Стальной шквал

Стальной шквал

Книга Т. Хуусконена занимает особое место в ряду произведений о войне.

Она повествует об одном из наименее освещенных в советской литературе периодов Великой Отечественной войны — разгроме финской армии и выходе Финляндии из войны.

Путь героев романа — тяжкий путь, он — в гуще боев, среди смертей, в отчаянном сопротивлении стальному шквалу наступающей Советской Армии.

Так это описано в книге, так было и в жизни. Раскрывая военные судьбы своих героев, писатель внимательно прослеживает изменения, которые происходили в настроениях и умах финских солдат. Осознание бессмысленности войны, в которую они были брошены по воле правителей буржуазной. Финляндии, происходило постепенно, но бесповоротно.

Роман написан жесткой и мужественной рукой человека, который сам прошел нелегкий путь переоценки своих взглядов и не склонен уходить от жестокой правды войны или изображать ее облегченно.

Издательство «Современник» делает доброе дело, знакомя широкого читателя с этим талантливым произведением, переведенным на русский язык Владимиром Богачевым.

Константин Симонов

На станции собирался народ, хотя до прихода почтового поезда времени оставалось еще порядочно. Отъезжающих было немного, большинство же, по обыкновению, пришли просто «проводить поезд». У газетного киоска топтались несколько парнишек и девушек лет по пятнадцати. Из будки дрезины шел табачный дым и слышались пререкания, бранные слова, шлепанье игральных карт. Под откосов парень сжимал в объятиях девушку. Позади уборной несколько парней пили водку прямо из бутылки.

— Все, ребята, последние капельки. Кто пойдет за другой поллитровкой?

— У нее больше нет.

— Врет! Знаю я эту проклятую спекулянтку. Цену набивает.

Продавщица газетного киоска открыла свою торговлю. Покупателей было мало, хотя газеты, выставленные на витрине, кричали аршинными заголовками:

«Большевики на Днепре»,

«Кубань эвакуируется»,

«Тревожные вести с восточного фронта».

День выдался солнечный и теплый, хотя осень уже вступила в свои права. На озере близ станции слышался плеск весел. И разговор доносился очень явственно. Кто-то говорил:

— Нет, нет, ты не думай, что русский Иван оставит нас в покое. Он просто покуда не спешил с нами, потому что войска ему нужны на других фронтах. Но если уж он попрет, тогда пиши пропало. Мы-то знаем, видали.

На прибрежных камнях сидели несколько мужчин. Бутылка ходила по кругу, пили по глотку и покрякивали. Один из компании был в военной форме со знаками младшего сержанта. Он хлебнул немножко, сплюнул и стал закуривать. Потом продолжил:

— И еще запомните: не лезьте вперед! Никогда не надо быть первыми. Но и последними — тоже нехорошо. На последнем начальство душу отводит. А первеньких — примерненьких — товарищи не любят.

Его внимательно слушали. У всех были рюкзаки за плечами и на поясах болтались финские ножи в ножнах. Из-за поворота послышался шум приближающегося поезда, и младший сержант прервал свои наставления.

— Вот и поезд идет, — сказал он и стал прощаться. — Ну, пока, ребята. Помните, что я вам сказал. Может, и встретимся еще. Буду рад.

Они крепко пожали ему руку и побежали на перрон, где дежурный по станции уже кричал, красный от натуги:

— Отойдите подальше, прошу вас! Разойдитесь! Прибывает воинский эшелон, полный буйных сумасшедших?

У ближнего перехода стоял тучный человек — начальник местного шюцкора. Когда поезд приблизился, он взял под козырек, приветствуя «надежду нации». И тут из окна вагона вылетела пустая водочная бутылка, сверкнула на солнце точно ракета, врезалась в огромное брюхо шюцкоровца и, отскочив, со звоном покатилась по платформе. Бедный толстяк лишь охнул и бросился наутек. Вдогонку ему, падая и с грохотом разбиваясь, полетели пустые бутылки, сопровождаемые злорадным хохотом.

Поезд свернул на запасной путь и остановился.

— Тысяча дьяволов, ребята, оттуда, наверно, звонили, что мы едем. На станции — ни живой души.

— Вот там, подальше есть народ. Эй, парни, чего вы боитесь? Идите сюда, почешем языки!

Кто-то отважился подойти.

— Куда, ребята, вас везут?

— В Коухнамяки.

— А что это за часть?

— Противотанковая.

— Ха-ха… Ну, счастливого пути. Место это хреновое.

Но там вас научат. Узнаете, почем фунт лиха.

— А ты, дядя, выражайся поаккуратнее, а не то…

— Подошли те, что сидели на берегу. У вас место есть, ребята?

— Место найдется, если есть водка.

— Водка-то есть, но не для таких нахалов.

— Ха! Ты что, пришел сюда важничать?

— Да ну, черт побери, не лезьте же сразу в бутылку! — крикнул кто-то из вагона. — Мы же одна бражка.

