…and action!

Заботливый друг Сергей Косилов выставил пленку на нужном месте. Я с первых же секунд узнал запись и вспомнил, когда она была сделана. И очень удивился, что не подумал о ней сразу, как только Серега всучил мне свой гребаный «Панасоник».

Это был фуршет на открытии сервис-центра Макса Червякова. Вот я собственной персоной пью с ним шампанское. В момент съемки мы еще не ругались, но уже через полчаса разговаривали на повышенных тонах, и я едва не запустил в него бокалом. Кстати, вот и сам оператор — Серега Косилов. Он забежал к нам всего на несколько минут, решил запечатлеть для истории и что-нибудь стибрить со стола. Рядом с Сережкой стоит моя жена, теребит сумочку. Ей явно неуютно на этом празднике и хочется поскорее уйти домой. За окошком магазина — какие-то случайный прохожие, перекуривающие возле урны, промчавшая мимо красная машина…

Все мы отражаемся в зеркале. Сергей любил необычные ракурсы и никогда не отказывал себе в удовольствии поэкспериментировать. Похоже, этот самый ракурс его и озадачил: сработает или нет? Ожидание смерти всегда хуже самой смерти, говорил Следопыт старому индейскому вождю, который собирался снять с него скальп.

Эта короткая запись все расставила на свои места. Я не «убивал» Макса Червякова своей камерой, я, видимо, ускорил момент его гибели. Сергей это понял раньше меня. Теперь ясно, что означал заданный им по телефону вопрос: «Ты еще жив?».

Да, я пока жив. Не знаю, можно ли это назвать полноценной жизнью, но ноги меня еще носят, никаких телесных повреждений не получал, и иногда мне даже удается пустить в туалете хорошего голубка, аж штукатурка сыплется.

Я понятия не имею, сколько мне осталось. Запись была сделана в режиме «Long Play». Видимо, поэтому черный «Лэнд Крузер» на перекрестке не убил меня, а только раздавил мою машину.

У меня отсрочка, Миш. И сколько она продлится, я не имею ни малейшего понятия.

Часть вторая. Поцелованный в темя

16

Михаил не любил свое имя с детства. Если к красивой литературной фамилии у него претензий не возникало, то имя… Мишка, Мишутка, медвежонок — черт, он предпочел бы называться Павлом, Сашей или даже каким-нибудь новомодным Фролом, но, разумеется, его возможности повлиять на выбор родителей были крайне ограничены.

Чадолюбивая мама называла его просто Мишкой, суровый, но справедливый отец предпочитал «взрослое» имя Михаил, а загадочная бабушка по материнской линии когда-то ласково пела «Миша-аня!», подзывая за получением вредной для зубов карамели. Но, пожалуй, больше всего молодого человека раздражало полуофициальное, полууничижительное «Михаил Васильевич Некрасов», которым окликал его декан факультета психологии. Маму свою Миша, разумеется, прощал, отца старался понять, а вот профессора Саакяна готов был утопить в унитазе институтского мужского туалета — самого грязного места во вселенной.

Причину неприязни Миша долгое время не мог внятно сформулировать даже для себя самого. Что-то в этом профессоре, докторе наук и авторе множества монографий, опубликованных в европейских журналах, было не так. Михаил чувствовал это кожей — примерно так же, как чувствовал любовь или отчуждение, которое испытывала к нему женщина, лежащая под его одеялом в спальне. Завязывая знакомство с понравившейся ему особой, Миша почти всегда точно знал, ждет ли его успех или стоит, пожалуй, до поры до времени отвалить.

Внутренний мир профессора Саакяна был устроен гораздо сложнее мира женщин, ищущих приключений, поэтому Миша очень долго не мог его раскусить. Сначала он полагал, что Саакян просто очень хороший доктор психологии, вполне заслуженно получивший все свои мудреные титулы. Попробуйте вот так, наскоком раскусить хорошего психолога — либо он разгадает вас первым, и вы будете носить ему деньги за сеансы до тех пор, пока не закончите свои дни в психиатрической лечебнице, либо просто отправит вас восвояси, заявив о «неоперабильности» случая.

Но с течением времени Михаил понял, что Саакян…

— …вы животное, Александр Георгиевич, — просто сказал он одним жарким летним днем при встрече с ним в фойе университета возле кофейного автомата. Миша как раз нажимал кнопку, выбирая двойной эспрессо, когда профессор подошел его поприветствовать.

