Стальной шквал

А потом словно взорвался:

— Какого черта вы улыбаетесь! В армии не улыбаются!.. Рекрут Хейккиля, кто я такой?

— Сами только что назвались Пуллиненом. Имени я не знаю.

Пуллинен схватился за голову.

— «Назва-ались!..», «Имени не зна-аю…», — повторил он протяжным шепотом, точно его душила астма. И тут же, выкатив грудь, рявкнул: — Я вам господин младший сержант! Понимаете ли вы — только «господин младший сержант»!

— Ну, да.

— Никаких «ну, да»! В армии существует лишь один ответ: «так точно». Так. вот, рекрут Хейккиля, знаете ли вы, что такое онежские волны?

— Я их не видал, а на вкус пробовал. Один приятель привез бутылку, когда в отпуск приезжал. Говорит, русские велели ему набрать онежской воды в бутылку.

Младший сержант Пуллинен как будто подавился горячей картофелиной. Долго он уминал ее в горле, пытаясь проглотить, пока голос не вернулся к нему.

— Никаких объяснений! В армии не объясняют! Понятно?

— Ну… или, стало быть, «так точно».

В группе рекрутов едва сдерживали смех, кто-то все же не удержался и прыснул. Но младший сержант стиснул зубы. А рекрут Хейккиля улыбнулся во всю ширь своей круглой рожи, как бы говоря: «Вот видите, как быстро я научился».

Это был чистый и простодушный деревенский парень.

Он никогда не ругался, за девушками не ухаживал и не брал в рот хмельного. Даже по дороге в армию, когда ему чуть ли не насильно влили в рот водки, он постарался потихоньку сплюнуть ее. В жизни он не обидел и мухи, а потому и от других не ожидал ничего дурного. Любезной улыбкой всегда все можно уладить, так ему говорили с детства, так он и полагал. Но туг эта его вера поколебалась. Младший сержант Пуллинен думал, видимо, иначе. Он и сам никогда не улыбался, а улыбку на лице рекрута считал преступлением. И прежде всего это относилось к рекруту Хейккиля. Улыбчивый толстяк казался ему воплощением всего, что в армии нетерпимо.

Младший сержант выпрямился и сказал угрожающе тихо:

— Вы упорствуете, рекрут Хейккиля.

— Так точно, господин младший сержант.

— И вы говорите это с улыбкой.

— Так точно, господин младший сержант. Вы приказали всякий раз отвечать «так точно».

Пуллинен сделал глотательное движение и охнул. Он еще никогда не бывал в таком положении. Случилось однажды, что рекрут, не выдержав муштры, кинулся на него с кулаками. Другой — отказался выполнить приказ. Этот же со своей клоунской рожей может сделать его посмешищем, да так, что к нему никакого параграфа не подберешь. Ах, эта улыбка! Черт побери, рекрут и улыбка! Да этого быть не может, не должно быть. Это же бунт! Младший сержант Пуллинен прошелся между рядами коек из конца в конец казармы.

— Рекрут Хейккиля! Взберитесь на верхнюю койку, ну, живо, живо! Хорошо. А теперь — вниз и ползком под следующей койкой. Быстро, быстро! Отлично! А теперь дальше, через следующую койку поверху — марш! Быстрей! Быстрей!

Хейккиля взбирался наверх, спускался вниз, полз на животе под койкой и снова карабкался на следующую койку. Он уже начал задыхаться и вспотел, но зычный голос неотступно следовал за ним, подгоняя, подхлестывая:

— Живей, живей! Вот это и есть те самые «онежские волны». Быстрей наверх, на волну, чтобы вас не захлестнуло!

С Хейккиля уже пот лил в три ручья, движения сделались неуверенными, ноги не слушались, в коленях появилась дрожь. Он был не неженка, а крепкий парень, добывал свой хлеб тяжелым крестьянским трудом, ходил за плугом в поле и лес пилил — но всему же есть пределы. Взобравшись на верхнюю койку, он не удержался и рухнул вниз. Долго лежал ничком и тяжело дышал, потом повернулся, с трудом привстал и сел. И тут младшего сержанта Пуллинена чуть удар не хватил. Рекрут Хейккиля улыбался! Смущенно, как бы стыдясь своей слабости, но все-таки улыбался! И младший сержант прошептал с неподдельным ужасом:

— Вы улыбаетесь! Помилуй бог, вы все-таки улыбаетесь!

— Так точно, господин младший сержант!

