Катарсис

– Не знаю… Независимость и своенравность слегка почувствовал, по поводу прочего не имею суждений в силу малого срока общения.

– Дипломат, блин… Я полагаю, портрет почти точный. Так что подумай, остерегись, прежде чем… – она не закончила.

– Смелость города берет, – сам не ожидал накатившей решимости. – Так как на счет моего предложения?

– Я его не услышала.

– Провести вечер у меня, выпить, расслабиться…

В общении с женщинами ему порой бывало трудно выразить слегка завуалированный, но вполне очевидный намек, сейчас вышло как бы само собой.

– Ты полагаешь – настала пора? Не рано форсировать события? – губы ее ехидно дернулись. Хорошо, что не захохотала филином на весь лес, и на том спасибо. – Переспать еще не повод для знакомства, – и шаловливо скосила глаз.

Дан несколько опешил, поморщился: последняя фраза звучала вполне банально, затасканно. Ну и что, заметил успокоительно, не всем же изрекать мудрые мысли, тем более, женщине. У нее другие достоинства имеются…

– Ну, это уж как получится. Провести вечер в приятной беседе под рюмочку – что ж плохого? –невольно сдал назад.

– Ничего плохого, – согласилась. – Я не отказываюсь, – неожиданно посеяла надежду. – Только не сегодня. Давай послезавтра, в воскресенье.

– А почему не сегодня?

– Так будет лучше, – и улыбнулась чему-то своему.

Одержав маленькую победу, которая сама шла в руки, Дан обнял спутницу и поцеловал в губы, против ожидания, холодные и равнодушные. Поцелуй был как лето, он медлил и медлил, лишь потом разражалась гроза… Увы, грома, молнии, ливня не предвиделось, он, несколько обескураженный, разжал объятия, Юл, кажется, поняла:

– Я не из тех, кто стремглав бросается на мужиков или мигом отвечает на их порывы, запомни, дорогой, и сделай выводы, – словно оправдываясь, дабы не выглядеть в его глазах слишком сговорчивой. – Скажи-ка лучше, что означает твое имя. Вряд ли Данила, значит – Даниил. Даня. Угадала?

– Ход мыслей правильный. Даниил означает: судья мой Бог, или Божий суд, или же Бог всему судья. Достаточно удачлив во всем, всегда спокоен, уравновешен, абсолютно неконфликтен. Некоторые, однако, считают его бессердечным, жестоковыйным…

– Как ты сказал? Жестоковы… – не поняла Юл. – Такого мудреного слова не встречала.

– Жестоковыйный – значит упрямый, своевольный. Скажем, как ишак или верблюд, не сгибающий шею, не дающий упряжь на себя надеть.

– Ишак… – прыснула по-детски, в кулачок, а не громыхнула хохотом. – Ты и вправду такой?

– Пожалуй, нет, но порой становлюсь непокорным. Возможно, льщу себе, желаемое за действительное выдаю, – вздохнул с сожалением.

– Ты, по-моему, не такой, ты мягкий, податливый, как плюшевая игрушка. Бабы из тебя веревки вить могут…

– Ну, тебе виднее… – сравнение Юлианы явно не обрадовало. – Давай вернемся к Даниилу. Основной его недостаток – склонность к излишнему самокопанию и самоконтролю. Погружаясь в собственные чувства, Даниил с легкостью может потерять всякую связь с окружающими, и именно поэтому задача близких людей – не допустить, чтобы такой открытый и общительный человек вдруг резко и надолго ушел в себя.

– Я примерно так и предполагала. А по женской части как он?

– Всегда готов.

– Это я уже поняла.

– Кстати, ни за что не кинется на броскую и яркую наружность, в особенности, если за ней будет скрываться пустая и неинтересная личность. Надо заметить, что вообще в женщине Даниил максимально высоко ценит честность, порядочность, верность. Женщина, которая сможет завоевать его горячее сердце, действительно никогда не станет жалеть об этом – ведь он отличный муж и прекрасный семьянин. Чистое вранье, поскольку я давно в разводе, жена мне изменила и вышла замуж за макаронника, живет с ним в Сицилии.

 – Шансов у меня мало, – вздохнула, похоже, искренне, пропустив мимо ушей жену.