— Да что вы! — якобы удивился тот. — Это так вас научили уважать возраст, молодой человек?

Михаил кивнул, протягивая руку к стаканчику.

— Уважать ваш возраст я намерен до поры до времени, Александр Георгиевич. По крайней мере, до тех пор, пока он является оправданием вашей экстравагантности. Но, боюсь, вы уже перешагнули эту границу, и бить вас начнут уже не по паспорту, а по физиономии. Причем бить — это в лучшем случае. В худшем… — Миша не договорил.

Профессор сначала улыбнулся — невысокий, полноватый, седой и мудрый Папа Карло, собиравшийся пожурить глупого Буратино, — но секунду спустя он взял Михаила за локоть и, бегло оглядевшись, прошептал:

— Поупражнялись в высоком слоге, и будет. Послушай меня, мальчик, — он сильнее сжал руку, — я не должен больше встречать тебя на своем пути, если хочешь и дальше успешно строить карьеру. Ты меня понимаешь? Ты просто не представляешь, во что можешь вляпаться. Даже не пытайся проверить!

Наверно, он рассчитывал напугать Михаила, поэтому вложил в этот текст все природное обаяние, присущее деканам психологических факультетов. Но Саакян ошибался, полагая, что наследник прабабушки-ведьмы начнет трусливо вилять хвостиком.

Михаил поставил стакан с горячим напитком обратно на стойку автомата и медленно, но твердо освободил свой локоть от цепкой профессорской хватки.

Два взгляда — как два обоюдоострых ножа — высекли искру.

— Значит так, старый негодяй, — спокойно сказал Михаил, — попрошу тебя намотать на ус: испортить карьеру ты мне не сможешь, потому что зубами за свое место в этом институте я не держусь. Если доведется — я и в армию могу, не заржавеет. Во-вторых, ты забыл, как выросло наше поколение, и ты ошибаешься, думая, что от твоих титулов и званий у меня случится эрекция. В-третьих…

Михаил тоже огляделся вокруг. Пора было закругляться, вокруг полно любопытных абитуриентов.

— В-третьих, Александр Георгиевич, повторюсь, что вы — Редкостный Мерзавец, а с такими переговоры у меня никогда не клеились. Честь имею.

Он забрал свой стакан и, прихлебывая кофе, стал подниматься по лестнице. Он даже не оглянулся, хотя, пожалуй, в этот раз стоило.

Профессор Саакян, сжимая кулаки и глядя в одну точку, что-то усиленно нашептывал себе под нос.

16

Началось все это еще в ту пору, когда Михаил изучал отечественную историю и методику ее преподавания в том же самом педагогическом университете, в котором сейчас работал. Он был, пожалуй, одним из самых способных студентов на факультете за все время его существования. Поступив в университет с замечательным школьным аттестатом, в котором самой малости не хватило до золотой медали, Михаил с первых дней обучения запал в головы и души преподавателей как «талантливый и таинственный молодой человек». Вступительные экзамены он сдавал довольно своеобразно. Никто не видел его взволнованным и потерянным, суматошно перелистывающим ворованные конспекты у стены в коридоре за минуту до того, как войти в аудиторию. Никому, даже его товарищам по вступительным испытаниям, не удавалось заметить, пользовался ли он шпаргалками или какими-нибудь техническими приспособлениями. Ничего подобного просто не было, но!..

Михаил спокойно входил в аудиторию, без единого движения мускулов на лице выбирал билет, так же равнодушно зачитывал номер и пробегал глазами текст вопросов. Затем садился на первую парту, для приличия брал в руки ручку, что-то чиркал на тетрадном листе, но сосредоточенный взгляд прищуренных глаз был устремлен куда-то вниз, в пол. Одновременно средним пальцем левой руки Михаил потирал висок. Преподаватели позже в один голос твердили, что испытывали в этот момент какое-то странное чувство, будто уже досрочно верили в способности этого парня и в то, что он ответит на «отлично».

«Картина маслом! — рассказывала Зинаида Храмова, замдекана дневного отделения, присутствовавшая на вступительном экзамене по истории. — Это было что-то вроде „Оставь меня, старушка, я в печали!“. Посидел, почесал голову, потом встал — и убил наповал своей трактовкой Февральской революции!».

«Что, неверная трактовка?» — интересовались коллеги.