— Эти, что ли, нам ровня? Да таких ни за что не возьмут в противотанковую артиллерию. Им только в пехоте топать.

— Чего? Мы едем в Коухнамяки.

— Да брось! Чего же ты сразу не сказал. Ну, лезьте к нам, ребята!

Парней втащили в вагон. К станции подкатил почтовый поезд. На его пассажиров посыпались самые ужасные ругательства. Ну конечно же, эти новобранцы, будущие воины финской армии, ставили себя не в пример выше каких-то штатских, которые и на людей-то не были похожи. Впрочем, столь же презренными были для них и новобранцы, ехавшие в первых вагонах. Ведь их взяли в пехоту. А что такое солдат пехоты по сравнению с истребителем танков!

Почтовый простоял положенное время и ушел.

Вскоре из первого вагона раздалась команда офицера, сопровождающего эшелон:

— По вагонам! Поезд отправляется!

Возле одного вагона стояли двое обнявшись. Девушка прижалась лицом к груди парня и плакала. Он осторожно гладил ее волосы и тихонько шептал что-то. Но даже это трогательное прощание не смягчило души остальных: парочку стали осыпать насмешками. Наконец кто-то нашел над чем еще позубоскалить.

— Смотрите, ребята, да она же с пузом! Ну и жох парень, успел-таки!

— Что, этот? Да куда ему!.. Тут наверняка кто-то другой поработал.

Те двое стояли обнявшись и как будто нечего не слышали. А если и слышали, то виду не подавали.

— В самый последний момент, когда поезд уже тронулся и стал набирать скорость, они поцеловались, и парень, догнав свой вагон, ловко вскочил в него, ухватившись за чьи-то дружески протянутые руки. Он стоял в дверях и махал, пока станция не скрылась из виду. Потом он вдруг круто повернулся.

— Да-а, ну, так что тут было сказано?

Он обвел всех тяжелым, грозным взглядом и остановился на тех, кто особенно изощрялся в остротах. И тут началось! Первый зубоскал полетел от его кулака в угол, да там достался лежать, схватившись за челюсть. Следующим ударом он и второго отправил туда же. Затем и третий полетел в ту же кучу. Bce отшатнулись от сердитого парня, так что около него образовался круг. Он стоял в боксерской позе, готовый ответить на любой выпад, но так как охотников помериться с ним силами больше не было, парень сел на нары и погрузился в свои мрачные мысли.

Из других вагонов неслись пьяные крики. На каком- то полустанке пустая бутылка влетела в окно будки стрелочника. Кто-то увесистым булыжником разбил фонарь стрелки. Начальник станции кричал в телефон, предупреждая всех по линии:

— …едет целый эшелон буйных сумасшедших!

Финская армия получала пополнение!

* * *

— Так-так. Вот вы, стало быть, и приехали, голубчики! Я оч-чень рад сообщить вам, хулиганы, что вы будете отвечать за все, что вы там натворили, за все, что вы там разбили или покорежили. Понятно?

Молчание. В темноте только слышно беспокойное дыхание, шарканье ног, почесывание — присутствие большой и разношерстной человеческой массы. Перед этой толпой стоял кто-то, который кричал, сыпал ругательства и угрозы. Эшелон прибыл к месту назначения. Выгрузившись из вагонов, все молча ждали, что с ними будет. А темнота орала на них:

— Вы все еще пьяны как свиньи! И из такого дерьма мы должны испечь для финской армии егерей — истребителей танков! Возможно, кто-нибудь скажет, что из дерьма ничего не испечешь. Но я уверяю, пьяные свиньи, что мы вас еще сделаем людьми. Конечно, нам будет нелегко. Но уж вам-то будет гораздо тяжелее, смею вас в этом заверить. И это нам доставит огромную радость.

Темнота замолчала. Слышно было только шарканье ног. Потом тот же голос начал снова:

— Ну-с, так вот. Сейчас вы мне доложите, кто бросил этот вонючий кулек в лицо некоей лотты, при выезде из Рийхимяки? Кто на станции близ Тампере швырнул пустой бутылкой в начальника местного шюцкора? Кто бил окна в будках стрелочников, кто выкрикивал непристойности? А главное, кто кричал, что наш генерал Паяри послал на убой больше половины своих солдат? Вы меня поняли?

Молчание.

— Так, та-ак. Начинается упрямство. Но я с величайшим удовольствием вам заявляю, что за неделю вы отучитесь от упрямства и будете готовы выдать даже родную мамочку, если начальство потребует.

— Кто это там глотку дерет? — спросили из задних рядов.

— Какой-то младший сержант, — шепотом ответили передние.

— О господи!.. Нет ли у кого пустой бутылки?

— Разговорчики отставить! — рявкнул тот же голос из темноты. — Здесь говорю я. И я с огромной радостью вам заявляю, что скоро вы узнаете дисциплину, будете не рассуждая делать, что вам укажут. Потому что солдату рассуждать не положено. Ясно?.. Кто там смеялся? Выйти из строя, подойти ко мне — шагом марш!