 – Не переживай, верить гороскопам и прочей фигне – удел заведомых чудаков на тринадцатую букву алфавита. Будем выше этого.

– Тринадцатая буква? – зашевелила губами, считая, и понимающе качнула головой: – Все понятно…

10

Воскресным вечером все произошло так, как должно было произойти. Выпив вина, Юл раскраснелась, влажная прядка волос упала на лоб, в голосе зазвучали протяжные, нежные, беззащитные интонации, сама того не осознавая, она внезапно приблизилась к типу женщин, имевших над Даном особую власть – его неудержимо тянуло не к целеустремленным, активным, решительным, а напротив – к существам с плохо скрытой мольбой о помощи и непроизвольным стремлением раствориться в мужской силе. Юл к прежним достоинствам добавляла мимолетное, колеблющееся, зыбкое, как пламя свечи, преображавшее облик. Казалось, все как прежде, и через мгновение – и тоже всего на мгновение – метаморфоза, превращение во что-то удивительное, неповторимое, непознаваемое.

Так происходило в эти минуты.

В сексе Юл оказалась застенчивой, не было предполагаемого неистовства, буйства плоти, необузданного темперамента. Дан, впрочем, не разочаровался, скорее, обрадовался – он представлял Юл совсем иной – чуждой стеснения, отвергающей условности, диктующие женщине сознательно не раскрываться при первом интиме, оставляя напоследок некую тайну. Нет, вовсе нет, она не играла, не пыталась выглядеть особой без опыта, – была сама собой, что еще больше к ней притягивало.

Они отдыхали после соития, одеяло спустилось и обнажило левую грудь Юл с коралловым соском на темном выпуклом ареоле, сосок напоминал ластик на обратном конце карандаша. Дан поцеловал его, обласкал кончиком языка, Юл вздрогнула.

– Не возбуждай меня без нужды…

– Как раз нужда есть, – парировал. – Послушай… – Мысли его переключились совсем на другое. – Ты читала Оруэлла?

– А кто это?

– Писатель замечательный. Брит. Главный его роман – “1984”. Написан через несколько лет после мировой войны с Гансонией. Вещь страшная – о том, что происходит с обществом при полном отсутствии свободы.

– Наверное, ничего хорошего.

– Почему “наверное”?.. Один его герой говорит: люди в массе своей слабые, трусливые существа, не могут выносить свободу, не могут смотреть в лицо правде, поэтому ими должны править и постоянно их обманывать те, кто сильнее их. Написано давным-давно, а звучит, будто сегодня…

– Да, смахивает на нашу жизнь, – согласилась Юл.

– Так вот, двое героев влюбились друг в друга. Ее зовут Джулия, почти как тебя, тоже темноволосая, правда, с веснушками, которых у тебя нет. Кругом слежка, экраны, прослушка, она находит возможность встретиться со Смитом, тайком передает ему записку: “Я вас люблю”. Едут за город, предпринимают особые меры безопасности, находят укромный уголок и занимаются чем положено. Наперекор всему, с вызовом гадской, подлой системе.

– И чем кончается?

– Скверно кончается. Ловят их на подпольной квартире, дальше – допросы, моральные и физические пытки. Не выдерживают и предают друг друга. “Вот зажгу я пару свеч – ты в постельку можешь лечь, вот возьму я острый меч – и головка твоя с плеч!”

– Кошмар какой… Тоже из романа?

– Оттуда. Песенка такая.

– Ты зачем мне рассказываешь? Намекаешь, что и у нас такой же финал отношений?

– Да нет, о чем ты? Нас же не пытают… Просто подумал о созвучии имен: Юлиана – Джулия.

– Ну, коли так, остается сочинить записку: “Я вас люблю” и отправиться за город. Впрочем, мы и так за городом, только подходящего местечка в лесу не найдем – не дадут. Мы тоже под наблюдением, как те двое из книги. Ограничимся номером в пансионате.

– Что и происходит, – и Дан поцеловал ее в губы.

