Помоги проекту - поделись книгой:
— Владимир Григорьевич, а какие еще у вас мысли по подсобному хозяйству? Так сказать, из резерва?
— Да думаем поле распахать. Сами корма производить будем. Хочу попробовать под открытым небом помидоры посадить, думаю, пойдут… Я ведь это место как нашел: поехали мы на тот берег за лесом, по весне хотели до паводка все вывезти, присел я дух перевести, а земля-то, вижу, хорошая, парит, и запах такой родной. Дай, думаю, попробую. Вскопал около домика грядку, а надо мной все смеются, мерзлота, мол. Погодите, думаю… Потом ходили ко мне за салатом. Вижу, уже один, другой парники мастерят, значит, заело… Ну тут и пошло-поехало… Потом кроликов, свиней завели. Сейчас и коровы в поселке есть. Всем сходом решили завести общее подсобное хозяйство, все сообща.
— Владимир Григорьевич, это все больше история… А вот чтобы из неиспользованного резерва?
— Я тут прикинул, у нас есть в поселке женщины, которые не работают, мы могли бы организовать сбор грибов и ягод, могли бы рыбу ловить. Не так чтоб каждый для себя, а промышленно, для всех. Будь у нас контакт с Центросоюзом или другими организациями, могли бы договоры заключать. Знаете, сколько здесь этого богатства… Все гибнет. Сколько мы себе набрать можем, это ж капля в море…
Только так, по-моему, и можно обживать Сибирь. Конечно, недешево обходится пока продукция. Однако понятия «дорого», «дешево» очень условные понятия. За молоко люди платят 70 копеек, еще столько же доплачивает профсоюз. Вроде бы дорого — рубль сорок за литр. На самом же деле — дешево. Доход-то на другом: на здоровье, на устроенности быта, на благополучии и настроении наконец. А это тоже экономические категории, когда речь идет о социальных проблемах трудового коллектива.
Если бы не Усть-Нюкжа, эвенкийский поселок в 140 километрах от Олекмы, то у меня бы получился вполне законченный путевой очерк, где есть проблемы, есть положительный пример, но пути-дороги непредсказуемы, как и сама жизнь. В общем оказался я в этом поселке, и все мои представления, впечатления пошли наперекосяк. Особенно после беседы с председателем сельсовета Поляковым Валерием Ивановичем и работниками совхоза «Ленин-октон». Настроение было — хоть все сначала начинать, и сама собой вспоминалась известная фраза Райкина: «Дурят нашего брата».
Валерий Иванович, местный, средних лет, по-сибирски неторопливый и невозмутимый, крепкий мужчина. Говорит, как топором машет, каждое слово, каждый факт буквально подрубает.
— Совхоз у нас обычный. Оленеводческий. Есть звероферма. Держим коров, свиней. Охотой занимаемся. В поселке 670 человек, из них половина эвенков, 180 дворов. Что еще вас интересует?
— Рядом БАМ проходит. Восемь километров от поселка до станции Юктали. Как в социальном плане повлияло строительство дороги на жизнь Усть-Нюкжи, какие проблемы появились?
— Если говорить о положительном, то пришло электричество. Раньше у нас был только движок, включали его иногда на несколько часов. Появились в поселке стройматериалы. Тоже дело нужное. Раньше ничего не было. Теперь знаем, что такое оргалит, линолеум, обои. Раньше только доски сами и делали. Продукты магазинные кой-какие прибавились. Вот и все, пожалуй.
— А ущерб какой БАМ принес?
— Главным образом моральный, ну и экономический, конечно. Дорога-то проходит через наши пастбища. Это только с виду кажется, что безжизненная здесь земля. Нет. Пастбища, охотничьи угодья здорово пострадали. Появился черный рынок на пушнину. Пожары каждый год теперь. Да такие, что за поселок страшно. Представляете, другого берега реки мы летом не видим. Все в дыму. Корейцы своим браконьерством донимают. Наши уж в тайгу ходить побаиваются, того гляди, в петлю угодишь.
