Стальной шквал

Писала тебе твоя мама».

Хейккиля дочитал письмо. Но на этот раз ему не хотелось улыбаться. Капли пота выступили у него на носу. Он начал снова перечитывать письмо, но в дверях раздался знакомый голос:

— А рекрут Хейккиля знай себе посиживает!

Войтто хотел было вскочить, чтобы стать навытяжку, но вспомнил, что в этом обетованном месте приветствовать начальство не нужно, и буркнул:

— Сидит, конечно.

Пуллинен даже растерялся, столкнувшись с такой дерзостью, но потом все же нашелся:

— Рекрут Хейккиля, была команда собраться в казарме, а вы сидите тут. Что у вас, понос?

— У меня сифилис! — воскликнул Хейккиля и только тут сообразил, что оплошал. Прежде надо было пройти присягу. Если не допустят, можно остаться в рекрутах еще бог знает сколько. Поэтому он сказал:

— Брюхо схватило. Сейчас приду.

— Я жду, господин рекрут, — ехидно сощурился Пуллинен. — У меня есть отличные лекарства от брюха. Я вам их пропишу.

Хейккиля плотно сжал губы. Но когда цоканье подкованных каблуков Пуллинена донеслось уже из коридора, он проговорил, скрипнув зубами:

Вот погоди, принесу присягу… Я те тогда полечу и брюхо и рыло!

Тебе мы присягаем,

родимая земля.

Вовек да не коснется

насилие тебя.

Роты построились и отправились маршем за несколько километров, в ближний городок. Там в церкви они должны были приносить присягу. Первый раз они шли с оркестром. С ним и пелось бодрее. Рекруты драли глотки вовсю, ибо наступил день, который представлялся им во снах и наяву как избавление. День, когда они перестанут «козырять», получат свободные вечера и новое звание: егерь — истребитель танков. Все это поднимало дух. Никогда они еще не пели на марше с таким подъемом.

Тебя мы охраним,

всей кровью защитим…

Еще в школе они пели «Клятву», и сердце замирало в груди, готовое к самопожертвованию. Но теперь им виделась прежде всего конкретная личная выгода. С присягой для них начиналась новая жизнь. Собственно, она началась уже с самого утра. Преподаватели были исключительно сдержанны и корректны, чуть ли не любезны.

— Откозыряли, стало быть, и хватит. Кончилась наша муштра, — говорили рекруты. — Больше уж не будут нас целыми днями жучить. Теперь мы сами обучим хоть кого.

Они не знали, что майор Вуорела специально приказал, чтоб сегодня ничего не делалось «сверх программ».

— Надо, чтобы ребята запомнили этот день навсегда, как праздник, который бывает только раз в жизни.

Но рекруты этого не знали и по-своему истолковывали поведение преподавателей.

Уже несколько дней по ротам ходил слух, что на церемонию присяги приедет сам Марски[1].

— Да ну тебя к черту! Этому никто не поверит!

— Верь не верь, а приедет! Он был и в прошлый раз.

Ну, тогда мы влипли! Будут нас муштровать еще целый месяц, если не все пройдет гладко. Все волновались. Не столько даже из-за самого приезда Маннергейма, сколько из-за возможных последствий. «Если не все пройдет гладко…» Но с другой стороны, конечно, интересно было увидеть Главнокомандующего. Можно будет потом как-нибудь на побывке похвастать: «Сам Марски принимал парад!»

Вскоре, однако, их внимание перенеслось на другой объект. Вот показался городок, и они увидели двух женщин. Женщины стояли у дороги и махали платочками.

— Эх, милашки, — шепнул кто-то. — Подумайте, ребята, насчет вечера… Ням, ням!.. Попытайтесь только вообразить, что тут вечером будет!

— По крайней мере, с этим-то делом ничего не выйдет. Нешто не видишь, они машут не нам.

— Тихо! Кто разговаривает в строю!

