НА СУШЕ И НА МОРЕ 1990

— Нет, твоя ходи не нада. Моя один ходи. — И столько было в его взгляде мольбы, что я решил авансом взять грех на свою душу.

Он быстро пошел вверх по склону по следу тигра. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за деревьями, и, взяв ружье, топор и рюкзак, направился в обратном направлении: «в пяту тигра», то есть туда, откуда он пришел.

След тигра вел по пойме реки, густо поросшей высоким, в рост человека, вейником. Пройдя километра полтора, в зарослях вейника я увидел площадку не более десяти метров в поперечнике. Посредине на примятой траве лежал лось. Хищник крался так тихо, что даже густой вейник, раздвигаемый им, не шумел и не потревожил сохатого. Тигр подобрался к жертве на пять-шесть метров и, сделав огромный молниеносный бросок, вскочил ей на шею. Лось, не сделав и одного прыжка, тут же рухнул со свернутой головой. Тигр выел у лося только грудь, все остальное было не тронуто. Насытившись, полосатый огромный кот оставил свою добычу и попутно, видимо ради любопытства, прошел мимо нашей палатки.

После ухода тигра от добычи на пиршество прибежали два соболя и без драки съели печень. Но тут вездесущая росомаха отогнала соболей и принялась за легкие. Звери въедались в лося изнутри — так было легче, оставляя сверху тушу нетронутой. Отрубив заднюю часть, я принес ее к палатке.

Разделав мясо, поставил его вариться, а нарезанное ломтиками стал жарить на раскаленной печке. Поглощая сочные лангеты, я вспомнил предубеждение орочей: нельзя трогать мясо, принадлежащее тигру. И хотя не верил я в эти предрассудки, но какое-то смутное подсознание вызывало внутреннее беспокойство. Я быстро собрался и пошел стороной вдоль следа ороча, ушедшего за тигром без ружья.

Начинал сыпать мелкий снежок. Вверху, в кронах елей и пихт, шумел ветер — к ночи надо ждать пурги. Следы тигра, а за ними и следы лыж вели по склону сопки, не спускаясь в долину и не поднимаясь в горы. Постепенно следы стали расходиться: тигр пошел прямо по долине ключа на север, а след лыж отклонился к господствующей сопке, поросшей пихтой и елью.

Снег сыпал все гуще, и ветер уже не шумел, а гудел в вершинах Деревьев. Сопка поднималась полого и переходила в небольшое плато. При подходе к нему в гуле ветра мне послышались какие-то посторонние глухие звуки, которые по мере моего приближения усиливались. Вскоре впереди я заметил отблески огня, мелькавшие среди деревьев. Еще несколько шагов, и передо мной открылась небольшая площадка, расположенная посреди плато, в окружении первобытной тайги. С противоположной стороны над площадкой возвышалась скала, венчаемая аянской елью.

Под скалой горел яркий костер, перед которым двигались какие-то тени. Вначале я ничего не мог рассмотреть в наступающих сумерках, но, и разглядев, не понял, что к чему. Я видел только непонятную фигуру у костра и слышал частый стук, все убыстряющийся и убыстряющийся, перешедший наконец в непрерывный рокот.

Шумит ветер, стонут деревья, крутится снег, пляшут снежные вихри и языки огня, обволакиваемые рокочущим звуком, а в свете костра мечутся странные тени.

Уж не духи ли гор собрались на свой шабаш в этом глухом и диком месте, расположенном в самом средоточии горной страны? В честь чего они устроили свой праздник, поднимая эти снежные вихри?

В своих скитаниях по тайге и горам мне не раз приходилось встречаться с удивительным и непонятным на первый взгляд, но естественным и объяснимым при внимательном рассмотрении. Наконец я начинаю понимать, что вижу наяву один из древнейших религиозных ритуалов. Передо мной происходит обряд языческого поклонения богам. Я воочию вижу сокровенный, идущий от души разговор язычника со своими богами. Это ритуал камлания, который теперь редко кто может наблюдать.