Пуллинен пошел прочь и больше в этот вечер не показывался. Но товарищи набросились на Хейккиля;

— Перестань же лыбиться, черт этакий! Из-за тебя придется страдать всему взводу.

В тот вечер, однако, их оставили в покое. В казарму заглядывали капралы и даже курсанты унтер-офицерского училища, но все довольствовались одними угрозами. Рекруты загрузили тесные тумбочки своими вещами, учились заправлять койки и отрабатывали доклад дневального. Наконец вечерняя молитва и — спать.

Со следующего дня их начали готовить в истребители танков, обучая, для начала, пехотной службе. По вечерам им приходилось заправлять койки, так как все их постели оказывались на полу. Вновь и вновь они проходили «онежские волны», козыряли и получали «прочие удовольствия», как их учителя называли сверхурочную муштру. Через неделю рекрут Хейккиля прокрался ночью в туалет и там, сидя на стульчаке, написал свое первое письмо из армии.

«Здравствуй, мама!

Вот я и здесь. У нас тут было столько козыряния, что я не успевал даже тебе написать письмо. Сейчас я пищ, сидя в уборной, потому что здесь не нужно козырять. Ты, пожалуйста, не посылай мне никаких продуктов, потому что я не успеваю их съедать. Но есть у меня к тебе одно важное дело. Ребята тут говорили, что если кто-нибудь обручается, то ему дают отпуск. Так что спросите, пожалуйста, у Пертты Ринтала, не согласится ли она обручиться со мной. Конечно, не по-настоящему, а только чтобы мне дали отпуск. А если Пертта не согласится, то спроси, не захочет ли девчонка из Котанмикко. Но только ты растолкуй им как следует, что это не настоящая помолвка. И скажи, что колец покупать не надо. А также скажи, что если которая из них меня выручит, то я этого вовек не забуду. Но если они не согласятся, тогда ты пришли мне кило масла. Ребята тут говорят, что если кто съест кило масла, то прохватит ужасный понос.

Привет отцу и всем знакомым.

Твой Войто».

В уборной стояла толпа. Рекруты пробыли в учебном центре уже несколько недель и многому научились. Прежде всего они узнали, что единственное спокойное место в казармах — это уборная. Здесь не надо было приветствовать господ начальников и можно уберечься от лишнего козырянья и шарканья. Поэтому стульчаки никогда не пустовали и у них выстраивалась огромная очередь. Можно было подумать, что весь учебный центр страдал от поноса. Если кто-то из преподавателей заглядывал в уборную, лица ожидающих очереди принимали мученическое выражение, а у «восседающих» глаза лезли «а лоб от натуги. Но как только «гроза» проносилась мимо, настроение менялось разительнейшим образом и громкие дебаты вновь продолжались с прежней силой.

Первое время они боялись допросов и суда, боялись, что их заставят платить за все, что они натворили, когда ехали в центр. Но ничего подобного не произошло. Очевидно, армия не имела возможности сажать в кутузку несколько сот рекрутов, а взять с них было нечего. С другой стороны, и добиться от них каких-либо показаний было весьма непросто, потому что рекрутская муштра с первых же дней выработала у них иммунитет против всякого ябедничества.

О событиях в большом мире они не знали ровным счетом ничего. Просматривать газету они не успевали, радио не было. Но все же до них дошли слухи, что Италия сдалась и объявила войну Германии.

— Ишь ты, каковы шарманщики! Пожалуй, и другие последуют их примеру.

— Италия может объявлять войну кому угодно — это не имеет никакого значения. После того что она даже с Грецией не справилась.

На этом обсуждение и кончилось, поскольку Италия была далеко и вообще их никогда особенно не интересовали «эти макаронники».

В последнее время сведения о положении в мире стал сообщать им рекрут Хейккиля, который, подолгу восседая на стульчаке, читал вслух газету. Он и дома, бывало, проводил вечера за газетами, и там он читал вслух, потому что отец плохо видел, а у матери не было времени. Войтто был, можно сказать, завсегдатаем, постоянным клиентом уборной, поскольку он оказался в непримиримых противоречиях с младшим сержантом Пуллиненом, да и с другими преподавателями, из-за своей вечной улыбки. Вот и теперь он сидел на крайнем стульчаке, развернув на коленях газету и поддерживая обеими руками два огромных булыжника, которые ему пришлось зашить себе в карманы по приказу младшего сержанта Пуллинена, после того как тот однажды увидел, что он держит руки в карманах.