Рты закрылись, но закрывать глаза приказа не было. И они видели все новых женщин, пожирали их глазами и стонали оттого, что вечер был еще так далеко. Всего лишь несколько недель они пробыли в армии, но казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как они видели женщину в последний раз.

Командование опять допустило ошибку, назначив присягу на дневное время. Надо было устраивать эту церемонию ночью или проводить ее в казармах. Потому что, когда роты втиснулись в маленькую душную церковь, рекруты, во всяком случае большая их часть, уже мечтали о вечере. Конечно, они все по команде подняли вверх два пальца и пробормотали текст присяги, но мысли этих «здоровых духом и телом» молодых людей были заняты совсем другим.

Вся процедура воспринималась с оттенком иронии, потому что рекруты были настолько измучены, что ради одного лишь свободного вечера готовы были поклясться в чем угодно.

Как бы то ни было, присягу принесли и строевым маршем отправились обратно в казармы. Только теперь они словно проснулись.

— Черт побери, ребята, ведь мы уже не рекруты, а егери — истребители танков.

— Заткнись! Парад принимают!

— А Марски там?

— Шепот побежал по рядам к голове колонны, и вскоре оттуда вернулся ответ.

Ничего подобного. Один «Здоровый дух в здоровом теле». — Так они прозвали майора Вуорела.

— Е-моё, как же он успел?

— Смирно! Равнение направо!

Торжественная минута! Сотни повернутых голов, вытаращенных глаз, звуки марша и ритмичный топот множества ног. Молодые егери — представители славнейшего рода войск финской армии — надежда и оплот родины, они готовы в любое мгновение пожертвовать всем для блага отчизны. На длинной шее майора Вуорела заходил кадык, дрогнули уголки рта, глаза заблестели от навернувшихся слез.

— Песню! — воскликнул командовавший парадом капитан, когда последняя рота продефилировала мимо майора и звуки оркестра стихли. Капитан тоже был в приподнятом настроении и, конечно, ожидал услышать что-нибудь соответствующее моменту. Но в конце колонны затянули вдруг нечто совсем иное:

Вот стоит красотка из Коухнамяки.

Поглядите-ка, ребята, на нее.

Самые отчаянные забияки

падали сраженные у ног ее…

Капитан махал руками, как ветряная мельница, кричал, надрывался, чтобы прекратить эту, неподобающую торжественному случаю песню. Но на него не обращали внимания. Правда, первая рота, которая видела и слышала его, сначала было притихла. Но задние пели, все больше входя в раж.

И если кто-то хочет заработать крест, пусть он сорвать попробует розу здешних мест.

* * *

Вечером коридоры казармы гудели от пустоты. Только дневальные с кислым видом сидели за своими столиками. Зато на дороге, которая вела в городок, звенели радостные голоса.

— Господи боже ты мой, мальчики! Как из тюрьмы вырвалась! Куда подадимся?

— Сперва надо чего-нибудь пропустить для храбрости, а потом поискать хорошеньких девочек! Небо заволокли тучи, и царила почти полная тьма. Навстречу шел кто-то. Новоиспеченные егери отдали ему честь. На всякий случай. Не зря им вдалбливали, что если кто попадется за несоблюдение устава — сразу лишится увольнительной. Встречный прыснул со смеху, и кто-то, разминувшийся с ним поближе, воскликнул:

— О, господи! Да это же штатский!

— Что? Набьем ему морду, чтоб больше не попадался.

Но штатский исчез в темноте, а на обочине дороги замаячила еще какая-то фигура.

— А как быть вон с тем?

— Посмотрим поближе. Если опять штатский…

Парень двинулся к человеческой тени, но вдруг отскочил и вытянулся в струнку.

— Господин младший сержант! Рекрут Нум… Виноват, егерь Нум…

— Что вы мямлите! Почему не приветствуете по уставу? Думаете, раз прошли присягу, то теперь можно ходить как мокрая курица?