В свете костра какая-то страшная рожа прыгает и кривляется. Ленты, повязанные вокруг пояса, развеваются в жарких струях костра. В руках этого страшилища рокочет маленький бубен. Бубен всего с тарелку, но кожа его, натянутая до предела от жара костра, рокочет и гудит, перекрывая вой пурги.

Глядя на эту мечущуюся у костра фигуру в страшной маске, я сначала остолбенел — откуда здесь взялся шаман? Но, вспомнив, что, кроме меня и Тимофея, тут за сотню километров никого нет, я понял: мой проводник, живя один в тайге, сам себе и шаман. Сейчас он в роли шамана. Вероятно удивленный появлением тигра в столь отдаленной от его обычного обитания местности, ороч решил, что это злой дух принял образ далекого предка. И вот он просит добрых духов близлежащих гор и рек уберечь его от злого духа, принявшего образ тигра.

Бубен гудит все сильнее, ороч движется все быстрее и вдруг, в экстазе беспрерывного метания, опускается у костра и замирает. Через некоторое время он поднимается и снимает с костра небольшой котелок. Черпает из него и бросает в сторону, восклицая:

— Тебе, Эльга! — Поддевает из котелка и снова бросает: — Тебе, Чичамара! Тебе, Тумнин!

И так во все стороны.

Я понял, что это он приносит жертву духам окружающих рек и гор. Окончив жертвоприношения, он снял с себя страшную маску и стал забрасывать костер снегом.

Камлание кончилось. Духи умиротворены, получив жертву.

Стараясь быть незамеченным, я быстро возвратился в лагерь. Поставил на огонь мясо в котелке и принялся снова жарить лангеты, ожидая возвращения ороча.

Вскоре послышался скрип лыж. Он снял лыжи, но в палатку не вошел, а долго ходил вокруг и рассматривал лежавшее на снегу принесенное мной мясо лося. И когда вошел, сердито посмотрев на меня, присел возле печки. Раскурил трубку и, не глядя на меня, пыхал дымом и молчал. Я тоже молча возился с лангетами. Прямо на раскаленной печке посыпал их перцем, разрезал и с нескрываемым наслаждением стал есть.

— Сачем твоя мяса у амба бери? — наконец проговорил он. — Худо будет. Амба приходи, мяса свое не находи. Са нами ходи будет. Другой люди трогай не будет. А хто ево мяса бери, тово искай будет.

— Но если тигр такой умный, то поймет, что у нас не было мяса, и не будет сердиться. Ведь мы не все у него взяли, а лишь немного. Сейчас он ушел на север, и, пока там бродит, у него все мясо росомаха растащит.

— Все отно мяса амба бери нелься.

— Не думай, Тимофей, что тигр такой жадный. Он благородный зверь. Так что давай есть лангеты за здоровье доброго тигра.

Соблазн был велик. Ведь предки его не знали земледелия. Их занятием были охота и оленеводство. Да и сам он раньше кочевал по тайге со стадом оленей, а сейчас занимается охотой. Поэтому мясо составляло его главную, а чаще единственную пищу. Мы уже несколько дней не ели мяса, и, как ороч ни крепился, естественная потребность взяла верх над суеверием.

— Мяса амба жари нелься. Вари, тогда кушай можна, — решил он схитрить перед самим собой.

Жареное мясо он есть так и не стал, но за вареное принялся с таким усердием, что вряд ли он думал в этот момент о тигре.

— Моя нелься мяса амба руби, — сказал он, покончив с содержимым котелка. — Твоя руби, ище вари нада.

Я положил в котелок часть ноги с костью. Когда мясо сварилось, Тимофей отделил кость и, забыв обо всем, расколол ее топором и вынул мозг.

— Каша греча вари будем.