— Гей, ребята, послушайте-ка, что я тут вам прочту интересное!

— Что, к черту, теперь может быть интересного? Русский Иван, конечно, опять занял несколько городов.

— Нет, тут совсем другое. Мы выигрываем войну. Это доказывается прямо-таки математически.

— Математически? Ух, е-мое… что еще за идиотство? — не выдержал кто-то.

— Ну, ладно, дай прочесть, так узнаешь, — раздался чей-то голос.

Хейккиля переложил поудобнее свои камни в карманах и покосился на дверь.

— Туч не видно, ребята?

Тучи — это были преподаватели, и так как они не показывались, Хейккиля начал читать газету внятно и с расстановкой, как Священное писание.

«Советская Россия будет воевать до тех пор, пока голод и истощение всех жизненных сил не достигнут таких размеров, когда даже феноменальное русское терпение не выдержит и лопнет. Этот час приближается с математической неизбежностью и со все возрастающей быстротой. Военный разгром Советской России будет тем сокрушительнее, чем дольше Красную Армию будут гнать в наступление».

Хейккиля оторвался от газеты и улыбнулся весело, как всегда. В уборной воцарилось молчание. Потом кто-то зло расхохотался, и опять все вдруг заговорили.

— И чего только не выдумают, дьявол их забери!

— Не говори, ребята, может, голод русских и в самом деле доконает?

— Тихо! Туча находит!

Все сразу смолкли.

Показавшийся в дверях дежурный унтер-офицер крикнул:

— Рота, в коридор строиться! Живо, живо, марш, марш!

Началась суматоха. Дверь вдруг стала тесной, потому что все разом хотели выйти через нее. Те, что занимали сидячие места, мигом повскакали. Кто был «занят делом» всерьез, оказался в незавидном положении. Хейккиля задержался дольше всех и прибежал в строй последним, потому что булыжники в карманах мешали ему. Когда он в конце концов приковылял, рота уже построилась. Даже командир роты стоял в строю. Очевидно, случилось что-то необыкновенное, и Хейккиля спешил изо всех оил, насколько камни ему позволяли.

Дежурный офицер нахмурился и окликнул Хейккиля:

— Рекрут, что у вас в карманах?

— Камни, господин лейтенант!

— Зачем?

— По приказу «Огромной радости», господин лейтенант! — воскликнул Хейккиля и только тут заметил, что назвал младшего сержанта Пуллинена прозвищем, которое сам же пустил в ход. И он поспешил исправиться:

— Я имел в виду младшего сержанта Пуллинена, господин лейтенант!

Дежурный офицер, стараясь не рассмеяться, сказал, глядя куда-то мимо Хейккиля:

— Выньте камни из карманов и станьте в строй.

Затем он обратился к выстроенным ротам:

— Если еще у кого-нибудь из рекрутов в карманах камни или что-нибудь подобное, карманы надо освободить. Сейчас прибывает начальник учебного центра майор Вуорела. Командиры взводов и отделений должны проследить, чтобы все было как положено. Вы знаете, чего майор требует.

Преподаватели стали проверять выправку рекрутов и выравнивать строй. Младший сержант Пуллинен налетел на Хейккиля и прошипел:

— Ах, так! Я, значит, «Огромная радость». Ну, погоди!.. Я тебя… после инспекции!.. Что ты улыбаешься? Ты у меня еще поплачешь. Кровавыми слезами обольешься…

— Так точно, господин младший сержант! — гаркнул Хейккиля, который тоже успел обучиться армейским манерам. — Поплачу после инспекции!

По ротам пронесся шепот, и равнение нарушилось, потому что внимание всех привлекли Хейккиля и Пуллинен. Дежурный офицер направился было к ним, но вдруг вытянулся в струнку и заорал:

— Роты, смирно! Равнение нале-во!

В коридоре показалась группа офицеров во главе с начальником учебного центра майором Вуорела. Это был высокий, прямой старик, худой и очень бледный. Однорукий, потому что был тяжело ранен во время наступления. Говорят, у него все тело в шрамах и легкие изрешечены, поэтому он дышит с присвистом. Вуорела мог бы демобилизоваться из армии когда угодно, но он об этом и слышать не хотел. Он даже добивался отправки на фронт. Но на фронт его все же не послали, а назначили начальником учебного центра. Майор считался специалистом в этом деле, но больше всего он обращал внимание на воинский дух и строжайшую дисциплину.