Никто не шелохнулся. В тихом вечернем воздухе пахло спиртным перегаром и потом… У некоторых хмель только начал проходить, у других наступало самое похмелье. Призыв в армию — такое дело, надо же было его как-то отметить. Некоторые гуляли не одну неделю перед отправкой. Другие — только в дороге. Выпили и те, кто прежде даже и не нюхал спиртного. А теперь, видать, пойдут, от этого большие неприятности, ежели верить этому горлодеру — младшему сержанту. А как не верить? Конечно же, все они слыхали, в какой котел попадает новобранец в армии.

По-видимому, младший, сержант уже поистощил свой запал, так как не стал больше доискиваться, а построил отряд в колонну по четыре и проревел:

— Вперед шаго-ом марш!

И потом еще крикнул, когда они зашагали:

— Разговорчики отставить! Ясно?

Топот бесчисленного множества ног. Разношерстное сборище незнакомых и чужих друг другу людей двигалось следом за младшим сержантом, который маячил впереди едва заметной тенью, но которого все уже немного побаивались.

Время от времени раздавался его резкий, словно лающий голос:

— Левой!.. Левой!.. Левой!., три, четыре, левой!..

Кое-кто из самых робких пытался шагать в лад с его командой, но подавляющее большинство плелось как придется. Все равно ведь темно — не видно, да к тому же младший сержант многих раздражал, вызывая невольное сопротивление.

— Чертов горлодер, он еще свое получит!

В казармах им выдали военное обмундирование. Свое гражданское они сложили в мешки. Потом каждому объявили номер роты и взвода — и они стали настоящими новобранцами. Вид у всех был довольно чудной. Какой-то долговязый парень получил короткие, едва за колени, штаны. И рукава мундира были ему по локоть. Зато у малорослых — все вышло наоборот. Ну, да что ж, ведь недаром говорится: глуп как рекрут. Стало быть, и одели их соответственно.

— Интернациональная армия, — расхохотался шустрый толстячок, глядя на примерявших обмундирование товарищей.

У многих были разные штаны и мундиры — не только финские, но и немецкие и английские. Потом он стал примерять то, что выдали ему, и, дойдя до головного убора, воскликнул:

— Однако картуз и кокарда — свои родные, финские.

А ведь головной убор — это главное.

— Что тут за балаган? Как звать?

Парень сразу осекся, потому что голос был знаком. Конечно же, это тот, что давеча в темноте глотку драл.

Но в следующий миг улыбка снова расплылась по лицу парня.

— Да просто Войтто меня кличут!

— Что-о? Что вы поясничаете? Я спросил, как ваша фамилия, рекрут.

Младший сержант сверлил новобранца глазами. У него был странный въедливый взгляд, глаза навыкате, как у совы, большой горбатый нос и сухие, тонкие губы. Сам он был довольно тщедушный, но злой как черт. Лишь очень мирный по натуре человек мог выдержать его взгляд спокойно, не рассердившись Или не рассмеявшись. А этот новобранец улыбнулся. Улыбнулся так широко и добродушно, как будто после долгой разлуки встретил старого доброго знакомого.

— Полностью Войтто Вилхо Хейккиля, — сказал он и, видимо, хотел еще что-то добавить, как вдруг младший сержант взвизгнул:

— Что вы улыбаетесь?

— Да вот насчет этой хламиды… — Рекрут Хейккиля взглянул на свою одежду и улыбнулся еще шире. — Я подумал, что в этаком наряде не больно перед девушками пофорсишь.

Младший сержант со свистом втянул в себя воздух. Тонкие губы извивались и так и этак, прежде чем выпустили наружу слова:

— Какая рота, рекрут Хейккиля?

— Во вторую, говорят, зачислили.

— Взвод?

— И взвод, говорят, второй…

Младшего сержанта это словно обрадовало.

— Ах, во второ-ой! — воскликнул он, потирая руки. — Рекрут Хейккиля, я чрезвычайно рад сообщить вам, что я помощник командира взвода. Понимает ли рекрут, что это значит? Это значит, что ваша улыбочка скоро исчезнет как прошлогодний снег.

Младший сержант захлопнул свой рот, чмокнув при этом, словно людоед, готовящийся съесть Хейккиля с потрохами. Затем он повернулся на каблуках и скомандовал:

— Второй взвод второй роты за мной, шагом марш! Казарма номер два представляла собой длинное узкое помещение, по обеим сторонам которого вдоль стен выстроились двухэтажные койки, а между ними — тумбочки, тоже двухэтажные. У единственного большого окна стоял длинный стол. Опершись на этот стол, младший сержант встретил столпившийся в дверях взвод. Затем он с шумом втянул воздух.

— Моя фамилия Пуллинен. Звание вы видите по знакам различия на петлицах. А характер мой вы скоро узнаете. Рекрут Хейккиля!

— Я тут.

Рекрут шагнул вперед, улыбаясь так, точно пришел за наградой. Младший сержант прищурил глаз и хмыкнул.