Сварив гречневую кашу, он заправил ее костным мозгом. Кушанье получилось бесподобное! В завершение обильной трапезы напились крепкого чая и, расположившись по бокам раскаленной печки, закурили.

— Чичаза сохатый сюда приходи. Амба тут ходи — волки уходи. Сохатый приходи, — вяло проговорил ороч.

Да, это так. Где появляется тигр, там волков нет. Не только потому, что волки и кошачьи не могут ужиться вместе. Тигр не терпит волков и по практическим причинам. Волки охотятся в основном загоном и, преследуя жертву, разгоняют всех копытных на десятки километров окрест. Тигр же охотится скрадыванием. Он «пасет» стадо кабанов или оленей, следуя за ними, как пастух, и не беспокоя напрасно. Периодически, в несколько дней один раз, он, наметив жертву, начинает подбираться к ней осторожно и, подкравшись на расстояние прыжка, стремительно падает ей на шею. Если же промахнулся, то не преследует ее, а, дав время успокоиться стаду, вновь скрадывает. Насытившись, тигр спокойно отдыхает, а потом опять «пасет» «свое» стадо. И горе волкам, появившимся в его охотничьем районе! Он с ними разделается, подобно коту с мышами. Поэтому волки сами, почуяв присутствие тигра, разбегаются подальше от этих мест. И там, где ходит тигр, всегда много копытных животных.

— Тимофей, — сказал я утром, — зачем мы будем стрелять лося? Давай возьмем от того, что тигр задавил, нам и хватит.

— Нет, мяса амба таскай нелься, — опять запел он старую песню, и это меня наконец стало раздражать.

— Ты и вчера говорил «нельзя», а ел же!

— Токда моя немноха кушай.

— Ничего себе, немноха! — Когда он начинал выводить меня из терпения, тогда я подражал ему. — Пару котелков мяса кушай! И ничего с тобой не случайся!

— Ну пойми, — уже спокойно продолжал я, — зачем мы будем стрелять лося? Чтобы взять немного мяса, а остальное бросить? Ведь мы отсюда уходим, а много ли унесем с собой?

— Твоя хотел сохатый стреляй. А теперь нет хоти. Сачем?

— А затем, что, если бы не было мяса, тогда пришлось бы стрелять. Но ведь мясо уже есть. Вся задняя часть нетронутая, да и грудинка наполовину целая.

Но, несмотря на все мои убеждения, ороч стоял на своем:

— Моя мяса амба носи нет хоти.

— Ну ладно, тогда я понесу мясо, а ты забирай часть вещей из моего рюкзака.

— Так можна.

Я опорожнил свой рюкзак и заполнил его наполовину мясом. Сверху уложил палатку и еще приторочил железную печку. Ноша моя стала настолько тяжелой, что я с трудом закинул ее себе за спину.

Окинув прощальным взором окружающие горы с черными гольцами и снежными вершинами, мы тронулись дальше на север.

Достигнув северной оконечности обследуемой мной территории, провели здесь детальные учетные работы. Чтобы не возвращаться обработанным маршрутом, мы спустились в среднее течение Чичамара и, перевалив через небольшой водораздел, вышли в верхнее течение Тумнина. При впадении в него реки Аты на низменном правом берегу стояло несколько построек. Это было стойбище Семена Акунка, родича Тимофея, живущего тут вдвоем с женой.

При подходе к постройкам на нас с лаем кинулись несколько псов, привязанных к своим будкам вокруг дома. Рвущиеся с привязи собаки сразу же умолкли и попрятались в конуры после резкого окрика вышедшего из дома хозяина. Как и все орочи, он был невысокого роста, легкого сухощавого сложения. На лице его выделялись узкие темные глаза с острым проницательным взглядом. Возраст его определить было трудно, так как хотя и выглядел он человеком пожилым, но голову его покрывали темные, без седины, волосы, а шаг был легок и скор.

