Здесь так забавно…

— Движения куда?

БГ: — Выше. Выше и вперед. Нет, вектор указать невозможно. В сторону непознанного.

ДВИГАТЬСЯ ДАЛЬШЕ

Двигаться дальше, двигаться дальше — Как страшно двигаться дальше… Выстроил дом, в доме становится тесно. На улице мокрый снег, Ветер и луна, цветы абрикоса — Какая терпкая сладость. Ветер и луна — все время одно и то же Хочется сделать шаг… Рожденные в травах, убитые мечом, Мы думаем, это важно. А кто-то смеется, глядя с той стороны, — Да, это Мастер Иллюзий. Простые слова, их странные связи — Какой безотказный метод. И я пишу песни — все время одни и те же — Хочется сделать шаг…

БГ: — Некоторые люди перестали понимать, зачем живут. Работа для них — не веселие духа, а нудная необходимость. По-моему, перестройка — шанс, данный всем нам, шанс попытаться вспомнить, что такое настоящая работа. Это происходит сегодня, сейчас! И потому, если б даже чудесная машина времени существовала, я предпочел бы остаться здесь. Ведь у нас столько работы!

* * *

Иногда это странно, иногда это больше, чем я. Едва ли я смогу сказать, Как это заставляет меня, просит меня Двигаться дальше, двигаться дальше — Как страшно двигаться дальше… Но я еще помню это место, Когда здесь не было людно. Я оставляю эти цветы для тех, кто появится после. Дай Бог вам покоя, пока вам не хочется Сделать шаг…

ИГРА НАВЕРНЯКА

Мы до сих пор поем, хотя я не уверен, Хочу ли я что-то сказать. Но из моря информации, в котором мы тонем, Единственный выход — это саморазрушенье. Мы до сих пор поем, но нам уже недолго ждать. Мы стали респектабельны, мы стали большими, Мы приняты в приличных домах. Я больше не пишу сомнительных текстов, Чтобы вызвать смятенье в умах. Мы взяты в телевизор, мы — пристойная вещь, Нас можно ставить там, Нас можно ставить здесь; Но… в игре наверняка что-то не так… Сидя на красивом холме, Видишь ли ты то, что видно мне? — В игре наверняка что-то не так… Мои друзья опять ждут хода на клетку, Где нас ждет мат, Но я не понимаю, как я стал ограничен Движеньем «вперед-назад». Приятно двигать нами, как на доске, Поставить нас в ряд и забить заряд, Но едва ли наша цель — Оставить след на вашем песке. Сидя на красивом холме, Видишь ли ты то, что видно мне? — В игре наверняка что-то не так…

БГ: — В 1989 году, подобно Колумбу, я открыл для себя Америку, да и вообще — Запад. Был в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Монреале, Лондоне. С Дейвом Стюартом, моим другом, продюсером и музыкантами его группы «Юритмикс» записали пластинку. Закончены съемки полнометражного документального фильма, который ставил режиссер из Голливуда Майкл Аптед.

Раньше жил, все время оглядываясь через плечо, а теперь понял, что вовсе не нужно этого делать и что у меня есть чувство собственного достоинства.

…Теперь я знаю, кто я такой, и надо только применить это знание на практике жить и петь, не боясь ничего.

RADIO SILENCE

It suddenly feels like a new year Like I’m a million miles away from here I can see some kind of light here Although I won’t name it I want to talk about moonlight I want to talk about the wild child, you know That real wild one, dancing alone In the middle of the whirlpool Spinning tales about silence About radio silence About some kind of asylum In the middle of an empty field full of danger It’s strangle I don’t feel like I’m a stranger I feel like I belong here I feel like I’ve been waiting for a long time And now I can tell you some stories Stories about the madmen Stories about the dream-child You know, that real wild one Who dances alone In the middle of the whirlpool And I can tell you about silence About radio silence About some kind of asylum In the middle of an empty field full of danger If you want it

РАДИО ТИШИНА

Вдруг показалось, будто сейчас Новый год, И я — за миллионы лет отсюда. Я вижу какой-то свет, названья которому нет. Хочу поговорить о лунном свете, Поговорить о необузданном ребенке, О совсем непослушном и диком, Что танцует одиноко посредине водопада. Он сочиняет небылицы о тишине — О радио тишине. О тихом убежище, так нужном мне, Посреди пустого поля, опасного, как на войне. Странно не чувствовать себя странником и чужакам. Мне кажется, именно здесь мой дом, Кажется, что мне пришлось долго ждать, Но теперь мне есть, о чем тебе рассказать. Рассказать о сумасшедшем, Рассказать о романтическом ребенке, Необузданном и диком, Что танцует одиноко посредине водопада. Я поведаю тебе о тишине — О радио тишине. О тихом убежище, так нужном мне, Посреди пустого поля, опасного, как на войне. Если ты хочешь этого.

