НА СУШЕ И НА МОРЕ 1990

Председатель Тындинского горисполкома на мои соображения, например, ответил, что в городе будет мебельная фабрика, электрозавод, швейная фабрика, обувная, мол, тогда лучше будет. Но когда эта лучшая пора настанет? Пока даже площадок под новостройки не подбирали.

И будут ли они, эти новые производственные предприятия? Зачем их строить? Экономической необходимости в них нет никакой. Дешевле завозить сюда, в Тынду, и мебель, и швейные изделия, и обувь.

Вряд ли целесообразна ныне «волевая» перспектива, оставшаяся от сталинских времен. Автаркия это самая настоящая. Изжила она давно себя. Хозяйство страны переходит на хозрасчет и самофинансирование, и ни одно промышленное министерство не захочет добровольно строить в Тынде. Дорого! Невыгодно!

Вот лишь один факт: годовые затраты только на отопление поселка в зоне БАМа порой дороже самого поселка! Так по какой же цене будут продавать мебель, обувь, швейные изделия, произведенные в Тынде?..

И еще одна нынешняя проблема, как бы исподволь появившаяся на экономическом горизонте, но сразу же затмившая все розовые перспективы главного перекрестка БАМа, — вода.

На пустыню местность здесь, конечно, не похожа, но как в пустыне. Городу не хватает воды, на жестком лимите сидит. А кто виноват? Сами.

Когда строили дорогу, гравий черпали из реки. Выражаясь устаревшим языком, «преображали реку, прорезали тайгу, покоряли природу».

— И покорили! — сказал Николай Иванович Калашников, один из руководителей гидрологической экспедиции, которая работает в окрестностях Тынды. — Мы предупреждали: нельзя так с природой — не простит. Нет же, никто нас не слушал и не слушает. Загубили реки, обеднели водные ресурсы. В Тынде вода упала на полтора метра, даже река Гилюй ныне промерзает до дна.

— А сама Тында?

— Тында? Она и раньше иногда промерзала. А теперь — всегда! Одно воспоминание от реки осталось. И каждый год все хуже.

— Почему?

— Лес рубить начали. Представляете, пойменные леса только и рубят. На глазах сохнут болота, а нет подпитки — откуда же реке воду брать?

К городу Тынде теперь подходит, водовод, на 16 километров проложен. Еще несколько водоводов требуется. Во сколько обходится ныне вода, никто не скажет. Но чтобы в пятидесятиградусный мороз не перемерзали трубы, думаю, кое-какие затраты необходимы. Явно не дешев стакан воды в городе, стоящем на одноименной реке, которой, впрочем, полгода нет — промерзает до дна.

Почему уровень воды в реках падает? Ответ простой. Трасса БАМа проходит почти полностью по долинам рек. Полотно дороги, словно дамба, как бы отрезало реку от одного берега, нарушило систему «река — берега», поэтому и изменения — протайки мерзлоты, наледи, а летом сушь. Нарушений природы год от года все больше. А с ними связаны новые расходы на содержание дороги, на водоснабжение поселков — новые сотни миллионов рублей на ветер из-за неумения хозяйствовать.

Проблемы, проблемы, проблемы… Едва ли не основная на БАМе — продовольственная. Суровые природные условия только рублем не покроешь, нужно еще и пирогом. А с пирогом сложнее. Очень много ртов собралось вокруг бамовского пирога.

По БАМу поезда почти не ходят, лишь пассажирский с рабочими видел я тогда да несколько грузовых со строительными грузами. И одного миллиона тонн за год не перевозит дорога. Зато в штате эксплуатационников более 30 тысяч человек. То есть почти столько, сколько потребуется БАМу, когда он выйдет на проектную мощность. Если выйдет, конечно.

В одной Тынде 60 тысяч ничего не производящего населения. Плюс строители по трассе. Всех надо накормить.

Сказать, что пища в рабочих столовых Тынды вкусна и разнообразна, что она хоть как-то отвечает научно обоснованным нормам питания для жителей Севера, значило бы погрешить против истины. О свежих овощах, о фруктах знают только по картинкам в журнале.

Вспоминаю, когда зашел в один бамовский детский садик, мне резанула слух фраза воспитательницы. Мол, все у нас хорошо, все есть. «И даже фрукты летом?» — спрашиваю. «Да, — отвечает, — один раз в позапрошлом году завозили черешню. Мы спросили у детей: «Дети, что это?» А они не знают. Потом кто-то сказал: «Ягодка».