Поздоровавшись с нами за руку и перекинувшись с Тимофеем несколькими словами на своем языке, он пригласил нас в дом. Жилище, в которое мы вошли, представляло типичную русскую избу, с той только разницей, что вместо большой печи из кирпича здесь стояла массивная чугунная, расположенная в правом углу от двери. Все остальное было обычным, как в любой русской избе.

Гостеприимство таежных жителей начинается не со словоизлияний, а с дела. Едва мы переступили порог, хозяйка, поздоровавшись с нами, тут же подала на стол вяленую кету, сушеное лосиное мясо и мороженую бруснику. Поставила на стол чайник, а сама принялась хлопотать возле печки. Хозяин разлил чай по кружкам, и мы молча принялись за еду. Не успели еще мы управиться с этой пищей, как хозяйка подала на стол горячие белые пышные лепешки. Это уже было отменным деликатесом. Хлеб в тайге всегда дороже мяса. Поскольку даже сухари тут не всегда бывают к обеду, то свежие лепешки — пиршество!

Наконец трапеза наша была закончена, орочи набили свои трубки махоркой и приступили к неспешному разговору. Как выяснилось с первых же слов, хозяину было известно, что мы должны пройти этими местами. Поначалу меня удивило: каким образом в глухой, безлюдной тайге орочи узнают о том, что происходит за сотни километров вокруг? Оказывается, они пишут. Только не обычной почтой, а знаками на пути. Так, Тимофей в устье Чичамара поставил знаки, что он и с ним один русский идут по рекам Эльге, Чичамару и Аты. Все это сообщение состояло из шести знаков: первый — его личная тамга, второй — что спутник его русский, следующие три знака — названия рек и шестой знак — предположительное время нашего похода. И когда Семен, охотясь за норками и выдрой, прошел по Тумнину до устья Чичамара, он все это прочел по знакам, оставленным Тимофеем на видном дереве. Дальше проводник оставил свой знак в устье Эльги. По прошествии указанного срока искать нас нужно было только на Эльге до следующего знака. И если бы с нами случилось что-нибудь (болезнь, голод и т. п.), то и это отметил бы Тимофей на нашем пути. И так — по всему маршруту. Я видел, что он отмечал что-то на деревьях, и на мой вопрос всегда отвечал: «Мой отмечай дорога, Где искай нас». То, что дороги в тайге отмечаются затесами, я знал и пользовался этим сам. Но всю глубину смысла знаков исконных таежников уяснил только теперь, с помощью двух следопытов-орочей.

— А сколько вам лет? — обратился я к хозяину.

— Семсят два.

Опять мне пришлось удивляться: семьдесят два года, а на голове черная шевелюра! И походка не старческая, еще легкая, хотя и вразвалку. Но это привычка от постоянной ходьбы на лыжах по горной тайге.

— Однаха, стар стал, — заключил он. — Чичаза один на охот не моги ходить. Собаки нарта таскай.

— А как же вы продукты сюда доставляете? — поинтересовался я.

— Летом Тумнин сына из город привози.

— По Тумнину?! Но ведь это же почти триста километров! — изумился я.

— Чичаза лехко стало. Сына лотка мотором ходи. Два день плыви, и моя стойбищ попадай.

— А в межень, ну когда в верховьях реки вода низкая?

— Тогда наша шестом толкай. Половин месяс плыви. Мука, соль, чай, сахар, керосин привози. Осень сохатый стреляй, кета лови. Суши. Потом вся зима охот ходи. Тайга живи.

— Этими местами когда-то проходил Арсеньев, известный путешественник, ученый и писатель, — сказал я как бы в раздумье о прошлом этого края, не ожидая какой-либо реакции со стороны орочей.

Велико же было мое изумление, когда Семен спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, произнес:

— Моя капитана Арсеня встречал.

— Что?! Капитана Арсеньева? Когда?! — Я так и вцепился взглядом в лицо старого ороча.