…Перед рассветом привиделся отец в полосатой, арестантской, как называл ее Даня, пижаме и тапочках на босу ногу, он сидел в плетеном кресле-качалке из ротанга, бог знает сколько лет присутствует на даче, по крайней мере, Даня помнил легкие ажурные плетеные кресла, их было четыре, чуть ли не с рождения. Напротив в таком же удобном ложе утопал Профессор. Без сомнения, это был он – жиденькие усы, козлиная бороденка, позолоченное пенсне, нелепый петушиный хохолок на продолговатом вытянутом, как у инопланетян, какими их изображают, черепе, довершал картину безобманчивый кадык-зоб. Да, это был он, и голос тот же, пилящий дерево, только очень тихий, словно его обладатель чего-то скрывал и не хотел огласки – только отцу Дани и доверял свои откровения, не замечая присутствия подростка или попросту игнорируя.

Откуда он взялся, как попал к нам на дачу? – недоумевал Даня, подросток с прыщавым лицом, примостившись в углу остекленной веранды и прислушиваясь к разговору. Говорил в основном Профессор, было плохо слышно, доносились лишь отдельные слова: “таблетки”, “эксперимент”, “яды”. При чем здесь яды, какое отношение имеет к ним Профессор…

Дачное утро вступало в свои права, солнце светило, птицы пели, с соседнего участка доносилось коровье мычание – соседка держала буренку и снабжала поселок теплым парным молоком – словом, все было как обычно, и лишь тихая, не для посторонних ушей беседа отца и Профессора с упоминанием каких-то неведомых ядов нарушала стройную картину.

Дане надоело слушать комариный писк пилы – все одно ничего толком не разобрать – и он бочком, стараясь остаться незаметным, покинул веранду…

Лучше всего запоминаются предрассветные сны, и потому Дан, очнувшись, смог прокрутить в мозгу увиденное и частично подслушанное на дачной веранде. Он выпростал ноги из одеяла, встал, попил воды и снова улегся. До прихода медсестры Оксаны оставалось чуть меньше часа.

Какая-то дичь, Профессор беседует с отцом и что-то явно утаивает, ну, с таблетками понятно – отголосок пребывания в пансионате, но вот яды… откуда взялись, почему причудливым, не поддающимся анализу образом сочетаются с таблетками… И словно клубок с нитками выпал из пальцев и покатился по полу, разматываясь на ходу. Он, Дан, уже задумывался над этим, мысли вовсе не пустопорожние: кто еще с таким рвением и тщанием взялся бы за выполнение особой миссии с таблетками, как не специалисты, для кого все предыдущие задания – тоже особые? Что если дурной сон в руку и Профессор и впрямь из заведения секретного, где производят те самые препараты моментальной или отсроченной смерти? Да нет, чушь, не может быть, опровергал свои же доводы, химики есть в разных лабораториях, неужто свет клином сошелся на токсикологах из секретной лавочки, совсем иным занимающейся? И чем старательнее Дан пытался избавиться от наваждения, тем цепче схватывало, когтило: вполне возможно и допустимо, что работающие потаенно, под крышей спецслужб, токсикологи, именно они получили задание относительно чудо-пилюль – самые грамотные, продвинутые, изощренные; вчера – незаметно убивающие яды, сегодня – возрождающие таблетки, почему нет? Им же один черт чем заниматься, лишь бы платили, а платят им хорошо, даже очень хорошо – Дан был уверен. Лет тридцать назад молодой честолюбивый литератор интересовался этими вопросами, по крупицам собирал материалы для книги, которая вполне могла стать разоблачительной в свете чаепития с полонием и последующих событий, но вовремя остановился, понимая, чем лично для него обернется публикация, даже если и найдется смельчак-издатель выпустить такой компромат. Максимум, что смог сделать, – опубликовал пару статей про профессора Могилевского, командовал тот секретной лабораторией ядов в бытность Властелина № 1. Ну, так то дела давно минувшие, безопасные, а сам Могилевский после ареста и отсидки умер, что удивительно, своей смертью не старым еще в середине 60-х прошлого века.

