жизни. По мнению респондентов, в Славишии за годы, минувшие со времени последнего дефолта, это значит семь лет назад, чаще стали мошенничать в коммерческих операциях (44 процента ответивших согласны с этим) и при уплате налогов (39 процентов), в школах и вузах (37 процентов) и спортивных соревнованиях (32 процента). Среди обманутых все чаще оказываются любимые люди (25 процентов) и коллеги (24 процента).

– Давайте вспомним поговорки, пословицы, присловья, – милостиво предложил розовощекий. – “Что полжешь, то и поживешь”, “Неправда светом началась, светом и кончится”, “Умная ложь лучше глупой правды”, “Не солгать, так и правды не сказать”, “Живут люди неправдой – не ухвалятся”, “Что слово, то и ложь”. И рядом – другие прописные истины: ведь вековая мудрость тоже рождается в спорах. “Какова резва ни будь ложь, а от правды не уйдет”, “Неправда выйдет наружу”, “Раз солгал, а век веры не имут”, “Как ни хитри, а правды не перехитришь”, “Все минется, одна правда останется».

Но две чаши весов недолго остаются в равновесии. Библейские заповеди и сентенции философов, призывы проповедников и рассуждения моралистов – все ложится на вторую чашу, все взывает к правде и клеймит лживую очевидность недобрых сердец, как тяжкий грех.

Однако психологи, социологи и биологи, изучающие природу человека всеми новейшими методами, единогласно реабилитируют и такую сторону нашего естества, как инстинктивную привычку ко лжи. Любой из нас склонен утаивать правду, привирать, мухлевать, пускать пыль в глаза или плести словеса сладкой лжи ради.

Зал оживился, задвигался, послышались негромкие голоса. Затетёха громко отозвалась на произнесенное: “Верно! Все мы одинаковые…” Розовощекий лектор с крестом поднял руку, призывая к тишине.

– Конечно, в нашем конкретном случае – Славишия, год 203… – можно много рассуждать о росте мошенничества во всех сферах жизни, о неправильно построенной экономике, о всепоглощающей коррупции и бедности. Но попробуем остановиться там, где экономика еще не начиналась и, посматривая друг другу в глаза, поищем ответы на вопросы: почему люди так охотно обманывают других? Почему нам так трудно уличать обманщиков? И почему на этом немало лет строилась пропаганда?

В Заокеании, в стенах одного из университетов, был проведен любопытный эксперимент с участием 121 добровольца, – шпарил розовощекий по-залаженному. – Их просили пару минут поговорить с незнакомым им человеком и произвести на него самое лучшее впечатление. Все – и студенты, и студентки – справились с заданием. Они показались своим визави людьми милыми и толковыми. Вот только за счет чего это было достигнуто? Как создаются репутации? Ответ оказался прост. Бесстыдной ложью! Вторая часть эксперимента заключалась в “работе над успехами”. Каждый студент в тишине и покое просматривал видеозапись и пунктуально – как на духу – отмечал, сколько раз он приврал, прихвастнул, подпустил пыли в глаза, убеждая незнакомца в своем высшем предназначении. И если отвечавшие на этот раз были честны перед собой, то 60 процентов из них – вольно или невольно – хитрили, стараясь завоевать внимание собеседника. Лгали ему. Некоторые даже успевали за пару отведенных минут соврать несколько раз. Одни, поддакивая репликам имярека, тепло отзывались о человеке, которого якобы знали, но о котором не слышали никогда вообще. Другие утаивали свои слабости, пытаясь представить себя лучше, чем есть на самом деле. А один, не моргнув глазом, сообщил, что он – “звезда местной рок-группы”.

В другом таком же опыте, длившемся уже десять минут, некоторым его участникам перед началом беседы сообщили, что они больше никогда не увидят этого человека. Теперь процент говоривших неправду достиг 78. В то же время был отмечен и такой факт: если студентки знали, что снова увидятся с незнакомцем, они чаще врали ему.

Что говорит нам подобная серия испытаний на честность? Конечно, о том, что грешен наш мир, ох, грешен. Ложь – и без всяких опросов ясно – широко распространена, она встречается на каждом шагу. Лгут политики и коммерсанты, журналисты, врачи, родители, дети. В то же время из этих и других наблюдений явствует, что ложь имеет определенное социальное назначение, играет свою роль в обществе. Особенно тонко это чувствуют женщины. Недаром они чаще обманывали первых встречных, если думали, что еще увидят их. Выходит, в основу длительных отношений надо, как жертву, закладывать ложь? Она скрепляет связи между людьми? Когда же мы начинаем лгать себе и другим?