«Отнюдь! Трактовка просто роскошная. Я думаю, если бы Некрасов взял на себя труд предварительно записать свой ответ на листке, это были бы готовые тезисы для кандидатской! Но у меня сложилось впечатление, что после того, как я поставила ему „пятерку“, он тут же обо всем забыл».

Слухи о красавце и умнице абитуриенте Михаиле Некрасове пронеслись по рядам преподавателей именно после этой эмоциональной презентации Зинаиды. Следующие несколько экзаменов у парня прошли как по маслу. К нему уже приглядывались, принюхивались и, кажется, даже приценивались, и когда он раскрывал рот, чтобы ответить на вопрос очередного экзаменационного билета, равнодушных в аудитории не оставалось.

Это было в далеком переломном двухтысячном. В последующие годы Михаил со страшной скоростью завоевывал все новые и новые территории. Все получалось элегантно и как будто между делом. Более того, он ничем не выдавал своего желания осваивать захваченные территории, все происходило само собой.

Ну, во-первых, конечно, девушки! С первого курса они проявляли к нему недвусмысленный плотский интерес, поскольку парень он был довольно симпатичный — высокий, крепкий, с глубоким взглядом и завораживающим голосом. Попадая на этот крючок, девицы впоследствии обнаруживали и возможности его интеллекта, а также то, что ничто человеческое ему при таком интеллекте не чуждо — он, как и все, любил иногда попить пивка возле фонтана на площади Революции, изредка ругался матом, ходил в «Мегу» на боевики с Брюсом Уиллисом. Обработав всю полученную о нем информацию, девицы приходили к выводу, что Миша Некрасов — не иначе как очередное воплощение Мужчины-мечты, которое периодически прилетает на нашу планету откуда-то из подмышек Вселенной и бродит в поисках своей единственной возлюбленной.

Во-вторых, разумеется, преподаватели. Михаил вел с ними продолжительные научные беседы, делился соображениями относительно «обустройства России» и иногда, пользуясь их расположением, позволял себе расслабиться — например, не явиться на лекцию или не сделать вовремя реферат или курсовую. Впрочем, он мог бы вообще ничего не писать и не сдавать, поскольку преподавателям вполне хватало его «устных работ». На семинарах, зачетах и экзаменах, усевшись на первую парту, он сосредоточенно вглядывался в пол, потирал висок — и через несколько минут был уже не студентом. Он был оратором, который мог повести за собой толпу… и зачетная книжка в синей корочке, которую он протягивал в раскрытом виде, выглядела как нелепый анахронизм.

Завистники появились сразу, и в достаточно большом количестве. «Нормальные пацаны», попавшие в университет по недоразумению или по блату, Михаила сторонились, считая его слишком странным, непредсказуемым и, возможно, даже опасным. Его потенциальные конкуренты по борьбе за расположение преподавательского состава — все эти зубрилы, ботаники и вечные карьеристы «по комсомольской линии» — мечтали о том, что в один прекрасный день Некрасов облажается. Ну, так ведь бывает: перепил, забыл, не пришел, проспал, понадеялся, возомнил о себе слишком много. Но поскольку ничего подобного не происходило — Михаил, конечно, лажал, но на нем это практически никак не отражалось, — потенциальные конкуренты вскоре тоже махнули на него рукой.

Первый и единственный странный человек, которого Миша поначалу не мог идентифицировать, встретился ему на втором курсе. Профессор Александр Георгиевич Саакян, получивший в свое безраздельное владение целый факультет, статный пятидесятилетний мужчина, убеленный сединами и увешанный регалиями, сразу остановил свой внимательный и острый взгляд на способном студенте, и первая же их встреча врезалась Михаилу в память надолго, если не навсегда.

После одной из лекций, когда расслабленные студенты повалили из аудитории, Саакян остановил его возле своего стола.

— Некрасов, задержитесь.

Миша не удивился. Всю лекцию он внимательно наблюдал за профессором, потому что почувствовал в нем что-то до боли знакомое. Так можно почувствовать своего земляка, слоняясь где-нибудь по Елисейским полям в Париже или рассматривая пирамиды в Гизе. Человек еще рта не раскрыл, а ты уже видишь, что перед тобой не просто русский, а еще и покупающий помидоры на том же рынке, что и ты. Кроме того, Саакян внешне напоминал Эдварда Радзинского, которым Михаил зачитывался со школьных лет и телепрограммы которого никогда не пропускал.