Насобирать разными путями еще многое, весьма важное, до поры засекреченное, Даниил сумел, потом подтвердилось на подпольных, малодоступных в Славишии сайтах и в трех-четырех газетных публикациях вроде как либеральной, еще не стреноженной газеты; а тогда все легло мертвым грузом в домашнем архиве, желания развивать опасную тему не возникало. Но и сейчас, по прошествии стольких лет, помнил он имена умерщвленных ядами Могилевского, некоторых жертв Григорий Моисеевич самолично иглой шприца колол. На тот свет отправили по указке Усатого и его окружения крупных чекистов; укропских националистов, включая главного идеолога и теоретика движения, а заодно священников; занимавшего пост иностранного инженера-оборонщика, надумавшего вернуться на родину, завоеванную гансонскими агрессорами в 1939-м; заокеанского коммуниста – агента Коминтерна и НКВД; а уже в годы правления Бровастого – писателя из православной страны братушек и главу Пуштунистана… Травили по-разному: уколами, острием зонтика, брызгами смертельной гадости из ампулы в лицо, да мало ли способов.

Нет, не зря приснился сон, не зря… Прав оказался небезызвестный бандит Фокс: “Ядов у нас на всех хватит, наглотаетесь досыта”. Как в воду глядел: настали времена газов нервно-паралитических типа “Новичка”, “Бывалого” и “Ветерана”, от которых спасения нет… Первым случайно испробовал на себе один из авторов “Новичка”, сын известного руководителя химической промышленности Свинцова: вырвался газ на волю из-за мелкой технической неполадки, вдохнул микродозу Свинцов-младший и должен был почти сразу же загнуться. Бог шельму метит… Спасли жизнь ему атропином, взяв подписку о неразглашении, с официальным указанием причины болезни – отравление сосисками. Стал Свинцов-младший инвалидом, калекой, помер через несколько лет, успев, несмотря на запрет, поведать миру о чудовищном оружии – терять-то уже нечего… Мертвi бджоли не гудуть.

Вспомнили о Свинцове в связи с отравлением работавшего на бритов бывшего славишского разведчика, а заодно и его дочери: нашел приют за границей у своих покровителей, но достал их “Новичок” и там. Скандал нешуточный разгорелся.

Да, много чего тогда и после произошло…

…Пришла Оксана в сопровождении белобрысого охранника, Дан при них проглотил очередную пилюлю и направился на завтрак, снедаемый беспокойными мыслями о нечаянном предрассветном предположении, в которое с каждой минутой верил все больше.

Подобно большинству сверстников, Даниил рос не слишком любопытным по части семейных преданий, кое-что знал из рассказов родителей и родственников, но подробно и дотошно старших не расспрашивал, о чем потом искренне жалел. Желание узнать, докопаться пришло позднее. Уже став литератором, подумывал о написании семейной саги, и, видя большие пробелы в материале, начал донимать родителей вопросами, что да как было и как дедушки и бабушки жили после революции и в советские годы. С бабушкой более-менее понятно: из купеческого сословия, при большевиках обнищавшего, один из родственников – священник, что тоже никак не совпадало с веяниями нового времени; а вот по дедушкиной линии все было заковыристее – и страшнее, о чем отец, Сергей Павлович, верный себе, рассказывал скупо, не нагнетая страстей, коих хватало, будто не о своих близких и о себе – только даты и факты, никаких оценок. Оценки выносил Даниил, отчего в душе поселялись неуютство и нечто иное, сродни ненависти: кто же ответит за содеянное зло и ответит ли? Наружу не выходило, в писаниях его до поры до времени не отражалось, так и жил с этими ощущениями, притом что молодость его совпала с воцарением Властителя №2. Нечто иное понемногу притуплялось, скукоживалось, сворачивалось улиткой, он готов был смириться с очевидным: судьба моей семьи мало чем отличается от судеб других. А уж по части ответа за содеянное… – бессмысленно думать, когда то тут, то там открывались памятники и бюсты тому, при ком деда Даниила по отцовской линии спровадили в лагерь в северной точке огромной карты ГУЛАГа.

И вот что легло в тетрадь с записями внука, посвященными деду.

Едва началась Первая мировая,18-летний Павел ушёл добровольцем в армию. К концу войны уже имел звание поручика. А затем вступил в Красную армию Славишии.