Наш язык – настоящее орудие лжи. Слова просто идеально приспособлены для того, чтобы вуалировать действительность, талантливо называть черное белым и наоборот. Искусно ловча ими, можно представлять все происходящее в выгодном для себя свете. Лингвистические ухищрения давно стали не только жизненной нормой, но и фундаментом политики, в чем легко убедиться хотя бы на примере Славишии и ее телеканалов, где до самого недавнего времени господствовали пропагандоны, как их часто называли. Для любого события, любого явления находилась пара подходящих названий-антонимов. Какие-нибудь “террорист” и “борец за свободу” всякий раз оказывались двумя ликами одной и той же истины, “победа” в скоротечной войне легко ассоциировалась с “поражением”, да и кто должен был их отличать? Все-таки искусный выбор слов многое решал, и даже наглая ложь часто выглядела неуязвимой.

В современном обществе, пронизанном ложью на каждом шагу, сложился стараниями масс-медиа своего рода абстрактный культ правды. В мире, где будущее выглядит таким шатким, ненадежным, неопределенным, любой из нас стремится к какой-то уверенности, стабильности. С каждым же словом лжи под нашими ногами вновь разверзается пропасть. Мы уже не уверены ни в чем, даже в себе.

Так почему мы склонны верить лжецам? Не потому ли, что нам нужна ложь? Что мы готовы принять ее за правду? Утешиться ей? Она – составная часть нашей жизни. Наша повседневность настолько сложна, что даже немыслима без обмана. Если б мы говорили на каждом шагу правду, жизнь была бы убийственно неприятна. Конфликты возникали бы постоянно. Мутная вода лжи смягчает напряжение в обществе, сглаживает острые углы.

Так мудро или трусливо поступаем мы, обманывая себя и других? Так сразу и не ответишь. То и другое, похоже, правда. То и другое. С одной стороны, история персонажа, который бы старательно исполнял “формальный долг человека” (Иммануил Кант) – всегда и везде говорил правду, могла бы стать сюжетом лишь для “комедии положений”. С другой стороны, трудно представить себе и общество, где все напропалую врут, где обман – естественная форма жизни. C этим мы сталкиваемся на каждом шагу в нашем государстве, и наш патриотический долг – бороться с этим явлением. Поэтому, господа, вас собрали вместе, чтобы выработать противоядие медицинскими средствами и поставить психологический заслон. Моя лекция, надеюсь, хотя бы отчасти поможет вам…

Розовощекий картинно поклонился, зал жидко зааплодировал.

Он объявил: обсуждение состоится на семинаре, назначенном на следующий понедельник.

– Подготовьте вопросы. Если захотите выступить, мы будем только приветствовать.

На выходе из зала Дан обратил внимание на небольшую, стоявшую полукругом, группу с рыжим пареньком в центре, тем самым, кто интересовался у Профессора, испытывались ли таблетки на мышах; Лео, так значилось в бейджике, оживленно что-то доказывал, Дан остановился, прислушался.

– Вы о демократии, которой у нас нет? Протестую. В нашей стране все делается по велению и хотению большинства. Оно требует, чтобы власть была властью, управляла сильной рукой, ему начхать на независимый суд, для прессы придумали уничижительное – журналюги, либеральные разговоры – чепуха. И власть во всем большинству мирволит.

Неужто и впрямь так считает? – усомнился Дан. – С каких это пор народ всегда прав, а весь народ ошибаться не может… Еще как может: взять тот же Третий рейх в Гансонии или культурную революцию в Поднебесной. А наши Властелины, один и второй, народ их обожал, и не только из-за страха.

Конопатая физиономия парня выражала ловко скрытое лукавство, этакие фигли-мигли, вроде как провоцировал на откровения. “Занятный парнишка, такому палец в рот не клади”, – вывел умозаключение Дан и приготовился к развитию разговора.

– Слушайте, как вас там… Лео: загнули вы про демократию. Заблуждение не перестает быть заблуждением от того, что большинство разделяет его, – заметил пожилой мужчина с необъемной талией, одет он был не вполне подходяще моменту – в камуфляжный костюм – брюки и куртку с капюшоном, перепоясан широким солдатским ремнем и напоминал рыбака или охотника.

– Разумеется! Вы правильно мои рассуждения восприняли. Я дурачком прикинулся, дабы возражения услышать, а если б не услышал, то слинял – чего время тратить попусту.