Гребенщиков — человек, в котором глубоко укоренились и совершенно органично сосуществуют две культуры. Трудно разграничить, что в его творчестве идет от традиций русского романса Вертинского и Окуджавы, а что — от кельтских мелодий и стихов Джима Моррисона. Борис как-то признался, что иногда строчки новых песен рождаются у него на английском, а затем уже он переводит их на русский… Такой вот почти набоковский синдром. Так что сочинение английских текстов для пластинки вершилось самым естественным образом.

Артем Троицкий

WINTER

Now that the summer is gone Snow's on the ground I sought and I found I know what I found is true But the bitter gray sky Fades into silence Only the fire is left And some say it’s not enough To carry us through Day of apple bloom white Silver and steel Tales of webs Spun around a careless heart I dream of the snow-white seagulls Crying to show me the way But I will stay here with you And nothing will ever come To tear us apart Look into my eyes sister No harm will come to you Look into my eyes sister No harm will come to you

ЗИМА

Теперь, когда кончилось лето, И снег на земле лежит, Я нашел, что искал, и это Сомнению не подлежит. Но хмурое серое небо сливается с тишиной, И нам лишь огонь остается, Но этого слишком мало, Чтоб выжить, оставшись собой. Дни, словно яблони в белом цвету, Серебряно-стальные, Будто ажурные сказки Для беспечного сердца. Мне чудятся белые чайки, зовущие нас в дорогу, Но здесь я останусь с тобою, И никакая сила Не сможет нас разлучить. Взгляни мне в глаза, сестра, Я буду защитой твоей от зла. Взгляни же в мои глаза, Я буду защитой от зла.

Для многих молодых русских термин «рок-н-ролл» означает нечто волшебное и святое, нечто вроде религии. Это — музыка, которая изменяет чью-то жизнь, а чью-то — спасает.

К тому же, до недавнего времени рок-н-ролл в России воплощал в себе протест. Многие годы он оставался подпольным движением, которому опасно было заявлять о себе в открытую. Я припоминаю своего советского друга, который, стремясь получить разрешение на исполнение песни — «Beatles» — «Норвежский лес» перед своими однокашниками, нагло заявил своему учителю, что это старая песня британских шахтеров.

Борису Гребенщикову также приходилось идти на подобные хитрости, чтобы удовлетворить свою страсть к рок-н-роллу — завоевать на него право, играть его и сочинять самому. Для него рок-н-ролл был и до сих пор остается чудом, видом музыки, хранящим в себе мистическую силу.

В этом контексте «Радио Тишина» также является чудом. Это — победа над долговременной практикой репрессивных сил и над уже давно противостоящими друг другу политическими системами. Он как бы заново возвращает нас к тому, что сделало рок-н-ролл таким важным событием в нашей жизни, только теперь — исторически — через мироощущение русского поэта-исполнителя, который здесь отнюдь не чужой, а один из нас. Тот, кому пришлось ждать так долго, сможет теперь рассказать нам о том, что его волнует.

Джим Бессман, американский музыкальный критик

Я был ошеломлен, познакомившись с песнями Бориса, поскольку неожиданно услышал в них интонации старой английской народной музыки, о которых уже двадцать лет как забыл. С подачи Бориса я стал ходить в фольклорные клубы и обнаружил там массу интересного… Фактически он вернул мне мои собственные корни.