— Вы пробовали жаловаться, ловить браконьеров?
— Конечно. И не раз их ловили. А что мы можем? Из области звонят, говорят: «Отпустите, вы срываете план заготовки леса». А еще накричат: «Страну без леса оставить хотите?» Видели бы, что они заготавливают…
Потом мы говорили с Валерием Ивановичем о самом совхозе, о поселке, об их заботах. И я не поверил председателю сельсовета, пошел проверять его слова, за что раскаиваюсь.
В совхозе, который в восьми (!) километрах от станции БАМа, не знают, куда девать свежее молоко! Его сливают свиньям, спаивают лисам. Вот так! Рядом большой поселок мостостроителей, где дети буквально голубые от «качественного» питания, рекомендованного учеными. А здесь — свиньям, лисам!
О каких подсобных хозяйствах на БАМе после этого вести разговоры? О каких социальных проблемах? Хоть какие-то остатки рачительной экономики должны же быть! Полтора десятка лет совершается даже не преступление — садистское издевательство над людьми. И ничего. Все с рук сходит.
Зимой в совхозе забивают оленей, а мясо везут… нет, не на БАМ, конечно, — в Благовещенск. Плановые поставки. Строители «стройки века» на консервах, на перемороженной рыбе сидят, а «планирующие» бюрократы ничего не видят — как до БАМа планировали вывоз, так напланируют.
— Да мы бы рады все на БАМ возить. Нам же ближе. Но не имеем права, — говорит директор совхоза.
— Почему?
— Потому что никаких прав у нас нет. Только слова одни. Вот в тот год медведь около стада кормился. Целый месяц кормился. С полсотни молодняка задавил. А убить его не имеем права. Нужно из Тынды охотоведа звать, а он выехать не может. Корейцы же ловят медведей, и ничего, без охотоведов обходятся. Оленеводство у нас работает вхолостую, почти без прироста. Как начали природу охранять, 500–600 голов теперь каждый год задирают медведи и волки. Особенно медведи. Ну, палим в воздух. Пугаем. А звери уж поняли про инструкции, даже не скрываются.
Да, перестройка перестройкой, а бюрократы все еще держат верх. Додумались уже до плана на штрафы. Горит тайга, ломают ее — ничего, это можно. Но стоит таежному совхозу для нужд хозяйства дерево срубить или кому из поселковых в тайге с топором оказаться — штраф. У облисполкома есть план на штрафы!!!
Экономической инициативы никакой, социальная справедливость нарушена — вот и хиреет эвенкийский поселок. БАМ ли рядом, не БАМ, никакого значения.
Эвенки издревле занимались охотой и оленеводством. «Стройка века» вторглась в их экологическую нишу и потеснила. Треть охотничьих угодий сгорела. Половина пастбищ нарушена.
«С охотой — плохо. С оленей — плохо. С водкой — харасо эвенку».
Так говорят сами исконные коренные сибирские жители.
Мужчины-эвенки уже не стремятся заводить семью, не женятся, чтобы не обременять себя, бобылями живут. Эвенкийские дети, выросшие в интернате, отвыкают от родителей, они абсолютно не приучены к таежной жизни. Интернат им ничего не дает, кроме обязательного (!) аттестата зрелости. Зрелости на что? Только на убогую жизнь в поселке.
Оленеводы в совхозе «Ленин-октон», что в переводе означает «Путь, указанный Лениным», как правило, кочуют в одиночку.
Девки за оленеводов идти не хотят, а порознь — какая жизнь! Без жен, которых нет. И без детей, которых уже быть не может. Кочуют кое-как, отбывая в тайге. Старайся не старайся, а разве может быть жизнь без завтрашнего дня — без детей, без семьи?