А я ведь был в одном из лучших детских садиков! Да что там «ягодка»! Молока свежего нет, с мясом затяжные перебои… В остальном же действительно «все хорошо». Консервы, крупы есть.

Где же она, обещанная сельскохозяйственная программа освоения зоны БАМа? У кого спросить: можно ли на таких вот «ягодках» строить серьезную политику заселения зоны БАМа?

— А вы знаете, какие морозы у нас зимой? О каких подсобных хозяйствах вы говорите? — возражали мне в Тынде, мол, пустые все это хлопоты.

— Но на консервах-то далеко не уедешь, — не сдавался я.

Вижу, бесполезный разговор идет, а вести его надо. Как доказать свою правоту? Взял билет и поехал в поселок Олекма, к Новику Владимиру Григорьевичу, посмотреть на его подсобное хозяйство, о котором был наслышан еще в Москве. От Тынды до Олекмы почти 500 километров, но климат такой же. Только в Олекме на трассе пьют свежее молоко, почти круглый год свежая зелень… Словом, есть что посмотреть, что послушать, будет о чем писать.

Счастливчик. Повезло. Я еду по БАМу. Правда, вагон общий, место сидячее, а 500 километров ой как долго тянутся. Все равно еду. Поезд не торопится, пыхтит потихоньку. Все равно еду.

Ведь и в неудобстве бывают свои достоинства. Можно в окно поглядеть. Можно с попутчиками поболтать. Время-то резиновым становится — тя-я-нется…

Весна уж, не бурлит, но чувствуется. Ночью мороз по-прежнему под тридцать, зато днем благодать, даже лужицы появлялись, словно кто воду на снег выплескивал. Осины зазеленели — чуть-чуть — не листьями, корой. А все равно весенний наряд. У тальника ветки раскраснелись, вытянулись — тоже верная примета весны.

Кругом снег, снег, и все-таки лето не за горами. В лучах заходящего солнца увидел станцию Кувыкта, первую от Тынды.

Не здание вокзала — дворец какой-то, правда в современном понятии этого слова. Панельный, мрамором и гранитом украшенный высоченный вокзал. Стоит, как терем-теремок в чистом поле. «А кто в тереме живет?» — спрашивать не надо. Поезда-то не ходят.

Рядом с красавцем вокзалом несколько жилых домов, чуть в стороне бараки и времянки. Вот и вся станция.

Впрочем, и другие станции, до самой моей Олекмы, были такие же. Вокзал-дворец в показушном стиле, над которым поломали голову архитекторы и строители, несколько пятиэтажек, еще что-то барачное неподалеку — вот и все.

Кому пришло в голову станции дворцами украшать? Через каждые пятьдесят-шестьдесят километров их ставить? Неясно. Рабочая все-таки планировалась дорога. Экономического же объяснения «красивостям» тоже нет.

Необычно? Да. Красиво? Не очень. Полезно? Совсем нет.

Признаюсь, и в окна вагона долго смотреть не пришлось. Казалось, поезд будто по одному и тому же месту идет — похоже все кругом. Никакого «зеленого моря тайги». Редкие лиственницы, чуть толще карандаша, — вот и вся тайга. От дерева до дерева шагов десять — двадцать. В такой «тайге» и теней не бывает.

По склонам сопок деревья росли гуще, но толщина их была такая же, ладонями обхватишь. Где же щедрые лесные ресурсы, для освоения которых прокладывали БАМ?

Унылая картина. Унылая оттого, что эту чахлую тайгу нещадно рубят, корежат — осваивают, как принято теперь говорить.

За Кувыктой видел полигоны золотодобытчиков. Прямо около дороги. Земля вся вспорота бульдозерами. Индустриальный ландшафт. И быть ему здесь не одно десятилетие, пока не зарастет. Или пока не оттает мерзлота, которая только зовется почему-то «вечной». Не вечная она вовсе, хрупкая.

Слой мерзлоты около БАМа до 300 метров глубиной. И стоит нарушить ее, как начнутся протайки. Порой они бывают очень глубокие — на десятки метров ямы, ямищи. Термокарстовый процесс.

Он, как ржа металл, поражает порой большие территории… Не знаю, хватит ли того золота, что добудут около полотна БАМа золотодобытчики, на ремонт железной дороги. Она же провалится, потому что термокарст под ней наверняка пойдет.