Дейв Стюарт

FIELDS OF MY LOVE

Hello sweet victory So nice meeting you here Mmm, mmm So strange when you think about it I never did anything out of my way I just strayed… Out in the field of my love… Well met and thank you I’m glad you taught me so well It was fun being around for a while So sad you have to stay here Or, can you spread out your wings                          and fly with me… Out in the field of my love…

ПОЛЯ МОЕЙ ЛЮБВИ

Здравствуй, долгожданная Победа! Так приятно встретить тебя здесь. Все это так странно, если вдуматься, Я ведь просто шел своим путем, Я ведь просто странствовал Над полями моей любви… Привет тебе и спасибо, Спасибо за хороший урок, За то, что я был здесь, хотя и недолго. Мне жаль, что ты остаешься — Расправь свои крылья, летим со мной Над полями моей любви…

БГ: — К сожалению, десятилетиями у нас неоправданно смотрели на западный рок, как на пример для подражания. А у нас, мол, все примитивно. Негативную роль в этом сыграли и существовавшие у нас в стране заслоны на пути развития советской рок-музыки. Дело вовсе не во мне лично, а в том, что благодаря выходу такой пластинки и даже просто приезду в Соединенные Штаты советского рок-музыканта, переговорам, которые я вел вполне на равных со всемирно признанными западными исполнителями, наша рок-музыка освобождается от унизительного комплекса неполноценности, второсортности.

THE POSTCARD

This is a postcard Saying I’m alright in this beautiful city This is a phone call Saying, yes, I am sleeping alone here But the telephone lines are cut My hands can’t hold the paper You are on my mind Nobody knows your name here, Except when the moon is out And then they toss in their sleep Crying out for you to take them But me I cannot sleep, I cannot dream. My heart is shattered You are on my mind Once seven colors used to make men blind And now we are like birds stuck in barbed wire Precise, like sunrise A child just like any other Made of the bones of the earth Fragile and deathless Yes, I’m alright I am a church And I’m burning down You are on my mind…

ОТКРЫТКА

Вот открытка о том, что со мной все в порядке В этом городе чудном. И телефонный звонок — подтвержденье того, Что ни с кем не делю я постель. Но телефонная связь ненадежна, Валится из рук бумага — я думаю о тебе. Здесь имени никто не знает твоего, Ибо это возможно лишь в лунную ночь, Когда они мечутся во сне, Взывая к тебе. Мне не спится. Ничто мне не снится. Вдребезги мое сердце разбито — я думаю о тебе. Все радуги цвета — лишь только для того, Чтоб сделать нас слепыми. И вот мы, словно птицы, что увязли В проволоке колючей. Ясный, словно солнца восход, Ребенок, как и все остальные Из плоти и крови земной, Хрупкий и бессмертный. Да, со мною все в порядке. Я — храм, сгорающий дотла. Я думаю о тебе.

Нетрудно понять, почему советская публика шла на «неофициальные» концерты Гребенщикова. В его песнях чувствуешь мужество и силу, и, несмотря на языковой барьер, нескольких песен на русском хватило, чтобы передать всю боль.

«Нью-Йорк Таймс», 1989

— Каково ваше мнение о современной рок-музыке в Америке? Изменилось ли оно после непосредственного знакомства с ней в ходе этой поездки?

БГ: — Да, изменилось. Когда дома я слушал входящие в десятку популярнейших вещи американских групп, думал: какое же это убожество! Приехав сюда, увидев исполнение этих песен воочию, в частности по музыкальному телеканалу «MTV», я пришел к выводу, что они еще хуже, чем я думал. Потому что большинство песен-видеороликов построено на психологическом давлении на зрителя, развлекательности, основанной на сексе, а отнюдь не на завоевании симпатий слушателя талантливой музыкой и лирикой песен.

— Неужели, по-вашему, нет на нынешнем американском небосклоне настоящих «звезд»?

БГ: — Конечно, есть. Среди десятка посредственностей появляются, иногда после длительного перерыва, на экране и интересные музыканты: такие, как Пол Саймон, Брюс Спрингстин, Дэвид Боуи, Стинг, группы «Ар-и-Эм», «Юритмикс», «Ю-2»…

ВРЕМЯ ЛУНЫ

Я видел вчера новый фильм, Я вышел из зала таким же, как раньше. Я знаю уют вагонов метро, Когда известны законы движенья. Я читал несколько книг — Я знаю радость печатного слова. Но сделай лишь шаг — вступишь в игру, В которой нет правил. Нет времени ждать. Едва ли есть кто-то, кто поможет нам в этом. Подай мне знак. Когда ты будешь знать, что выхода нет. Структуры тепла — Еще один символ, не больше, чем выстрел. Но слышишь меня: у нас есть шанс, В котором нет правил. Время Луны. Это — Время Луны. У нас есть шанс, у нас есть шанс, В котором нет правил.