— Шипка давно, однаха. До революции. Моя совсем молотой был. Пятнасать гот, однаха. Токта капитана с Амура Императорска[1] Гавань ходи.

— Да, верно. Был у него такой маршрут: с Амура он поднялся по Анюю и его притоку Гобилли и, перевалив через Сихотэ-Алинь, спустился в бассейн реки Хуту для дальнейшего следования в Императорскую Гавань.

Я заметил во взгляде Семена напряженное внимание. Догадавшись, что старый ороч неспроста проявляет такую непосредственную заинтересованность к моему рассказу, я продолжал его с известными мне подробностями.

— Здесь, в междуречье Хуту и Буту, он и его спутники, изнемогая от голода, уже приготовились к худшему. Владимир Клавдиевич весь снятый им картографический материал, путевые записи и дневники спрятал в дупло дерева на берегу реки, пометив его видимым издали знаком. Хотя и съели тут они его любимую собаку Альму, но это им уже не помогло. До этого они долго питались только ягодами, что вызвало расстройство кишечника, и они совсем отощали от этой болезни. Они лежали уже без движения, и души их, по вашему понятию, готовились переселиться к «верхним людям», когда орочи из поселка Хуту, расположенного при впадении этой реки в Тумнин, нашли их.

— Однаха, так. Моя был греби на ульмагда[2]. А начальник наша другой капитана. Он приходил Императорска Гавань.

— Да, да. Это капитан Николаев. Он с воинской командой должен был заранее поставить в определенном месте, на пути Арсеньева, продовольственный склад. Но, заплутавшись в речной системе, вынужден был вернуться в поселок Хуту. Взяв там проводников и гребцов, вновь поднялся вверх по реке Хуту. А в это время спутники Арсеньева приготовились к голодной смерти. Один из них, ботаник Десулави, тронулся умом от голода. И Владимир Клавдиевич, привыкший к таким походам и единственный из всех еще передвигавшийся кое-как, отобрал у всех оружие, чтобы исключить слабодушные поступки. Он, как опытный путешественник по Сихотэ-Алиню, не терял окончательно надежды. Он полагал, что орочи найдут их. И не ошибся.

Закончив свой рассказ, я изумленно посмотрел на Семена, вспомнив, что Арсеньев упоминал молодых орочей Акунка и Бисенка. Но эти фамилии встречаются у орочей так же часто, как у нас Иванов и Петров. А сейчас я понял, что передо мной один из его спутников.

— Так, значит, и вы там были гребцом? — воскликнул я возбужденно, не скрывая своего восхищения.

Было от чего изумляться и восхищаться — этот человек встречался с великим землепроходцем! И не в тиши кабинета в Хабаровске, а здесь вот, в тайге, на этих тропах, которыми теперь шел я! А он не только встречался тут с ним, но и принимал активнейшее участие в его судьбе. Теперь я уже по-другому смотрел на старого Семена Акунка. Он был для меня живым воплощением памяти о человеке, первым положившем на карту этот прекрасный край, — Владимире Клавдиевиче Арсеньеве.

Отдохнув у гостеприимных хозяев три дня, мы стали собираться в дальнейший путь. Намеченная работа подошла к завершению. Нам с Тимофеем предстояло перевалить через хребет Большой Ян и выйти к железной дороге, где и заканчивался наш маршрут.

Утром, когда мы собрались уже тронуться в путь, Семен, ходивший проверять ловушки, предупредил нас, что на перевале, там, где скала нависает над тропой, он встретил следы крупного тигра. Следы были различной давности: тигр находился тут не один день. Это заинтересовало Семена, и он проследил, что тигр пришел с севера. На памяти его долгой жизни не было, чтобы тигры поднимались выше реки Акур, расположенной южнее на сотню километров.

А этот тигр вообще появился с севера. Поэтому он нас и предупреждает об этом исключительном случае.