Какая современная женщина захочет в пятидесятиградусный мороз жить в обыкновенной брезентовой палатке? Рай в шалаше, но не в брезентовой палатке. Металлическую печку сварить в совхозе долгое время проблемой было. Спасибо БАМу, помог с металлом. Печка — вот самое большое и единственное удобство у таежника-эвенка. Все остальное на улице.
Конечно, это очень сложная и противоречивая проблема, но, по-моему, именно оседлый образ жизни погубил доверчивых эвенков, привел их к краю пропасти. Какие-то бюрократы, следуя сталинскому плану преобразования страны, загубили целый народ, потому что им, бюрократам, неудобно было ездить по кочевьям, и стали объединять вольных таежников, сселять их в поселки. Разве они кому-нибудь мешали?
Все делалось под благородным предлогом приобщения «диких» народов к культуре. А какая культура?
Развалившийся клуб? Водка в магазине?
Хотя своя, эвенкийская, культура была у кочевого народа. Конечно, она была очень своеобразной, самобытной, но очень древней.
Принижение другой культуры, другого народа, якобы «дикого», непонимание чужой культуры возможны только при духовной убогости, при социальной ограниченности. В этой политике сселения таежных кочевников, по-моему, проявилось самое страшное, что было положено в основу решения национального вопроса «великим кремлевским языкознатцем», — тихий, тишайший геноцид. Уничтожение без выстрелов. По сути новые поселки не отличались от новых лагерей. Царизм и тот не позволял себе подобного иезуитства.
А такая трагедия коснулась не только вольного эвенкийского народа, тысячелетиями перемещавшегося по своему большому и суровому дому, имя которому — Сибирь.
Неподалеку от Усть-Нюкжи есть долина с наскальными рисунками. Историки установили возраст этих произведений древнейшего искусства — они старше египетских пирамид! Значит, уже тогда был свободный эвенкийский народ, уже тогда была его свободная культура.
Сейчас эти древнеэвенкийские произведения увидели действительно дикарей. «Здесь был Витя из Тамбова» и другие подобные автографы опохабили святилище.
Представители «высокой» цивилизации сселяли «диких» эвенков в поселки без всякого разбора, для них все эвенки были на одно лицо, словно куклы. Так, на одной улице оказывались враждующие роды, а с ними — вечные пьяные драки, убийства.
В пьяном угаре эвенки стрелялись и стреляли, вешались и вешали. Только в прошлом году в Усть-Нюкже было 19 таких смертей.
— Сейчас-то лучше стало, — говорит председатель сельсовета Поляков. — Намного. Водку продаем только к праздникам.
— И пьяных нет?
— Да нет же. Пьяные есть, конечно. Бамовские самогон привозят. На самогон меха меняют. За стакан самогона эвенк торбаса отдаст и босиком зимой до дома пойдет.
Вырванные из родной стихии, лишенные Родины у себя же на родине, эвенки не нашли места и на БАМе. Рабочих профессий не знают. К подсобному хозяйству тоже не приучены — коров, свиней не держат.
«С охотой — плохо. С оленей — плохо. С водкой — харасо эвенку».
Так и существуют…
— Вы знаете, у нас тут китаец жил, — рассказывал Поляков, — так тот чего только не выращивал. И огурцы, и капусту, и помидоры. А лук у него какой… Во-о. Ни теплиц, ничего не было. Все под открытым небом росло. Умел как-то. Некоторые у нас тут от него научились. Для себя кой-чего растим.
— А на продажу смогли бы?
— Кому ж тут продавать? Пока до Благовещенска довезут наши овощи… Это ж тыща километров…
Праздник кончился, литавры смолкли, последние горсти орденов и медалей розданы, когда укладывали «золотое звено», и вдруг все увидели, что «стройка века» — фокус, устроенный в угоду годам застоя… Дороги как таковой нет, возить нечего, жить негде, об экологической ситуации лучше не вспоминать. Все плохо. Как быть? Как поступить с самым длинным памятником, который оставили нам годы застоя?