Вместо эпилога

— Гребенщиков-90 и, скажем, Гребенщиков-80 — это очень разные люди?

БГ: — Да, разницы в них хватает… Гребенщиков-90 и Гребенщиков-65 похожи куда больше…

— Вы провоцируете следующий вопрос: люди в старости становятся похожими на детей. Так что же, к вам пришла «старость»? Усталость? Завершился цикл?

БГ: — Скорее всего, виток спирали… Иногда я ловлю себя на счастливом ощущении, что вновь ко мне возвращается радость двенадцатилетнего пацана, только начинающего через рок-н-ролл входить в искусство. Последние 10 лет мы были рок-группой в этой стране и лишь сейчас начинаем расслабляться и становиться совсем натуральными. Возвращение к началу, к корням, к настоящему…

— Вы знаете, наверное, что многих сейчас охватило стремление уехать. Это как болезнь: «Уехать! Уехать! Куда угодно, хоть в Австралию!».

БГ: — Они себя так наказывают! И тем не менее это необходимо — съездить, посмотреть, пожить там. Каждый человек должен иметь такую возможность: поскитаться по чужбине, пожить там, испытать все, а потом вернуться. Его самого потянет вернуться…

КОМНАТА, ЛИШЕННАЯ ЗЕРКАЛ

Сын человеческий, где ты? Скажи мне еще один раз — Скажи мне прямо, кто мы теперь, Скажи мне истинно, где мы сейчас. Ведь я думал: все будет честно — Шелковый шарф на шлем; Но это битва при закрытых дверях, Борьба жизни с черт знает чем. И кто-то уверен, что это подвох, А кто-то кричит, что провал. И каждое слово — символ того, что мы — В комнате, лишенной зеркал. Сегодня мне снился ангел, Похожий на Брюса Ли. Он нес мне жидкость для прочистки мозгов — Стакан портвейна для хозяев земли. Но я был мудр и светел, Я взялся за дело всерьез. И я умер, выбирая ответ, Хотя никто не задавал мне вопрос. А друг мой Ленский у пивного ларька Сокрушался, что литр так мал, А очередь хором читала стихи О комнате, лишенной зеркал. Нас всех учили с любовью Смотреть не вверх, а вперед, Но любовь стреляет из обоих стволов, Как только ты выйдешь на взлет. А что, в самом деле, — увлечься Одной из тех благородных девиц, Что воткнут тебе под ребра перо, Чтобы нагляднее было думать про птиц. Но, будь я тобой, я б отправил их всех На съемки сцены про первый бал, А сам бы смеялся с той стороны стекла Комнаты, лишенной зеркал. У черных есть чувство ритма, У белых — чувство вины, Но есть третьи, без особых примет, Что смотрят на женщин только ниже спины. Но я не был сосчитан — Я видел это со стороны. Мне как-то странно служить любовником муз, Стерилизованных в процессе войны, Где выжил тот, кто был заранее мертв, А выиграл тот, кто не встал. И только актеры стирают рашпилем грим Комнаты, лишенной зеркал. И вот два достойных занятья Для тех, кто выше нуля: Торговля открытками с видом на плешь Или дикий крик: «Право руля!» И значит, я списан, как мертвый, И мне положен конец, Но я благодарен всем стрелявшим в меня, — Теперь я знаю, что такое свинец. И кто-то смеется, как серебряный зверь, Глядя в наполненный зал. А я просто жив, я праздную радостный сон О комнате, лишенной зеркал, В комнате, лишенной зеркал.

* * *

Последний дождь — уже почти не дождь: Смотри, как просто в нем найти покой. И если верить в то, что завтра будет новый день, Тогда совсем легко… Ах, только б не кончалась эта ночь! Мне кажется, мой дом — уже не дом. Смотри, как им легко, — они играют в жизнь свою. На стенке за стеклом… Мне кажется, я узнаю себя В том мальчике, читающем стихи. Он стрелки сжал рукой, чтоб не кончалась эта ночь. И кровь течет с руки… Но кажется, что это лишь игра С той стороны зеркального стекла, А здесь рассвет, но мы не потеряли ничего: Сегодня тот же день, что был вчера.