Термокарстовый процесс медленный, неприметный сразу, но перед ним ничто не устоит. Тает мерзлота, земля опускается, и в яму проваливается дорога, дома — все, что на пути термокарста.

Неизвестно, как поведут себя и остатки карьеров, из которых строители брали щебень. Они тоже около самой трассы. То, что и там мерзлота нарушена, в этом сомнений нет. Вся надежда на скальный грунт, может быть, он от протайки спасет.

И еще одна деталь за окном запомнилась — вырубки. Порой казалось, что о сопки какой-то огромный медведь когти точил — так и выскребал, выскребал сиротскую тайгу. Обычно неподалеку от таких мест размещаются леспромхозы. Не простые леспромхозы, а интернациональные. В них корейские рабочие, из КНДР.

Такая «сверхтщательная» заготовка леса корейцам выгодна, в этом сомневаться не приходится, они на гектары подряд берут. Но выгодна ли она нам? Кто в этом убедит?

Пойменный то лес или непойменный, на склонах растет или не на склонах — рубят все подряд, даже подлеска не щадят. Иностранным рабочим и дела нет, что рубят они все-таки вековую тайгу, что после них здесь останется настоящая пустыня. Корейцы — временные на БАМе. Не их эта тайга. Выходит, и не наша! Ничья. Потому что ни один радивый хозяин не позволил бы так, по-варварски, с добром обращаться.

Заготавливают в тайге корейцы и ягоды, и лечебные травы. Как? Так же, как лес! По-варварски. Брусничники выкашивают под корень, потому что лист у растения ценный. А черничники они обрабатывают совками — ни одного листочка потом на кустиках не остается. Бочками отправляют из тайги ягоды.

Но даже ни тайге, ни ягодникам так не достается от интернационального варварства, как кабарге и медведям. Вот самые теперь несчастные звери во всей бамовской тайге.

Таких масштабов тихого браконьерства Сибирь еще не знала, хотя и перевидала многое. Десятки тысяч металлических петель расставляют корейские лесозаготовители на многие километры вокруг БАМа. Всю тайгу опутали, каждый путик. Особенно по распадкам стараются, где кабарга обитает. А чтобы животные из чащобы вышли, заросли поджигают. Горит тайга потом неделями и месяцами, пока вся не выгорит или дождь не зальет.

Медведей тоже ловят петлями. Да так ловко! Пойманный зверь оказывается подвешенным на дереве. Целая система хитростей для нашей Сибири придумана.

В ловушки попадаются, конечно, и другие обитатели сибирской. тайги — лоси, домашние олени. Но их корейцы не берут. У медведей они только желчный пузырь вырезают, а у кабарги — мускусную железу. Остальное выбрасывают или сжигают, чтобы следов браконьерства не было…

Вот кто сполна ресурсы БАМа выгребает! Лес берут копеечный, зато довесок к нему золотой. Говорят, на восточном рынке и мускус кабарги, и желчь медведя дороже любого золота, целое состояние за них дают.

Только надо ли было нам с БАМом затеваться, чтобы потом какие-то браконьеры наполняли восточные рынки бесценным сырьем для приготовления лекарств?

Впрочем, несправедливо винить только корейцев в лесных пожарах и браконьерстве. И наши умельцы свою лепту вносят. Правда, в браконьерстве нашим еще далеко.

Я заметил: ночью, когда мы ехали, особенно на подъемах, из трубы тепловоза искры вылетали. Как метеориты, прочерчивали они ночную темень и опускались на снег.

Опасно! Летом же, в сушь, одной такой искры достаточно, чтобы пожару быть. Наверное, поэтому унылый вид кругом. Каждый год пожары. Мало что уже осталось около новой железной дороги, которую еще толком и не сдали в эксплуатацию.

…Наконец-то поселок Олекма — мне выходить.

Несколько дней прожил я у строителей БАМа, а уезжал с чувством, что побывал у антистроителей антиБАМа. Здесь все наоборот — на совесть и с умом сделано!