Было и еще кое-что, не очень ему приятное. Слухи о том, что такое этот «профессор психологии Саакян», ходили разные. Поговаривали, что к своим докторским званиям он шел чуть ли не по головам, что в молодости не гнушался стукачеством, а когда достиг определенного уровня, при котором ему уже не нужно было бегать в кабинет начальника на полусогнутых, он сам стал увлекаться различными «разводками и крышеванием». Правда, его студенты стабильно зарабатывали высокие баллы и делали впоследствии большие успехи в карьере, но это обстоятельство не отменяло его людоедской сущности, если таковая имела место быть. Те, кто по недосмотру попадал к Саакяну «на карандаш», а еще хуже — в его кабинет на серьезный разговор — в один голос твердили, что чувствовали себя кроликами, которых скоро будет кушать удав, а некоторые даже жаловались на головные боли.

Словом, наслушавшись всех этих баек, Михаил проявлял к профессору Саакяну уже почти профессиональный интерес. Разумеется, он не отказался приватно перекинуться с ним парой фраз. Услышав предложение педагога, он попросил приятелей подождать его в коридоре.

— Слушаю вас, Александр Георгиевич.

Саакян дождался, когда последний любопытный студент покинет аудиторию, затем с прохладной улыбкой произнес:

— И как давно это с вами происходит?

Михаил не ответил. Из соображений элементарной осторожности он предпочел изобразить недоумение.

— То есть?

— Вы прекрасно поняли, о чем я говорю.

Михаил, выпятив губу, уставился на доску, потом перевел взгляд на репродукции портретов выдающихся ученых, похожие на фотороботы преступников в отделении полиции. Дескать, я честно пытаюсь вспомнить, что делал вчера с восьми до одиннадцати, но никак не получается.

— Михаил, перестаньте валять дурака, я вас прекрасно вижу. У вас очень сильная энергетика. Я не исключаю, что вы обладаете серьезными способностями, одними из самых серьезных, что встречались мне за последние годы. И меня несколько смущает ваша беспечность. Вы ведь совсем не работаете над собой и никак не развиваете ваши таланты. Очень жаль.

Михаил послушался совета «не валять дурака» и уставился на своего собеседника в упор.

— Почему же?

Саакян снова улыбнулся — на этот раз уже теплее, почти по-отечески, указав рукой на первую парту.

— Присядьте.

Миша взглянул на часы. Большой обеденный перерыв, скорее всего, накрывается медным тазом. Он уселся на край скамейки за передней партой, а профессор взял свой стул и поставил его напротив.

— Итак, — начал Саакян, когда убедился, что легкомысленный студент его слушает, — мне уже знакома история о вашем феноменальном поступлении в этот университет и об успехах, которые сопутствуют вашему обучению. И теперь мне уже доподлинно известно, чему вы обязаны такими успехами, поэтому даже не думайте запираться. Так давно это у вас?

Михаил закинул ногу на ногу, обхватил руками колено. Он с уважением и довольно ровно относился почти ко всем преподавателям — даже к тем, кто его не устраивал исключительно по личностным характеристикам, — но ему не нравились подобные допросы, кто бы их ни предпринимал. Чувство собственного достоинства присутствовало в его крови в таком же количестве, в каком у иных наших собратьев наличествует сахар или спирт.

— Александр Георгиевич, уж простите меня великодушно, но мне не до конца ясна цель нашей беседы. Давайте от наводящих вопросов перейдем к делу.

Саакян не переставал улыбаться. Ему все больше и больше нравился этот молодой человек.

— А вы ершисты, черт возьми! Напрасно. Михаил, друг мой, вы исходите из ошибочной предпосылки, что любой, кто распознает в вас экстраординарного человека, может быть вашим недругом. Это не так, смею вас уверить.

— Допустим.

— Мне от вас не нужно ничего в прикладном смысле, вы мне просто интересны. Ведь всем известно, что я занимаюсь этим вопросом довольно давно и активно, поэтому встретить на своем пути такого сильного человека, как вы, для меня большая удача.

Профессор умолк, очевидно, ожидая какого-то комментария, но Миша тоже молчал, продолжая смотреть на него в упор, как он обычно смотрел на экран телевизора в момент финиша олимпийской эстафеты биатлонистов.