В РККА Павел Александрович стал быстро продвигаться по службе. В 1926 г., ещё при жизни его отца, бывшего хозяина текстильной мануфактуры, при новой власти лишенного всего, Павел стал влиятельным командиром и, соответственно, получил право на особое обеспечение. Даже мог просить об отдыхе на курорте, чем вызывал зависть у родственников, и близко не имевших таких прав. Отец, некоторые братья и сестры обижались на него за то, что он, располагая такими возможностями, не помогал им в жизни. Отец, больной и отторгаемый властью, в летах, имел на это, по крайней мере, моральное право. И, возможно, поэтому между ним и сыном-красным командиром были прохладные отношения. “Но я думаю, – неторопливо вел повествование Сергей Павлович, – мой отец был чрезвычайно честным служакой и считал подобные официальные просьбы недостойными или незаконными. А может, просто боялся, что это повредит его военной карьере. Впрочем, насколько мне известно, он не пытался помогать и неофициально, деньгами или ещё как-то…”

Служба давалась ему нелегко, в связи с чем здоровье оставляло желать лучшего. Но, по мнению его сурового отца, главной причиной недомогания была недостойная жена Варвара, с которой Павлу следовало бы, по его мнению, расстаться. “Купеческая дочь, она была интересной женщиной и якобы крутила романы в среде командиров. Но насколько я знал мою мать, это могло быть лишь женским кокетством. В дальнейшем она оказалась исключительно ответственной за семью, мужественным и жертвенным человеком. И никогда больше не выходила замуж. Моя мама, твоя, Даниил, бабушка, по сути, спасла меня”.

Павел Александрович был преподавателем военной Академии в звании полковника. Он уже был автором нескольких исторических книг о войне 1914-1917 гг. Одна из небольших книг о военных операциях царской армии, в некоторых он лично участвовал, называлась “Cлуцкий прорыв”. В марте 1938 г. Михаил Александрович был награждён юбилейной медалью “ХХ лет РККА”, группу награждённых командиров сфотографировали для газеты “Красная звезда”. А в июле того же года, во время отдыха на курорте был арестован прямо за обеденным столом. Его жене, бывшей в положении – уже животик появился, настойчиво посоветовали срочно вернуться в Москву, не подавая вида окружающим, – записал Даниил сообщенное отцом.

Павел Александрович якобы входил в группу заговорщиков против тогдашнего наркома обороны Гоношилова. Вероятно, кто-то из коллег донёс или оговорил его под пытками: командиры якобы обсуждали способ устранения наркома, которого они считали некомпетентным для руководства вооруженными силами страны. Существовал ли этот заговор на самом деле или нет, неизвестно, но мнение о наркоме по сути было правильным: гражданская война миновала более 20 лет назад, и её герои не годились в современных условиях в качестве военачальников. И вскоре после начала войны с Гансонией Властитель№1 снял Гоношилова и Забубённого с высших командных постов. Но в 1938 г. обвинение Павла Александровича входило в печально известный масштабный заговор командиров РККА, когда было обезглавлено почти всё руководство Красной Армии и сотни военачальников были отправлены в лагеря или сразу на тот свет – к радости и изумлению фюрера.

Ту историю Даниил хорошо знал, успел многое прочитать, поэтому его куда больше интересовал дальнейший ход связанных с дедом событий.

Удивительно, но наказали его не по самой жестокой, 58-й расстрельной статье, дав лишь 5 лет лагерей с ограниченным правом переписки. По тому времени, детский срок. Попал он в Заполярье. В 1943 г., ещё во время войны, когда его лагерный срок истёк, наивный дед с радостью написал Варваре, что “мы скоро будем там, где все”, т.е. на фронте. Увы…

В лагере дело Павла Александровича решилось иначе, чем он думал. Вместо освобождения и отправки в действующую армию его ждал пересуд и новые 5 лет, которых он не пережил. Зимой того же года он умер, как известили позже жену, “от воспаления лёгких”, что, видимо, было правдой.

Некоторые родители относятся к своим маленьким чадам, как к большим, а другие – к большим, как к маленьким. Даня сызмалетства ощущал отцовское стремление говорить с ним, как со взрослым, и ему это льстило. Сергей Павлович по натуре был сухим и малоэмоциональным, занятия преданиями старины глубокой, и не славишскими, а западноевропейскими, позволяли ему погрузиться в мир, далекий от треволнений сегодняшнего дня, изолироваться, запереться в капсулу. Так было спокойнее и безопаснее. Даниил вырос совсем иным, отцовское влияние прошло по касательной, если вообще существовало.