Тогда Тимофей рассказал Семену о том, как на Эльге, еще дальше на север отсюда, мы встретили тигра и взяли мясо задавленного им сохатого. Затем орочи перешли на свой язык и что-то с жаром обсуждали. Они часто упоминали слова «амба» и «пудя». Потом, видимо придя к единому решению, стали куда-то собираться. Сняв со стены небольшую, наполовину заполненную котомку, Тимофей положил в нее что-то из своего мешка.

— Твоя сиди изба, отдыхай, чай пей, — сказал мне хозяин. — Мы скоро приходи. — И, не взяв с собой ни ружья, ни собак, они направились к ближайшей сопке.

Я понял, что они, как самые старшие в своем народе, исполняют обязанности шаманов. И сейчас, захватив необходимые атрибуты для исполнения ритуала, пошли в тайгу камлать. И хотя мне весьма любопытно было посмотреть обряд камлания в исполнении сразу двух шаманов, я не мог пойти против их желания — не мешать им общаться со своими богами. Вероятно, на этот раз орочи были встревожены серьезно, так как камлание слишком затянулось и они вернулись только вечером. По их изнуренному виду можно было подумать, что они вернулись из длительного и тяжелого похода. Видимо, общение с богами было для них нелегким, и им не раз приходилось впадать в транс, чтобы иметь сокровенный разговор с духами.

На следующее утро, сопровождаемые напутствием хозяина, мы отправились в путь. Лишь поздно вечером подошли к охотничьей избушке Семена, расположенной перед подъемом на перевал. Избушка была просторная и чисто прибрана. Тут имелось все необходимое для длительного пребывания. Снаружи была сложена большая поленница дров, а в печи уже лежали сухие поленья и готовая растопка. Стоило лишь сунуть в печку горящую спичку, как в трубе загудело. На полках вдоль стен в закрытых банках находились различные продукты. Возле печки на козлах стояла необходимая посуда. Топор и пила лежали под нарами. Все здесь говорило о том, что хозяин — настоящий таежник и любит образцовый порядок. Ночь мы провели со всеми возможными для тайги удобствами.

Наутро, приведя избушку в надлежащий порядок, мы начали подъем на перевал. И только к полудню стали подходить к вершине перевала.

Тропа круто поднималась вверх вдоль кромки горного склона. Завернув за скальный выступ, мы увидели, что прямо над тропой нависал уступ с ровной площадкой наверху. На уступе стоял тигр. Я шел впереди, но тигра мы увидели одновременно. Он присел на задние лапы и стал ударять себя по бокам хвостом. Не успел я вскинуть ружье, как раздался крик Тимофея:

— Не нала стреляй!!!

И в этот момент тигр взвился в воздух. Я сделал резкий рывок в сторону и покатился по склону. А на то место, где я только что стоял, бесшумно упало огромное гибкое тело хищника. Верный своим привычкам, хозяин Уссурийской тайги не сделал второго прыжка. И тут послышались громкие частые удары. Это ороч успел достать из своей котомки бубен и заколотил в него. При этом он громко, но не резко выкрикивал:

— Амба, твоя уходи! Наша тебя стреляй не хоти! Твоя наша трогай не моги! Уходи, амба!

Тигр стоял на прежнем месте, в одном прыжке от Тимофея, но не делал попытки к нападению, а только щерил свою морду, оскалив пасть, и медленно пятился назад. Нет, он не убегал, а именно пятился, отползая назад почти на брюхе. Потом встал, еще раз ощерился и, не спеша повернувшись, не оглядываясь, важно пошел прочь. Вскоре он скрылся за уступом скалы. Ороч продолжал колотить в бубен и что-то еще кричал по-своему.

Я стал подниматься, но резкая боль в левой ноге заставила меня вновь опуститься на снег.

Наконец ороч перестал творить свои заклинания и обратила ко мне:

— Вставай, однаха! Амба ушел.

— Тут что-то у меня с ногой. Посмотри. — Тимофей разул меня и осмотрел ногу.