Впрочем, может быть, этого требовали сверху. Исходили из того убеждения, что рекрут, который дрожит перед своим командиром и готов со страху выполнить его малейшую волю, станет впоследствии образцовым солдатом. Конечно же, на деле все было куда сложнее. Рекруты трепетали даже перед капралами и курсантами унтер-офицерского училища, бросались по их приказу стремглав, не рассуждая, но это слепое повиновение отнюдь не становилось их второй натурой, эта покорность из-под палки была временной покорностью. Вместе с тем они привыкали ненавидеть армию, и прежде всего — всякое армейское начальство. «Вот только бы выйти отсюда, я этого гада придушу, ей-богу! Чтоб ему ни дна ни покрышки! Я с ним за все расквитаюсь!..»

Привыкнув исполнять бессмысленные требования, они также привыкали отлынивать при всяком удобном случае. Они умели скрываться и не попадаться начальству на глаза, чтобы избежать наряда, обходить начальника стороной, чтобы не приветствовать, они объедались табаком, чтобы заболеть и попасть в лазарет, они лихо врали даже полковнику медицинской службы, лишь бы получить освобождение от этой чертовой мельницы. Только об этом они и помышляли. Они готовы были обручиться со старухой, чтобы получить увольнение на несколько дней.

Но начальство все толковало по-своему. Чем больше отлынивали и сопротивлялись, тем строже становились требования. Майор Вуорела вовсе не был исключением. Как старый военный, он ни о чем ином и думать не мог. Майор сам был дисциплинированный солдат и от подчиненных требовал дисциплины. Вот и теперь, слушая рапорт дежурного офицера, майор осматривал его с головы до ног, придирчиво следя за тем, чтобы все было строго по форме. «Офицер обязан быть примером для своих подчиненных», — не уставал повторять Вуорела. Это его. любимое изречение лейтенант усвоил отлично, и майор не мог ни к чему придраться. Майор выслушал рапорт до конца, еще раз оценил выправку офицера, его воинский вид и руку, четко поднесенную к козырьку. Лишь после этого сказал веско:

— Благодарю вас! — и, обратившись к строю, прокричал, насколько позволяли ему израненные легкие: — Здравствуйте, молодцы!

Роты в ответ гаркнули так, что в окнах задребезжали стекла.

Майор просиял от удовольствия.

С годами это ужасное, исходящее из сотен глоток рыкание становилось для него все милее. Он считал, что в этом слитном звуке проявляется исполнительность, дисциплинированность и уважение к нему лично. Когда солдат кричал так, что шапка на голове поднималась, — это было для майора сладчайшей музыкой. Поэтому и сам он кричал во все горло. Это у него было уже настолько в крови, что кричал он и вне службы — дома, в магазине, даже в ресторане.

Ребята! — кричал майор дрожащим от волнения голосом. — Когда я услыхал ваше дружное приветствие, дух мой исполнился радости. Я всегда говорил, что солдат, который едва слышно бормочет — не солдат, а паразит. Он легко раскисает, вечно расхлябан, на него ни в чем нельзя положиться. Здесь среди вас таких нет. В вас есть то, чего родина требует от своих сынов. Я всегда говорил, что здоровый дух в здоровом теле — важнейшее свойство финского солдата. Вы здоровы телом и душой, а стало быть — достойны звания финского солдата. — Майору не хватило дыхания, и он сделал паузу. Отдышавшись немного, продолжал, теперь уже чуть тише, приберегая силы, чтобы довести речь до конца: — Ребята! Мы вместе с братьями по оружию нанесли не один сокрушительный удар нашему кровному врагу. Но враг еще не разбит окончательно. Время решительных боев и нашей победы уже близко. Тогда-то родине понадобитесь и вы. Вся страна смотрит на вас с верой и надеждой. В знак этого объявляю, что в воскресенье вы будете иметь честь принести воинскую присягу. И с того часа вы будете уже не рекрутами, и даже не простыми солдатами, а бесстрашными егерями — истребителями танков!

Последние слова майор прокричал точно в экстазе, после чего голос у него сорвался, и он прохрипел уже чуть слышно:

— Спокойной ночи, ребята!

В ответ ему гаркнули так дико, как будто небо рухнуло и разверзлась геенна огненная:

— Спокойной ночи, господин майор!

И в этом вопле была подлинная страсть и рвение, потому что присяги ждали, как истый верующий — воскресения. Присяга означала конец бессмысленного козыряния и муштры. Так они почему-то думали. После присяги им дадут увольнение. А главное, ты уже не рекрут, «салага безмозглая», а егерь — истребитель танков!