О том, что происходило после ареста главы семьи, он в общих чертах был осведомлен из прежних воспоминаний отца. Урывистые, без особых деталей, такие же сухие, как излагавший их человек, воспринимаемые на слух, без записей разговоров, они требовали уточнений, и Даниил начал вновь дотошно выспрашивать отца, как же все было.

Сергей Павлович посвящал в подробности жизни матери и себя самого, росшего без отца и какой-либо помощи. Тетрадь полнилась новыми и новыми страницами, испещренными корявым, некрасивым почерком сына.

“Моя мама, твоя бабушка Варвара рассудила верно, означив путь к спасению, – отец в последние годы жизни говорил медленнее прежнего, тянул, порой буквально выдавливал из себя слова, задумывался, подбирая более точные формулировки, то и дело снимал очки в толстой оправе с выпуклыми стеклами, отчего выглядел по-детски растерянным, не похожим на себя. Больше всего, по его откровенному признанию, боялся старческой деменции. Занятия наукой давали, как он считал, некоторую гарантию, что такого с ним не случится, и он не превратится в овощ. Отец сильно похудел, лицо вытянулось, на лбу и лысеющем черепе обильно проступили пигментные пятна, в глазах маячил испуганный блеск. Даниил жалел его. – Да, путь к спасению… И в лагере, и на воле требовалось хорошо соображать, не делать лишние потуги – в противном случае шансы выжить становились минимальными”.

Мама Варя, так маленький, родившийся вскоре после ареста отца Сережа по мере взросления называл ее, действовала решительно и ответственно. Сначала она, как многие родственники арестованных, ходила на Лубянку, принося мужу передачи. Но после третьего раза человек в приёмном окошке сказал ей: “Не ходите сюда, берегите себя и детей”. Возможно, пожалел красивую, еще не сломленную отчаянием и одиночеством женщину. И она приняла верное решение. Вместе с грудником Сережей исчезла из поля зрения органов. У них была хорошая квартира и ценные вещи – бросив всё, мама Варя сумела быстро найти в столице тихий уголок. Как его назвать? Это был квартал для самых нищих и обездоленных, прямо у станции метро, носившей имя Властелина, на площади перед огромным и помпезным, с колоннами, кинотеатром “Родина”. Десятки одноэтажных деревянных и очень старых домишек у подножия “Родины” образовывали как бы одно поселение, без смывных туалетов и горячей воды, с керосинками и примусами, наличествовали лишь свет и холодная вода – и на том спасибо. Милиционеры сюда особо не совались.

Записывая рассказ отца, Даниил отметил в тетради нарочитую символику соседства убогих строений с киношкой с громким именем – другой родина как местожительство для обездоленных и не могла быть.

Маме Варе удалось найти мужика, прописавшего её и сына за 10 рублей в месяц. Через какое-то время он перестал брать и эти деньги. Да и было ли за что? Лачуга площадью три с половиной квадратных метра, с крохотным, выходившим прямо на кинотеатр, оконцем, по бокам две кровати и подобие платяного шкафа. И вот в этом жилище мать и сын прожили 17 лет, с 1938-го по 1955 год, до реабилитации Петра Александровича.

После этого маме Варе вернули, как ни странно, кое-какие вещи из их квартиры 1938 года. Она направляла письма в инстанции, искала связи, знакомства, проявляя невероятную активность, и – о, чудо! ей и сыну предоставили благодаря хлопотам комнату в районе новостройки в трехкомнатной квартире 9-этажного панельного дома.