Хитрая бестия, удовлетворенно подумал Дан.

– Я спросить хочу уважаемую публику: при ком лучше живется – при прежнем Властелине или Преемнике? – не унимался рыжий.

– Ну, ты даешь… Прямо как допрос. Я тебе анекдотом отвечу, – встрял щеголеватый, выбритый до синевы тип с хищным плотоядным носом. – Старого грузина спросили: “Скажи, кацо, при том тебе лучше жилось: при Усатом, Хряке, Бровастом или Меченом?” Кацо подумал и ответил: “При Усатом и Хряке”. – “Как же так? Хряк разоблачил Усатого, в культе личности обвинил”. – “Не имело значения – у меня тогда стоял хорошо…”

Публика гоготнула, затесавшаяся в мужскую кампанию сравнительно молодая дама в смелой, с глубоким вырезом, блузке деланно опустила голову и прикрыла глаза ладонью – фу, бесстыдник…

– Хреново жили и живем, – ответствовал вырядившийся в камуфляж. – И знаете, почему? При Властелине никаких иллюзий, одно мозгоёбство и вранье. “Мы самые великие” и все в таком духе. Как писал философ Ильгин, мера преданности родине – в доносительстве спецслужбам, мера пресмыкания перед властью – как мера преданности стране. Ну, а нынче… Появились было надежды на перемены, многие раскатали губу, но быстро смикитили – ничего не изменится. Не тот народец. У того же философа вычитал: “Методом селекции вывели моральных уродов, у них понятие добра и зла вывернуто на изнанку. Всю свою историю нация наша барахтается в дерьме и при этом желает потопить в нем весь мир…” Цитирую наизусть, память пока не подводит, слава богу.

– Мы молоды, как наши надежды, и стары, как наши страхи, – высказался Лео.

– Во-во, – поддержали из полукруга. Число слушателей прибавилось.

И все-таки, как ни крути, меняется жизнь, размышлял Дан, страха меньше становится, языки у людей развязались, не боятся, что на цугундер потянут за смелые речи. И даже если потянут – не смертельно, могут не посадить, а оштрафовать или вообще отпустить восвояси. Недаром приговоры оправдательные суды выносят тем, кого при Властителе закрыли бы надолго.

Живя в загадочной отчизне,

Из ночи в день десятки лет

Мы пьем за прежний образ жизни,

Где образ есть, а жизни нет…

Это уже дама с декольте выдала, мужчины одобрили, кто-то в ладони хлопнул.

– Господа, неужто беспросветно? Тогда на кой черт эксперимент этот с пилюлями? Довраться до правды? Видимо, устроители на что-то надеются.

– Да все просто: чиновнику в голову пришла мысля, решил перед начальством выслужиться, пропел Лазаря: “Разрешите попробовать?” – дали высочайшее соизволение, а дальше, как всегда у нас: хотели как лучше, а вышло…

Загомонили разом, словно боялись пропустить очередь, перебивали, не дослушивали, стремились перекричать – в общем, по-славишски, без удержу. Дан неожиданно для себя тоже в нестройный хор встроился:

– В истории почти не было Властителей, которых за дела их искренне любили. Боялись, ненавидели, обожествляли. А любовь народа – нечто иное, иррациональное, как, впрочем, и обожествление.

– Мы – не исключение, так во все времена во всех государствах, – откликнулся Лео.

– Cлавишией управлять несложно, но совершенно бесполезно. Это еще император сказал лет полтораста тому назад.

– Правильно сказал, – поддержал камуфляж. – А все потому, что на лизоблюдстве, на вранье построено было, и тогда, и теперь. Нашему человеку сбрехать, что два пальца обоссать. Женщины, извините, конечно, за выражение.

– Да что царей вспоминать… Антон Палыча лучше вспомните. Что он о народе говорил? Психология у нас – собачья: бьют нас – мы тихонько повизгиваем и прячемся по своим конурам, ласкают – мы ложимся на спину, лапки кверху и виляем хвостиками…

– У нас половина народа сидела, а вторая половина сторожила. У меня приятель есть, тренер по фехтованию, тот на все случаи жизни один ответ имеет: генофонд. Поуродовали этот самый фонд, а нынче всхомянулись, да поздно.

– Вы про палачей и жертвы… Так вот, дорогой мой, у нас каждый палач боится стать жертвой, а жертва готова внутри себя поменяться местами с тем, кто ее угнетает, мучает.