Крайне актуальный вопрос. Казалось бы, ответ на него надо искать в опыте, в тех ошибках и успехах, которые уже сделаны. Но боюсь, некоторым руководителям по-прежнему неймется — мало освоили, новые миллиарды требуют.
Предлагается создать молодежный территориальный подряд, а проще говоря, кооперативы, например, по рубке леса, на манер корейских. И кругляк за валютные гроши направлять в Японию. Такова вот перспектива.
Кому-то выгодно продолжать дело «великого преобразователя страны».
Не понимаю, как можно взять в подряд территорию? Как можно превращать чьи-то охотничьи угодья и пастбища в лесоповал?
По-моему, это бесчеловечно — ради мифических валютных подачек обрекать эвенков и другие народы Сибири на медленную, мучительную пьяную смерть. Они не заслужили такой судьбы.
Распоряжаться судьбой целых народов? Кто и где доказал, что первобытный лесоповал, который предлагают корейцам, а теперь и нашим кооператорам, не оставит потомкам холодную безлюдную пустыню, которая зовется Сибирью?
Виктор Якимов
ТРОПОЮ АРСЕНЬЕВА
Прошел месяц с начала нашего путешествия. Мы продвигались на север по водоразделу между бассейном реки Тумнин и Татарским проливом. Нас двое. Я, биолог-охотовед, и мой проводник — старый ороч Тимофей Тиктамунка.
Тимофей, много лет проживший один в охотничьем зимовье на мысе Сюркум, исходил горную тайгу на многие десятки километров окрест. Но так далеко не заходил и он. Тайга здесь необитаема на огромном пространстве.
Уже давно шли мы не знакомым ему путем, но он все так же уверенно вел вперед и без колебаний сворачивал в ту долину ключа, путь по которой к намеченному месту был короче и легче. Тайга для него — родной дом. Всю жизнь он провел один на один с суровой дикой природой. Герои Фенимора Купера и Майна Рида могли бы позавидовать его знаниям природы и искусству следопыта. Характер и привычки его выработаны трапперской жизнью в горной тайге. Все, что он делает, делает не спеша. Движения его неторопливы, но любое дело у него спорится. Не успеем мы остановиться на очередном привале и сбросить с плеч тяжелый груз, как он — топор в руки, и уже горит жаркий костер, а на тагане висит котелок под чай. И только тогда сам подсаживается к костру. Садится он на ступни, плотно касаясь земли коленями. Это Очень удобно в походной жизни: не надо искать, на что сесть, а сразу садись прямо лицом к костру и отдыхай. Усевшись подобным образом, он закуривает трубку и, не меняя позы, молча и долго смотрит в огонь.
О чем он думает? Какие грезы всплывают в его памяти? Возможно, он не думает сейчас о далеких предках, но какая-то нега и томление, исходящие от этого живого и трепещущего огня, обволакивают его. И сам он как будто кружится и плывет, плывет в этом вихре огня.
Обычно говорят: память сердца, память разума. Но почему-то не говорят — память крови. Это и есть инстинкт. В условиях цивилизации человек привык к условным рефлексам, а безусловные он вообще не замечает. Но у человека ощутимо усиливается инстинкт, когда он попадает в условия отдаленного прошлого. Возле костра, в одиночестве, вдалеке от разумного общества, у него возникают эмоции, подобные действительным чувствам и понятиям своих далеких предков.
Ночь.
Тайга.
На многие километры вокруг — ни человеческого жилья, ни его следов. В вершинах елей и пихт глухо шумит ветер, сбрасывая с хвои снежную кухту. Старые деревья жалобно стонут. А может, это горные духи в снежном вихре несут душу умершего и она прощается со своими сородичами?