— Не пытайтесь меня сканировать, — с улыбкой сказал Саакян. — Мы с вами некоторым образом коллеги, и я умею ставить защиту.

Михаил ухмыльнулся и немного «ослабил хватку».

— Если мы с вами коллеги, то зачем вам вообще задавать мне вопросы и ждать ответов? Получите информацию самостоятельно.

— Это не так просто, как вам кажется. — Профессор поднялся со стула. — Что ж, Михаил, мне приятно было обнаружить вас в этом заведении и удостовериться в точности моих выводов. Надеюсь, мы с вами найдем общий язык.

Миша пожал плечами и тоже поднялся, поправил на плече свой рюкзак. Он хотел просто кивнуть на прощание и исчезнуть, но Саакян предпринял неожиданный ход.

Он протянул руку.

Пару мгновений Михаил просто смотрел на нее как инопланетянин, которому не знакомы подобные ритуалы, потом осторожно протянул свою. Во время рукопожатия…

…Черт, рукопожатие Мишке не понравилось. Физически он ощутил дискомфорт — то ли оттого, что рука была холодная и влажная, то ли еще от чего, — но вот на верхнем уровне своего сознания Миша увидел, как Саакян попытался залезть к нему внутрь.

«Пошел вон!!!!» — мысленно проорал молодой экстрасенс Михаил Некрасов.

Профессор отшатнулся.

— Всего доброго, Александр Георгиевич, — улыбнулся вежливый студент Миша и сразу покинул аудиторию.

«Никаких общих языков с ним! — наставлял он себя, шагая по коридору. — Никаких контактов! Держись от него подальше!»

17

Саакян не ошибся, говоря о том, чему был обязан Михаил своими нынешними успехами. Нужно было лишь внести небольшое уточнение: всем этим он обязан падению с качелей, двухминутной клинической смерти и счастливому воскресению. С «того света» (впрочем, побывал ли он там, Миша до сих пор точно не мог сказать) его вытащила прабабушка по материнской линии Юлия Геннадьевна, потомственная колдунья и психиатр, проведшая треть жизни в лагерях за подпольное врачевание. Бабушка всегда говорила, что прожила свою длинную и по большой части глупую жизнь только «ради одного, но очень большого дела». Эта святая и нескрываемая убежденность вызывала у окружающих лишь ухмылки («старуха из ума выжила, не иначе!»), но ровно до того дня, когда лежащий на коленях у бабули в полной отключке семилетний сорванец открыл глаза и сказал, что «летать — это классно!».

Случилось это солнечным сентябрьским днем 1990 года. Михаилу было семь, прабабушке — семьдесят два. Когда первоклассник вернулся из школы, бабуля накормила его супом с макаронами и кусочками чудом раздобытой говядины, а потом повела гулять. В детстве Миша был мальчиком довольно подвижным, и ему очень нравились качели в соседнем дворе — те самые качели, которые наводили ужас на всех без исключения родителей из окрестных домов. По конструкции они были похожи на насос, качающий нефть, дети на них не сидели, а висели, схватившись руками за перекладины. Любое неловкое движение или ослабление хватки — и ребенок либо улетал вверх, как ракета, либо падал вниз с приличной высоты.

Мишке, увы, выпало второе.

Вдвоем со школьным приятелем они успели качнуться всего пять раз. Бабушка сидела рядом на лавочке, спокойно дышала воздухом и думала, где бы раздобыть сгущенного молока к чаю. Старая мудрая женщина почувствовала беду за несколько секунд до того, как она случилась. Юлия Геннадьевна только успела приподняться со скамейки и сделать несколько шагов, когда Михаил соскользнул со своей перекладины и рухнул вниз головой на толстые корни деревьев. Второй мальчишка, потеряв равновесие, едва не улетел на крышу стоявшего рядом гаража, но бабушке было уже не до того.

Мишка вырубился. Старому опытному медику, точнее, колдунье, ничего не стоило определить состояние клинической смерти, и бабуля сразу поняла: у нее есть всего несколько минут, чтобы «свершить главное дело всей своей жизни, ради которого она терпела лишения».