“Бабушка твоя, – продолжал вспоминать Сергей Павлович, – была до ареста мужа женой офицера высшего комсостава, образованной и грамотной, но специальности не имела и не работала при муже. А после его ареста надо было всё начинать с нуля. Представь: она сумела стать фармацевтом и все годы проработала в соседней с нашим новым жилищем аптеке. В голодные 1946-1947 гг. спасала меня и себя рыбьим жиром в бутылочках, народ им почему-то брезговал…”

Бабушку Даня помнил смутно, жила она в маленькой “однушке” на юго-западе столицы, с приплатой выменяла ее за ту самую, полученную за репрессированного мужа, комнату. На даче бывала наездами, не хотела мешаться под ногами – “там и без меня народу хватает”. Бабушка ласкала внука, целовала, усаживала к себе на колени, а он норовил побыстрее соскочить – от бабушки пахло не так, как от остальных, чем-то затхлым, а еще нафталином, как в платяном шкафу. Братьев и сестер у Дани не было, повзрослев, узнал, что мать в молодые годы сделала аборт и долго не могла рожать, так что его появление на свет оказалось нежданным. Мать работала с Даниным отцом в одном институте, но не преподавала, как он, не писала монографии и не защищала докторскую, а занималась архивными изысканиями. Часто пропадала на работе допоздна, ездила в командировки, воспитанием сына в основном занимались домработницы. Бабушка в этом процессе тоже участвовала, но не слишком активно – ей уже стукнуло восемьдесят, болели колени, она с трудом передвигалась.

Умерла она, когда Даня уже пошел в школу. По стечению обстоятельств, случилось это в ноябрьский день кончины генсека Леонида Ильича, героя анекдотов и баек, жалкого шамкающего рамолика, в прежние годы красавца, покорившего не одно женское сердце; личности, в сущности, беззлобной, безвредной, хотя и коммуниста; любившего мирские радости и дававшего жить другим. Над ним в финале его жизни посмеивались, но потом принялись одобрять совершенное страной под его руководством, тепло его вспоминать, особенно в сравнении с теми, кто правил после него.

Занося в тетрадь новые и новые записи, Даниил нет-нет и спрашивал себя: был ли я лучиком света и счастья для занятых наукой родителей – и не находил исчерпывающего ответа. Вернее, ответ внутри имелся, но рождал полынную горечь и обнародовать его не хотелось. Что значили для меня близкие и что я значил для них, верил ли я в любовь, сполна ли дарил тепло окружающим…

И как-то сами собой легли в тетрадь слова некогда боготворимого, а по прошествии лет разочаровавшего писателя-горевестника, слова эти не имели прямого отношения к Даниилу, не вытекали из его судьбы, но почему-то отдавались болью и терзанием: “Я – стебелек, растущий в воронке, где бомбой вырвало дерево веры”.

11

Вечером, едва завершилась намеченная заранее дискуссия, Дан предложил устроить пьянку, или, как изящно выразился, – пирушку. Юл поддержала. Дан пригласил Лео – парень вызывал симпатию. Услышав о готовящемся застолье, напросилась Капа – соседка Лео по столу, молодящаяся особа в блондинистом парике. По-женски внимчивая Юл отметила, что та крутится вокруг рыжего, оказывает всяческие знаки внимания, видно, очень хочет дать, но тот, как заметила Юл, вполне равнодушен. Дан пожал плечами – пусть приходит.

Стол соорудили в складчину: извлеченные из холодильников банки и пакеты с едой пришлись кстати. Верные традиции не довольствоваться в поездках и командировках скудной казенной пищей, многие участники эксперимента – Дан был исключением – захватили, кто что смог достать (никто не ожидал такого изобилия в пансионатской харчевне на фоне убогой кормежки всюду и везде). В мгновение ока глазу предстали маринованные огурцы, помидоры свежего посола, грибочки, сардины, колбаса и даже сало – белое с нежным розовым отсветом и тонкой эластичной шкуркой. Капа похвастала, что сало привезли родственники из соседней страны, с которой была война, приведшая к взаимной ненависти и полному отчуждению. К салу это, впрочем, не имело отношения: его изготавливают в селах по старым рецептам и доставляют соседям, если удается перевезти через границу, спрятав от таможенников или, как водится, поделившись с ними.

Капа сменила прическу, точнее, парик: классическая стрижка каре с прямым пробором весьма шла ей. Она явно симпатизировала Лео, имела на него виды, оттого почти каждый день щеголяла в новом наряде, зачастую весьма откровенном; будучи не старше Юл, а может, даже моложе, Капа не могла похвастать фигурой – жировые складки на талии и низкая посадка портили впечатление. Да и разница с Лео в возрасте выглядела ощутимо. Запав на рыжие кудри и конопушки, Капа упорно добивалась цели, Лео же не проявлял активности, и это выводило ее из себя. К тому же он сейчас нет-нет и поглядывал на круглые аппетитные коленки Юл, что не укрывалось от Капиного зоркого взгляда.