БГ: — Была история «Аквариума» с «Синего альбома» по «Дети декабря» и комментарий — «Равноденствие». «Аквариум» сделал все, что сделал. И с 1986 года нам делать нечего. Мы исполнили свою историческую миссию. Все нормальные группы расходятся. Севка это почувствовал раньше и ушел в 1984 году.

— 1984 год — «День серебра» — это, по-моему, пик.

БГ: — Да, это высшая точка. «Дети декабря» — это постскриптум. Мы собрали все, что мы делали, и… это «Аквариум» в миниатюре от того и до того, от «Жажды» до «Когда я кончу заниматься всей этой смешной беготней». И все. Куссуль утонул, и все пошло по-другому.

— Но вы не остановились.

БГ: — Но мы-то живые люди. Играть-то хочется. Можно стать садовником, но я лучше песни попишу. Перед собственной душой мы бессмертны в историческом плане. К Дак Дилан. После «Блонд он Блонд» он уже никому ничего не должен. Но он играет, пишет песни, и это его личное дело. И мы будем играть помаленьку.

СЕСТРА

Сестра, здравствуй, сестра! Нам не так уж долго осталось быть здесь вместе — Здравствуй, сестра! Сестра, дык елы-палы, здравствуй, сестра! Нам не так уж долго осталось быть здесь вместе — Здравствуй, сестра! Когда мы глядим на небо, Откуда должны придти звезды, Когда мы глядим на горы, Откуда должна придти помощь, — Ни новое солнце днем, ни эта луна ночью Не остановят нас, не остановят нас… Попытайся простить мне, Что я не всегда пел чисто, Попытайся простить мне, Что я не всегда был честен. Я не хотел плохого, я не хотел плохого, Я не умел любить, но я хотел быть любимым. И когда мы приходим, мы смотрим на небо, Мы смотрим на небо — мы смотрим в него так долго. Может быть, это картина, иллюзия и картина, Но, может быть, это правда, И, скорее всего, — это правда.

МОЕЙ ЗВЕЗДЕ

Моей звезде не суждено Тепла, как нам, простым и смертным; Нам — сытый дом под лампой светлой, А ей — лишь горькое вино. А ей — лишь горькая беда Сгорать, где все бегут пожара; Один лишь мальчик скажет: «Жалко, Смотрите, падает звезда». Моей звезде не суждено Устать или искать покоя — Она не знает, что такое Покой — но это все равно. Ей будет сниться по ночам Тот дом, что обойден бедою; А наяву — служить звездою, И горький дым, и горький чай…

БГ — тот человек, через которого говорит, поет, дышит божественное. Он религиозен как экуменист. Его Бог един для всех людей и неделим по национальным, географическим, временным границам. Для него самого не существует времени. Возникает ощущение, что песни, которые он пел пять — десять лет назад, были созданы «про запас». На самом деле это феномен искусства — разное время по-разному считывает текст, и он всегда ко двору.

Из песни в песню перетекает, переплавляется одна и та же эмоция. Напоминает мантры и гипноз. Но внутреннего сопротивления нет: ведь по радио не объявляли, что вашим душевным здоровьем займется доктор. Доктор — чужой, БГ — такой, как мы. Просто научился как-то особенно улыбаться, неловко поводя плечами и смахивая с лица белые волосы, просто излучает особую солнечную энергию.

Никогда не поднимется рука написать, что БГ развлекает. Он отвлекает. От обид и невзгод, хаоса мыслей и чувств, всего холодного, черствого, черного.

Если бы все могли собраться вместе и услышать БГ, мне кажется, остановились бы сражения, поросли бы мхом поля брани, а брань и насилие исчезли бы вовсе.

Марина Тимашева, музыкальный критик

БГ заперся дома и сидит тихо, как мышь. В дверь с «Ленфильма» стучат, по телефону с радиовещания трезвонят, молодчики с «Мелодии» в окно булыжниками кидают. БГ ни на что не реагирует, думает: «Хоть бы Доктор Кинчев забежал — и то лучше».

* * *

Боб сделался ведущим передачи: «Спокойной ночи, малыши». Хрюша спрашивает:

— Дядя Боря, а слабо вам спеть для ребят «Спят усталые игрушки»?

— Мне это в кайф, — сыто отвечает любимец малышей БГ и начинает в унисон с Толкуновой усыплять всех советских baby.