Что она делала с мальчишкой, доподлинно не знает никто. Свидетели этого «родительского кошмара» только наблюдали, как Юлия Геннадьевна, крикнув кому-то в сторону «Вызовите скорую!», положила голову Михаила себе на колени и начала поглаживать ее, что-то нашептывать ему прямо в ухо. Большинство очевидцев решило, что старая женщина так горько и беззвучно оплакивает своего правнука, но те, кто стоял ближе, видели и слышали несколько больше. Хотя и они ничего не поняли.

Приехавшая на место бригада медиков констатировала: у пацана несколько ссадин, «легкое сотрясение мозга» и шок. Им и в голову не могло прийти, что всего несколько минут назад мальчика практически не было в живых. Они поняли это позже, уже после внимательного обследования в больнице, но там, во дворе, они просто обругали бабушку за попустительство, а сотрудников ЖЭКа — за систематические покушения на убийство.

После того жутковатого случая от смертоносных качелей осталась только одна металлическая стойка. Выкорчевывать ее из земли коммунальщикам было лень.

18

После краткого ознакомительного визита на тот свет Михаил Некрасов немного изменился. Внешне он оставался таким же подвижным, любознательным и в меру покладистым мальчиком, но те, кому выпадало счастье тесно пообщаться с ним, находили в нем нечто новое.

Он начал подолгу вглядываться в глаза собеседникам, и взгляд его в эти минуты становился стеклянным. Одноклассникам стало казаться, что Миша куда-то улетает и уже ничего не слышит, но это было нет так. На самом деле юный Михаил учился «сканировать».

То, что он узнавал, зачастую его озадачивало. Например, взяв однажды за руку своего закадычного друга Ваську Конюхова, троечника и раздолбая, ненавидящего девчонок, Миша узнал, что в душе Василий просто высох от любви — насколько вообще могли сохнуть от любви учащиеся третьего класса в далеком 1993 году. Задав несколько наводящих и «прощупывающих» вопросов, Мишка узнал, кто именно являлся объектом фантазий Васьки. Результаты исследований настолько ошеломили и вдохновили Михаила, что он даже не попытался выяснить, откуда на него свалилась сия благодать и что ему с ней делать. Он просто наслаждался новыми способностями, используя их исключительно в развлекательных целях.

Со временем он научился угадывать настроение и даже физическое состояние учителей и, соответственно, правильно моделировать собственное поведение у доски. К шестому классу он мог определить примерный диапазон тем для экзаменационных сочинений и степень сложности контрольных по алгебре, а в восьмом сделал новое открытие, обнаружив, что может снимать головную боль. Он просто немного погладил по голове свою соседку по парте, звезду класса Жанну Жданову, которая часто жаловалась, что ни черта не запоминает и не видит, что написано на доске. Учителя быстро нашли этому объяснение: Жанна просто ленится. Однажды девчонка разрыдалась, увидев в тетради «двойку» за домашнее задание. Михаил подсел рядом, в шутку начал ее жалеть… и почувствовал, как по руке его течет что-то холодное и колючее, пульсирующими волнами плывет от кисти к плечу. Он остановился, но Жанка, повернув к нему заплаканное, но по-прежнему красивое личико, попросила продолжать.

После уроков в коридоре первого этажа она подошла к нему и сказала очень серьезно:

— Некрасов, я теперь обязана на тебе жениться! У меня башка перестала болеть после твоих поглаживаний! А она у меня все время болела! Мишка, ты — просто обалдеть!

И пошла себе.

В тот же вечер Михаил явился на кухню к матери. Потомственная учительница младших классов сидела в обнимку с чашкой холодного чая, курила длинные ментоловые сигареты и читала какой-то глянцевый журнал. Появление сына на кухне в столь важный момент (никто не смел мешать маме пить холодный чай и курить на кухне после тяжелого трудового дня) ее удивило.

Здесь стоит сказать, что к шестнадцати годам родители почти окончательно махнули на Мишку рукой. Отец, безнадежный крановщик и завсегдатай гаражных посиделок, понял, что «нормального мужика», способного заколачивать бабки, из сынули точно не получится — слишком интеллигентный. А мать в свою очередь пришла к выводу, что для настоящего представителя авангарда интеллигенции он довольно беспечен. Он даже учится хорошо не потому, что это нужно для поступления в вуз, а как-то невзначай, без всякой видимой причины и как будто даже с удовольствием. Потомственной учительнице младших классов это казалось дикостью.

— Случилось чего, Миш?

Парень, наливая в чашку кипяток из чайника, посмотрел на нее рассеянно.

— Все в порядке, мам.