— Не заметил, господин…

— Не перебивать, когда говорит ваш командир! Ложись!

Мимо шел кто-то не спеша, и младший сержант взорвался:

— Стой! Кто такой? Ко мне, шагом марш!

Прохожий вернулся, младший сержант подскочил к нему, стараясь разглядеть поближе. И тут же, отпрянув, взял под козырек.

— Господин майор, докладывает младший сержант Пуллинен…

— Благодарю. Что это значит, младший сержант? Что здесь происходит?

— Господин майор, этот рекрут… виноват, егерь — не приветствовал меня!

— А вы, младший сержант, меня приветствовали?

— Не разглядел, господин майор!

Майор повернулся к егерю, который выпрямился как спица.

— Почему вы, егерь, не приветствовали младшего сержанта?

Не видел, господин майор!

— Ясно. Выглядите вы молодцом, по-военному. Но помните, вы всегда должны действовать по уставу, как солдату положено. Можете идти.

— Слушаюсь, господин майор!

Парень исчез в темноте так внезапно, как только финский солдат может скрыться с глаз своего командира. Майор обратился к младшему сержанту:

— А теперь поговорим с вами, младший сержант, так сказать, неофициально. Вы у нас один из лучших преподавателей. Но по праву старшего я хотел бы дать вам дружеский совет. Не возмущайте в солдате чувство справедливости. Вот и этот бравый егерь наверняка обижен, потому что вы ранили его чувство справедливости. Он вас не видел, а вы его наказали. И он этого не поймет. Потому что финн по натуре своей готов подчиниться лишь таким приказам, которые ему понятны и справедливы. Например, вы могли бы наказать этого егеря за то, что у него головной убор был сдвинут набекрень — не по форме, не по уставу. Это бы он понял. И завтра бы он подошел к вам без обиды, по-военному, головной убор прямо, как положено по форме. Ибо справедливое наказание всегда идет на пользу и приносит свои плоды. Нынче нам совершенно необходимо проявлять особую психологическую чуткость, чтобы не испортить нашим парням праздник. Их, приняли в солдатскую семью, этим они законно горды и счастливы. Я не считаю, что они могут ходить как «мокрые куры», как вы выразились, потому что дисциплина не терпит штатской распущенности, а в такой день — тем более. Но надо смотреть, чтобы не перегибать палку. Ну, продолжайте, младший сержант Пуллинен. Доброй ночи!

— Доброй ночи, господин майор! — хрипло ответил младший сержант и, отойдя, сел у обочины. Ноги его дрожали. Он был так напуган, что все еще не мог понять существа наставлений майора.

Правда, младший сержант Пуллинен никогда не отличался сообразительностью. Народную-то школу кончил с грехом пополам. Но ведь от воспитателя рекрутов большого ума и не требовалось. Лишь бы знал устав, умел требовать с подчиненных дисциплину, а главное — умел бы кричать. И уж чего-чего, а на это Пуллинен был мастер. К этому у него был природный талант. Поэтому его как «прирожденного военного» послали в унтер-офицерское училище. Там с его данными выдвинуться было нетрудно — только не жалеть глотки да уметь угодить начальству. Пуллинен обладал и этим даром, так что военная карьера открылась перед ним. Не то чтоб он мог подняться высоко. У него не было образования. Но ведь он и метил пока только на сержантскую нашивку.

Пуллинен закурил, сделал несколько глубоких затяжек, и дрожь стала проходить. Вдруг его точно пружиной подбросило. По дороге опять приближалась группа солдат, и там ему послышался знакомый голос, от которого даже кровь заструилась быстрее по жилам.