Как часто бывает, ситуация определялась расхожим суждением: если женщина недолюбливает другую, то ведет себя с ней весьма любезно, если же ненавидит, – любезна вдвойне, и потому улыбка и теплота взгляда, устремленного на Юл, не сходила с лица Капы, и лишь в глубине зрачков угадывалась умело скрываемая зависть и злоба.

Дан и Юл устроились на кровати, гости захватили с собой стулья и уселись возле стола, придвинув его к кровати. “Иван Грозный” и коньяк делали свое дело, затеявшийся разговор причудливо вился перепархивающей бабочкой.

…Тремя часами ранее зал заполнился до отказа – свободных стульев не оказалось. Лектор, он же ведущий дискуссии (назвал себя на западный манер модератором) сменил голубую рубашку на малиновую, тоже с широким открытым воротом, в котором поблескивал золоченый крест, и стал разительно похож на разудалого солиста ансамбля народного танца – казалось, вот-вот пожертвует солидностью, перестанет надувать щеки и пустится в пляс с притоптыванием и прихлопыванием.

Такое сравнение пришло в голову не одному Дану.

– Вырядился, будто на ярмарке вознамерился публику потешать, – с неодобрением отметила Юл.

Модератор со сцены произнес в микрофон вступительное слово, сделав нажим на то, что можно высказываться совершенно открыто, не таясь, ему, похоже, мало кто поверил, и потому вялое начало разговора на дискуссию и тем более на острую полемику никак не походило – жевали сопли, по любимому массами коронному изречению Властелина №2. Дан заскучал. Приготовился поспорить, даже сцепиться с оппонентами, но с кем и по поводу чего – покамест выглядело туманно.

Кто-то вспомнил, вне связи с темами тлеющего и никак не желающего разгореться разговора, дату – сто лет Великого террора. Не за горами печальный юбилей, будет ли дана отмашка – отмечать? Возникло некоторое оживление, наперебой стали высказываться, да так, что уши вянули: надо ли копаться в таком прошлом, что патриотичное мы в нем найдем? Почему обязательно патриотичное, неужто в истории Славишии не было темных пятен… Еще какие были, не пятна – полотна целые, но научены из прошлого выколупливать, как семечки из подсолнуха, только возвеличивающее государство, а чего это стоило народу, сколько крови пролилось, это побоку, никого не интересует, а кого интересует, тому право голоса не дают. И модератор поддержал: в прошлом всякое случалось, хорошее и плохое, история как мясной паштет, лучше не вглядываться, как его приготавливают. Амбивалентное отношение наиболее правильное, ибо разжигание страстей по поводу событий столетней давности ни к чему хорошему привести не может.

На том и порешили.

Микрофон потребовал патлатый увалень с простецкой доверчивой физиономией – тот самый, кто интересовался у Профессора возможным влиянием таблеток на потенцию.

– Вот вы, – простер руку в направлении малиновой рубахи, – давеча сказали: “Трудно представить себе общество, где все напропалую врут, где обман – естественный образ жизни”. А я такое обчество (то ли нарочно исказил, то ли произнес в привычной для себя манере) очень даже хорошо представляю. Это – наше обчество. Как-то так. Сверху изрекают, телек транслирует, пропагандоны подъелдыкивают, тень на плетень наводят, нанятые за бабки подпёрдыши тут как тут – тошно слушать и смотреть.

Лектор криво улыбнулся, поерзал в кресле. Аудитория притихла, ожидая его реакции, а он молчал.

– Чего затаились, как мыши в погребе? – бросил увалень залу. – Боитесь? И правильно. За такие речи могли упечь совсем еще недавно. Да и теперь могут… Думаете, я смелый? В оборонке тружусь, ракеты собираю, за нами наблюдают, кому следует. Я тоже боюсь. Но кто-то же должен… Народ у нас хороший, люди – говно, – неожиданно подытожил и сел.

В конце зала кто-то зааплодировал, его не поддержали.