Сам поселок на три с небольшим тысячи человек, хотя непосредственно на БАМе работает всего 350 его жителей. В общем очень большой поселок, как говорят специалисты, 1:10. Много. В Канаде, например, в подобных поселках соотношение обычно 1:1 или 2:1. Переводя эти цифры на общечеловеческий язык, выходит, что на одного занятого в основном производстве у них один обслуживающий или на двух — один обслуживающий, т. е. занятый не в основном производстве. Поэтому там, «у них», за счет умелой организации очень высокая производительность труда. Умеют беречь труд, средства, лишних людей не завозят на Север. Невыгодно. Мы же до сих пор «валом» берем, отсюда убытки, необеспеченность ресурсами, а то и просто головотяпство. Но не об этом речь.

Олекма стоит среди сосен, вся деревянная. Как будто кто-то специально красивое место на берегу реки нашел, поселок построил и — что совсем в сознании не укладывается! — сохранил это красивое место. Даже сосны не вырубил.

Другие поселки, что довелось видеть на БАМе, да и «красавицу» Тынду в том числе, таежными назвать трудно. «Много леса повалено». А в Олекме уцелела тайга. Разве не чудо?

Здесь с первого же взгляда, с первых шагов видишь какую-то рациональную продуманность. Будь то планировка самого поселка или обустройство, организация быта, отдыха строителей. Все одной рукой сделано, одним почерком.

Так познакомился я с делами, а потом и с самим Владимиром Григорьевичем Новиком, начальником строительно-монтажного поезда, человеком, знаменитым на БАМе. Один из первых бамовских Героев Социалистического Труда.

Очень интересный человек. Простой, свойский. С первых же минут знакомства и до прощания меня не покидало чувство, что я давно его знаю. Таков он. Мужик. Обыкновенный мужик из деревни, который до всего сам дошел. Он — как Микула Селянинович, крестьянская душа, на таких Русь держалась и держится. Работы не боится, от работы не бежит.

— А я нисколько не стесняюсь. Мужик я деревенский и есть, так и пиши, — горячо заговорил он, заметив мою некоторую растерянность. — Если бы не наш крестьянский опыт, не построили бы мы БАМ, не усидели бы здесь.

Действительно, нельзя не согласиться: в поселке Олекма все вопреки рекомендациям ученых, но все со здравым смыслом — социальные условия получились едва ли не лучшие на БАМе. Проблемы с жильем не так остры. В детском садике есть свободные места. Школе позавидуешь. Амбулатория тоже на высоте. И клуб, и столовая, и магазины, и все, все, все есть. Даже киоск «Союзпечать».

Но самое главное не это. Подсобное хозяйство! Вот где без крестьянского навыка не обойтись.

Олекма, пожалуй, единственный поселок на БАМе, где дети в садике, в школе, а рабочие в столовой пьют свежее и парное молоко. Едва ли не круглый год едят зелень, все лето имеют на столе свои овощи. Немного, конечно, но все-таки.

Кстати, некоторые жители поселка держат коров, свиней, кроликов, и все потому, что деревенские они, строители с крестьянскими душами, не могут без животных, без грядки. И без свежего мяса. Около каждого домика несколько теплиц. А всего их десятки на поселок. А с ними — зелень, помидоры, огурцы…

Социологи давно заметили, что с БАМа и со всего Севера люди часто уезжают только из-за скудного питания. И заработки высокие не могут удержать крестьянина, с детства привыкшего к свежим овощам, молоку.

В поселке Олекма текучести кадров почти нет. Уезжают, конечно, но немногие, на их места едва ли не по конкурсу новых людей берут.

— Мы давно отказались от помощи комсомольцев, не берем и демобилизованных, — говорит Новик, — неоправданно брать ребят без рабочих специальностей, без опыта. Они, как правило, не задерживаются на стройке. Иное дело — человек в возрасте, с опытом. Таких мы сами, своими силами разыскиваем и приглашаем.

— Как?

— Очень просто. Едет кто-то из наших в отпуск, а я ему говорю, вот тебе чистый вызов, сам заполнишь, как найдешь нам хорошего плотника, например. Так, по знакомству, и выкручиваемся с кадрами, без всяких оргнаборов.

— Коллектив складывается. То-то, я вижу, у вас украинцев много, с Днепропетровщины.

— Есть и из Казахстана, Горьковской области, Приморского края, Читинской области. Коллектив же формировать надо, заниматься им. Разве такое дело на самотек пустишь? Это ж как семью заводить. Здесь тысячи проблем.

— Действительно, проблем. Например, межнациональных.