Тут в павильон влетает Борзыкин и орет, что есть мочи: «Кто может отнять мои сны?» Пришлось Бобу за Хрюшу спрятаться — вырос он уже из бунтарства…

* * *

Бобу позвонили в дверь. Только он открыл, а там поклонники гурьбой. Не успел БГ ничего сообразить, как двое хватают его под руки, третий вливает в рот Бобу из бутылки вина, четвертый щелкает фотоаппаратом. Потом бросают Боба и с криками «Мы бухали с Гребенщиковым!» выбегают на улицу. БГ встал, потер ушибленное место и проворчал: «Все-таки любят, сволочи!..».

— Вы, вероятно, знаете, что в последнее время некоторые обвиняют вас в зазнайстве, говорят, что вы стали снобом… Как вы на это реагируете?

БГ: — А как мне реагировать? Если я сумею что-то сделать, значит, я что-то сумею сделать. Важно лишь одно: как человек поступает с тем, что имеет, что дала ему природа.

— И все-таки?.. Ведь знаменитость живет как будто под увеличительным стеклом: что носит, как смотрит, говорит, куда ездит, кого любит… И всем хочется ее «руками потрогать»…

БГ: — В общее-то, да! Простой пример: раньше я, например, ходил в баню и спокойно себе мылся. А сейчас вместо того, чтобы париться, раздаю автографы. Какой из этого выход? Приходится каким-то образом так к людям относиться, чтобы они понимали, что лезть не надо. Я сам не лез, честно говоря, ни к кому…

— Не бывает у вас иногда сомнений? Не хочется сказать тем, кто с таким обожанием на вас смотрит: «Ребята, я не стою этого!»

БГ: — Не бывает такого, потому что просто не до этого. Слишком много прекрасной работы, которую хочется делать. Я знаю: то, что я уже сделал, — это «так». Отказываться мне не от чего.

ЛЕТИ, МОЙ АНГЕЛ

Крылья сломались, когда еще воздух был пуст. Кто мог сказать ему, что за плечами лишь груз? Кто мог что-то сказать ему? — Мы знали, что он впереди. Я шепнул ему вслед: «Лети, мои — Ангел, лети!» Мальчик, похожий на мага, слепой, как стрела, Девственность неба разрушивший взмахом крыла. Когда все мосты обратились в прах, И пепел покрыл пути, Я сказал ему вслед: «Лети, мой Ангел, лети!» Я знаю: во всем, что было со мной, Бог на моей стороне. И все упреки в том, это я глух, Относятся не ко мне. Ведь я слышу вокруг миллион голосов, Но один — как птица в горсти; И я сжимаю кулак: лети, мой Ангел, лети!

ПОКА НЕ НАЧАЛСЯ ДЖАЗ

В трамвайном депо пятые сутки бал. Из кухонных кранов бьет веселящий газ. Пенсионеры в трамваях говорят о звездной войне… Держи меня. Будь со мной. Храни меня, Пока не начался джаз. Прощайте, друзья, переставим часы на час. В городе новые стены, но чистый снег. Мы выпускаем птиц — это кончился век. Держи меня. Будь со мной. Храни меня, Пока не начался джаз. Ночью так много правил, но скоро рассвет. Сплетенье ветвей; крылья, хранящие нас. Мы продолжаем петь, не заметив, что нас уже нет. Держи меня. Будь со мной. Храни меня, Пока не начался джаз. Веди меня туда, где начнется джаз.

Совсем недавно при ленинградском обществе «Молодежь — за милосердие» организовалась рок-ассоциация «Братки». Президент ассоциации — Борис Гребенщиков, но роль президента у «Братков» отличается от роли «свадебного генерала». Ассоциация управляется триумвиратом — президент, вице-президент и директор. В одной из бумаг, разъясняющих «цели и задачи» «Братков», про президента сказано четко: «Ничего не будет делать — сместим!»

А почему рок-музыканты подружились с милосердцами? Во-первых, музыка «Братков» проповедует гуманизм и, следовательно, милосердие. Во-вторых, несмотря на выход из «андеграунда», рокеры считают, что они сами нуждаются в милосердии.

Как сообщила менеджер Светлана Скрипниченко, «Аквариум» создал творческое товарищество «Сестра», у которого довольно много планов: от издания книги сочинений Гребенщикова «Дело мастера Бо» до создания в Москве независимой телевизионной станции.

— Каковы дальнейшие планы?