– Ну, не все, не все, вы уж сгущаете краски. Другое дело, нужен враг, нужно кого-то ненавидеть, иначе не объяснить, почему так хреново живем. А на врага, разумеется, внешнего, поскольку внутреннего нет, можно многое списать. Вы мне скажите: собирается ли кто-нибудь напасть на Славишию, на ядерную державу? То-то и оно. Зачем тогда клепаем в таких количествах танки, ракеты, подлодки, всякие комплексы ракетные С-600, кому железки эти нужны, кого напугают?

– Понятно, никто не нападет, не идиоты же и не самоубийцы… Я вам, господа, процитирую сатирика нашего знаменитого, ну, того, с кем беда случилась… вы догадываетесь, кого. Довольны властью в Славишии две категории людей – те, кто не в курсе, и те, кто в доле…

– Лет пятнадцать назад болтал с соседом, умный мужик был, много старше меня. Помер недавно от рака. В ответ на то, чего хочет народ, сказал: самых простых вещей. Поменьше работать, больше получать, чтобы было полно дешевой колбасы и дешевой водки. Ответы на вечные славишские вопросы: “Что делать, блин?” и “Кто, блин, виноват?” давно известны. Виноваты – все, кроме нас самих. А делать – нечего.

Лео выбрался из полукруга, Дан хотел остановить, продолжить горячий разговор вдвоем, протянул было руку, рыжий не оценил жест или попросту не обратил внимание и быстрой, скользящей походкой двинулся к лифту. Дан не пошел за ним, чтобы не выглядело навязчиво.

8

Первый день занятий выдался утомительным, и устроители, уловив настроение “красных”, погодя предложили дополнительный, вечерний моцион.

Группу вывели на асфальтированную дорожку, она тянулась от выхода, минуя куртину, в лесную чащобу. Свет дня потух, деревья и кустарники замерли черной неразличимой стеной. Дан приметил Юл, незаметно, как бы невзначай, пристроился рядом, Юл скосила фиалковый глаз и никак не отреагировала. Однако, едва начали разбредаться по аллее, сама приблизилась к Дану и неожиданно взяла под руку.

– Не возражаешь?

Прозвучавшее вовсе не фамильярно обращение на “ты” показалось вполне уместным, в ее устах означало определенную степень доверительности и намек на взаимопонимание. Надо было самому проявить инициативу, а получилось – ведущей в их едва наметившихся отношениях становилась Юл, а ему отводилась роль ведомого. На “ты” так на “ты”, он нисколько не возражал.

Было тепло, Дан и Юл обошлись без курток; настоянное на смолистой хвое дыхание леса заставляло поглощать его полной грудью, пить глотками, как живительную влагу. Стояла такая тишина, что слегка звенело в ушах, словно невидимый колокольчик касался барабанных перепонок, мир замер в предвкушении чего-то особенного; казалось, нет ничего окрест, ни спичечного коробка, давшего приют на месяц полутораста добровольцам, ни чудного эксперимента, ни лекций, ни оседающих в подкорке, как золотоносная пыль, правильных слов о лжи и правде – нет ничего, кроме тишины и резкого, щекочущего нёбо, словно минеральная вода, воздуха.

От Юл пахло шампунем, доносился еле внятный аромат сладковатых духов, Дан не был их поклонником, однако сейчас запах почему-то не раздражал.

Он непроизвольно вспомнил про давнюю первую и последнюю поездку в эти места и решил поделиться со спутницей. Когда это было… лет двадцать назад, он тогда писал роман без всякой надежды опубликоваться на родине, скрывал от всех, на что имелись веские основания, лишь дочь и зять – эст знали; писалось про тогдашнего Властелина, имена главного героя и его окружения были зашифрованы, но легко угадывались. Почему поехал сюда? Хотелось своими глазами взглянуть на диво дивное, таившее очертания Резиденции, в которой по воле автора, то есть его, Дана, воле, затеялся важный, ключевой разговор Властителя с ближним кругом, разговор этот развернул Славишию совсем в ином направлении…

– Выдумал или в самом деле разговор имел место? – спросила Юл, выслушав Дана, и неожиданно громово, заливчато захохотала – будто филин вспорол тишину сначала уханьем, а после резким, почти сатанинским, ненатуральным смехом. Чего в хохоте Юл было больше – вызова, доли сомнения и неуверенности, самодовольства, язвительности, ехидства или самоутверждения – он не знал, тем не менее, закатистый хохот покоробил, заставил напрячься. Напряжение, впрочем, через мгновение-другое ушло.