Радостное возбуждение овладело ими настолько, что они даже не пытались улизнуть из коридора, хотя и преподаватели находились здесь же. Кто-то разошелся:

— Эх, ребята, скоро мы вырвемся из чертовой псарни. Тогда я даже не плюну в эту сторону.

— Ты, слышь, не путай мясо с костью. Мы ведь еще не знаем, как и стрелять из противотанковых пушек.

— Долго ли научиться. Дернуть за шнур, и выстрелит. Но теперь, ребята, надо где-то раздобыть петлицы.

Младший сержант Пуллинен шнырял между группами рекрутов с видом сыщика, прижимая к груди два больших камня. Он заглядывал в казармы.

Наконец он крикнул:

— Рекрут Хейккиля, ко мне!

Названный не появлялся, да и все второе отделение стало потихоньку исчезать из виду. Младший сержант заорал так, что брызги изо рта полетели:

— Второе отделение второго взвода — в казарму!

Но тот, кого он искал, не слышал приказа. Он сидел в своем излюбленном месте — на стульчаке и читал только что полученное из дому письмо:

«Дорогой мой сын Войтто!

Уже давно мы получили твое письмо, но я все не могла ответить, потому что отец не велел. Сказал: не смей писать ни слова этому негоднику. Нынче малость отошел и разрешил: черкни ты ему пару строчек и все отпиши прямиком. Но тяжело мне это писать, сердце болит. Неужто это правда, что отец говорит, будто ты там в армии начал пить горькую и написал нам спьяну? Поскольку, дескать, таких чудес нагородил. Что даже обручиться готов с озорства. Да еще с этой Перттой Ринтала! Ты ведь знаешь, она какая. А теперь еще, говорят, должна родить ребенка неведомо от кого. Собирается родить, хоть и замужем не была. Когда я отцу это прочла, так он в ужас пришел и я сама готова была ревмя реветь. Что надо же было нам дожить до этого. Неужто, мол, это наш Войтто виноват в том, что с Перттой произошло. Мы-то с отцом всегда думали, что ты хороший мальчик, не чета другим, известным озорникам. А когда я прочла дальше, отец заругался так, как в жизни еще никогда не ругался. И право же, меня это тоже по сердцу полоснуло. Что ты уж готов даже обручиться с вертихвосткой из Котанмикко! Ну, слыханное ли дело? Ты пишешь, конечно, что это, дескать, понарошку. Но отец говорит, что у тебя подлость на уме. Где это видано, чтобы «гпонарошку» обручались? И ты-то ведь знаешь, что эта вертихвостка красится да белится и ездит в Тампере торговать собой. А теперь, говорят, что у нее нехорошая болезнь, потому что она, мол, там таскалась с этими германцами, они-то ее и наградили. И чтобы нам до этого еще дожить! Ты же казался таким хорошим мальчиком, не пил, не курил табаку, не ходил никуда. И вдруг такое. Отец тут рядом говорит мне, что в кого же этот Войтто пошел? Потому как в роду, мол, таких не бывало, чтобы, дескать, за глазами шуры-муры крутить со всякими шлюхами, да потом еще и обручаться с ними. И тут же отец еще велит приписать, что если все это разом не кончится, так он продаст последнюю корову и сам к тебе туда приедет, да и выпорет отеческой рукой, не поглядит, что ты солдат. Я, правда, все еще не хочу верить, что ты теперь стал такой. И если ты там в чужих людях оступился, то обещай мне, что больше никогда не будешь с пьяных глаз писать родителям этакие глупости. Или ты болен и писал в бреду? Я попрошу в аптеке порошков, если нужно, только сообщи. Но нам надо знать правду, если ты и впрямь связался с этими скверными женщинами. Отец тут подсказывает, что если так, то дитя возьмем к нам и вырастим, но только ни одна из этих вертихвосток чтоб к нам и на порог не ступала. Так что отпиши все сей же час без утайки. И перестань пить, будь человеком. Отец тут рядом говорит еще, что можешь послать своему Войтто немножко маслица, но не столько, чтобы повредило здоровью. И еще отец сказал, что он потеряет последнее зрение, если от тебя еще будут приходить такие письма. От таких вестей никому не поздоровится. Я тоже ночи не сплю, все думаю о тебе и сказать никому не могу, потому что стыдно.