* * *

Четверо свежеиспеченных егерей шли в ряд, невольно шагая в ногу. Они, конечно, не думали о подстерегавшей их опасности, хотя им не следовало забывать о ней. Им больше всех доставалось от младшего сержанта Пуллинена. А общие страдания объединяют. К тому же все они были земляки — из-под Тампере, — что тоже сближало их. Шли они без определенной цели, так как денег у них не было, а девушки их не интересовали, потому что у каждого была своя, там, в родных местах. Кроме Хейккиля, который вообще женским полом не интересовался, вопреки тому, что подумали о нем отец с матерью. В карманах Хейккиля сейчас не было камней, так что руки его были засунуты туда по локоть. Он передавал товарищам дошедшие до него худые вести:

— Еще говорят, что самая муштра только с завтрашнего дня и начнется! — и, толкнув в бок шедшего рядом долговязого своего товарища, Хейккиля со смехом добавил: — Придется тебе, Пентти, еще много спичек хоронить.

Пентти Хейно с легкой руки Пуллинена был прозван в роте «попом». Этот бледный, темноволосый, задумчивый парень немного напоминал полкового священника. Для прозвища большего и не требовалось. А коль скоро прозвище дано, Хейно стал «входить в роль». Он «служил панихиды» по найденным в коридоре казармы спичкам и прочему сору: «Из праха коридорного ты поднята и прахом станешь!» Хейно вечно был голоден и в столовой непременно старался сунуть в карман лишний сухарь, чтобы потом съесть, улучив удобный момент. Он и сейчас жевал кусок сухого хрустящего хлеба, отчего ответ прозвучал немного шепеляво.

— Не… я больше не штану… бойше я не вымешу… — Он проглотил и, откусив новый кусок, продолжал: — Я дал пришягу, так как я думал, что эта адская муштра кончится. Но ешли нет — так я никакой пришяги не давал… — Сухарь хрустел у него в зубах. — Это уж я вам говорю, точно! Я уйду домой. Рюкзак на плечи — и айда.

Хейно сделал роковую ошибку, обручившись перед уходом в армию. Таким образом он лишился возможности получить отпуск для обручения.

Поэтому он написал невесте письмо:

«Положение такое, что нам надо жениться. Организуй соглашение, я подпишу все, что от меня требуется. А если твой отец заартачится, скажи, что ждешь ребенка, и тогда он, конечно, согласится…»

Хейно уже не впервые грозился убежать, так» что всерьез этого не приняли. Остановились закурить. Хейккиля тоже попробовал затянуться, хотя раньше никогда не курил.

— На, прикури, Яска, и ты, — подбивал он рослого парня, который искоса поглядывал на него. — Все равно спортом тебе больше не заниматься.

— Нет, знаешь, не могу, — отвечал тот нерешительно и с горечью добавил: —А что касается спорта, то я им сыт по горло.

Яакко Ниеминен был из них, пожалуй, больше всех расстроен. Действительно, он много занимался боксом и даже добился результатов: стал чемпионом района в юношеском разряде. Теперь же спортивное будущее для него закрылось. О тренировках не могло быть и речи. Так что взятые с собой тренировочные перчатки пылились на складе. Другого «спорта» здесь было предостаточно, об этом заботились преподаватели, особенно младшей сержант Пуллинен. Его просто бесило, что этот широкоплечий рекрут совсем его не боялся. Это было неслыханно. И вот Ниеминен каждый вечер находил свою постель сброшенной на пол и тумбочку опрокинутой и должен был тратить время на то, чтобы привести все в порядок. Винтовку ему приходилось чистить чуть ли не каждый вечер и петь при этом, по приказу разумеется:

«Есть у парня две подружки, две милашки-хохотушки, и не знает он, ей-ей, кто из двух ему милей…»

Пуллинен как-то прослышал, что Ниеминен несколько месяцев тому назад женился и что его жена Кертту уже ждала ребенка. Эту-то тему младший сержант и начал смаковать на все лады.

— Ниеминен, винтовку чистить — марш, марш! Ну, а теперь расскажите нам, как вы горячо любите вашу Кертту и как это вы успели сделать ей пузо.