— Не-е, ничего такого у нас нет, — отвечает Новик, даже не задумываясь, — в поселке много разных национальностей, а с национальным вопросом не припомню случая. По-моему, все эти проблемы от безделья. Когда есть общее дело, люди работают, а не выясняют отношения, кто лучше, кто хуже, кто старший брат, кто младший.

— А алкогольная проблема? Есть?

— Да тоже все в порядке. Если быт обустроен, если заработок прочный, кто ж станет пьянствовать? Уж года три не знаем о прогулах и пьянках.

— Однако, Владимир Григорьевич, хоть какие-то социальные проблемы должны же быть… Ну, воры, проститутки, бичи? Что же, вы живете без проблем? — не унимался я.

Новик как-то поскучнел.

— Да, были, конечно, и случаи воровства, и бабы наведывались. Только ведь с этим быстро у нас… Вы понимаете, в поселке все друг у друга на виду, все все время вместе. Трудовой коллектив, короче говоря. Люди приехали работать и зарабатывать. Не мальчишки же… И на всякую глупость время и деньги они тратить не намерены. Нелегко нам дается денежка, чтобы кидать ее… Вот такие мы подобрались — не кулаки и не купцы гулящие. Рабочие мы. Зарабатываем хорошо и живем неплохо. Сами видите. А проблемы у нас, конечно, есть.

— Какие же?

— Самые что ни на есть социально-экономические. Деньги деньгами, а купить на них нечего. Торговля не балует. За что же мы работаем — за пустые бумажки?.. И год от года все хуже. Жалуются люди, устали от времянок, а на материке кооперативное жилье купить не могут… Дом — тоже целая проблема. Отсюда растет социальная неудовлетворенность. Кто-то должен помогать нам эти пролетарские проблемы решать. Наши деньги ведь трудом заработаны, не шальные — потные они…

Уже потом, когда я познакомился поближе с поселком, с его обитателями, сам увидел, как непросты нынешние проблемы поселка, который, судя по всему, доживает последние годы: заканчивается строительство. Такова специфика труда строителей, кочевников нынешней цивилизации: только обжились — и снова в дорогу, новые места обживать.

Что будет с поселком? С домами? С налаженными службами? С подсобным хозяйством? Никто не знает толком. И вновь обращаешься к «программе БАМ», к правительственным постановлениям — где ответы на эти вопросы? Нет ответов.

Сперва к БАМу относились как к времянке, дорогу рассматривали как транзитную, потом пронеслись ветры перемен, и компас экономической политики сместился на обживание региона. Но для обживания территории мало что делается, почти ничего, зато очень многое делается для необживания.

Это и острая продовольственная проблема, и жилищная, и культурная, и все другие, которые вместе укладываются в одно очень большое и емкое понятие — социальные условия жизни. Даже там, где многое уже удалось, как, например, в Олекме, неуверенность в завтрашнем дне очень чувствуется. Будет ли работа у строителей? Какая? Где?

А ведь на эти вопросы в первую очередь должны были загодя подготовить ответы ученые. Ведь есть же в Академии наук даже научный совет по проблемам БАМа, который объединяет деятельность 130 научно-исследовательских отраслевых и академических институтов. Чем же столько лет занимаются ученые, если результатов их бурной деятельности на БАМе что-то не видно?

Здесь опыт мужиков, там опыт рабочих… А наука-то где?

— Никакой помощи от ученых мы не видели, — говорит Новик. — Когда строились, все сами решали, создавали, подсобное хозяйство — тоже. Все сами добывали, все сами пробовали. Как говорится, ошибались и на ходу исправлялись. Да что они могут подсказать, эти ученые? Они же климата нашего не знают, не жили здесь, коров не растили, огородов не сажали. Так, общие красивые слова: пойди туда, не знаю куда… Для этого и ума большого не надо.

— Что же, науку нужно прикрыть? — задал я сакраментальный вопрос.

— Такую — да! Приезжали тут как-то ученые… — И он замолчал, грустно улыбнулся, вспомнив о чем-то.

…Уезжая из Олекмы, мне казалось, что действительно был я не на БАМе. Разве на БАМе где-нибудь увидишь чистую светлую ферму, где коровки одна к одной, ухоженные, вычищенные? Разве на БАМе где-нибудь пройдешь по тепличному цеху, где ровные нескончаемые плети огурцов, заросли редиски, салата? Разве на БАМе где-нибудь услышишь от руководителей о заботах по вспашке поля, о помидорах, которые будут расти в открытом грунте?