Сухие деревья со скрежетом сталкиваются голыми сучьями. Вдруг на ближайшей крутой, почти отвесной сопке затрещало, загремело, приближаясь с нарастающим гулом, и невдалеке в грохоте и треске, перекрывая вой пурги, послышались тяжелые удары, сотрясающие землю, как будто горы обрушились в долину. Видимо, горные духи сегодня шибко рассердились, раз ломают горы.
А горы действительно ломались.
Горы Дальнего Востока покрыты лесом. Почва с горных склонов смывается в долины. Лиственница и сосна растут прямо на скалах, прикрытых лишь слоем мха, корнями цепляясь за трещины в камнях. Налетающие смерчи валят слабо укоренившиеся на скалах деревья, которые, падая, увлекают за собой другие, а также крупные камни. И все это лавиной устремляется вниз по склону горы со страшным скрежетом ломаемых деревьев и грохотом камней, как будто земля проваливается в тартарары.
В такое время неуютно чувствует себя человек в горной тайге, а если он один, то становится тоскливо. Вокруг тьма. Лишь смутно выделяются на снегу стоящие рядом стволы деревьев, а в бесснежную ночную непогодь не видно и собственной руки. В такой обстановке в горной тайге даже радостные и приятные воспоминания не отвлекают от грустных дум о бренности жизни.
Но раздумывать об этом долго не стоит. В тайге всегда прямо под ногами валяются сучья и валежины. Вспыхнул огонек, слабо побежал по сухим веточкам. Вот загорелись сучья, заполыхал яркий огонь. И сразу притихли вой ветра и стоны деревьев. Отступила в сторону тьма, а с ней ушли и грустные думы. И нет больше одиночества. Рядом трепетный огонь костра. Он мягок для глаз и неназойлив для мыслей. Он гипнотизирует, навевая приятные и ласковые воспоминания.
Наутро, разведя костер, Тимофей с топором в руках отошел от палатки, чтобы срубить сушину на дрова. Вдруг он окликнул меня и быстро подошел к костру. На лице у него было какое-то странное выражение. Не испуг, а скорее удивление отражалось на нем.
— Амба! — подойдя ко мне вплотную, еле слышно произнес ороч.
— Что-что? — не понял я.
— Амба ходи, — шепотом повторил он.
Наконец смысл его слов дошел до меня, но я не мог в это поверить и улыбнулся:
— Может, рысь или росомаха?
Он укоризненно посмотрел на меня:
— Моя рысь мноха стреляй. Росомах тоже стреляй. Амба моя нет стреляй. Моя только смотри ево. Моя ошибай нет: это амба ходи.
Я пошел к тому месту, куда он указал, и, к своему удивлению, увидел, что Тимофей прав. Это был след крупного самца тигра: сантиметров восемнадцать в длину и семнадцать в ширину.
— Странно, — изумился я, измеряя следы. — Ведь на этой широте не наблюдались раньше тигры. По крайней мере нигде в специальной литературе не указывается, что тигр по Сихотэ-Алиню поднимался до пятьдесят первого градуса северной широты.
— Моя тожа от стариков не слыхал, что амба так далеко север ходи, — подтвердил старый ороч.
Следы тигра проходили в двадцати шагах от нашей палатки и вели дальше на север.
Тимофей зашел в палатку, покопался в своей котомке и выложил из нее почти все содержимое. Взяв ее полупустую и оставив ружье, направился вверх по склону, в ту сторону, куда ушел тигр.
— А что же ты ружье не берешь?
— Сачем? Моя амба стреляй нелься.
— А если он нападет?
— Амба меня трогай нет хоти. И моя амба стреляй не моги, ранше амба мой бох был.
— Как твой бог?!
— Давно, давно амба и орочи один отеца был.
— А, теперь понятно. По вашей вере тигр и орочи имеют одного предка. Поэтому тебе нельзя его стрелять, даже при защите. Но тигр не знает о том, что вы, орочи, с ним родня, и может задавить тебя за милую душу! Но я ему не родня и пойду с тобой с ружьем.
Поделиться книгой: