…and action!

В голову полезли воспоминания. Я вспомнил, как ее однажды покусали комары на реке. Дело было давно, когда у нас еще не было ни квартиры, ни твердых планов строить свою совместную жизнь. Мы гуляли поздним вечером по другому берегу реки, по тому самому дикому берегу, который сейчас пытаются застраивать. Вечерами тут было довольно опасно — собирались любители пива и экстремального траха. Свете, извини, приспичило по-маленькому. Полезла в кусты, с минуту там возилась, а потом вылетела с визгом… и со спущенными штанами! Повернулась ко мне спиной, а на попке — тьма комаров! Наверно, целая тысяча, не меньше. Светка чуть не плакала, лупила по заднице руками и одновременно пыталась натянуть трусы, а я не мог удержаться от смеха, ржал просто как сволочь, и на мой смех из соседних кустов выглянула парочка каких-то обкуренных подростков. Вот порадовались чуваки бесплатному спектаклю! Я схватил Светку в охапку, помог надеть штаны, и мы бежали оттуда без оглядки.

Почему-то именно эту историю я вспомнил, глядя на висящие на веревке ее старые стринги…

Записку Сережи Косилова я прочел около двух часов дня. А примерно в 17–30 нашли мою жену. Позвонил сам капитан Баранов, и первое, что я услышал в его исполнении, это были соболезнования.

Автомобиль «Лексус», принадлежащий некоему Владимиру Овчаренко, генеральному директору инвестиционной компании «Лидер-Инвест», в котором находились сам Владимир, его личный водитель и спутница Светлана Вавилова, разбился рано утром на сложном участке трассы, ведущей в аэропорт. Машина бизнесмена по непонятным пока причинам вылетела на встречную полосу и, пытаясь избежать столкновения с маршрутным такси, ушла с трассы. В результате выжил только водитель бизнесмена, успевший вылететь из машины, пока она парила в воздухе. Владимир Овчаренко и Светлана Вавилова погибли на месте.

Несколько лет назад в каком-то киножурнале в рецензии на фильм «Хищник» с Арнольдом Шварценеггером я прочел одну забавную вещь: неизвестный мне кинокритик уверял, что фильм этот был запрещен для просмотра детьми не потому, что в нем много крови и освежеванных человеческих тушек; все дело было в штуке, которая называется «чувством меры» — когда слишком много трагедии, это уже не трагедия, а фарс. Дети этой тонкой грани не различают, а потому принимают мясорубку в джунглях за чистую монету.

В тот день, когда я потерял почти одновременно двух дорогих мне людей, желания смеяться у меня не возникало. Более того, я с трудом мог выдавить пару звуков. Я просто сполз по стене в прихожей и уставился на вешалку. Потом я уронил голову на руки и завыл.

Я выл два дня. Выл, пил и снова выл. Когда заканчивалась выпивка, я отправлялся в магазин, двигаясь буквально на ощупь, пугал своим видом тамошних молоденьких продавщиц, протягивая на кассе смятые полтинники и тыча пальцем в прилавок с водкой, затем в таком же полуобморочном состоянии возвращался обратно.

А потом наступила мгла, в которой бродили доисторические чудовища невиданных размеров. Они все норовили меня сожрать. Жаль, что не сожрали…

Я смутно помню огромное количество незнакомых мне людей. Они ходили тенями перед моим лицом, они о чем-то спрашивали, трогали меня за плечи и, не обнаружив признаков жизни в моем обмякшем теле, уходили прочь. Потом я очень долго спал. То есть, мне казалось это очень долгим, потому что в таком состоянии время тянется убийственно медленно, словно дорожный каток. Ты думаешь, что провалялся на диване целую вечность и пропустил свадьбу собственных детей и даже рождение внуков, но на самом деле прошло каких-нибудь несчастных три часа. Иногда, поднимая голову и стараясь разлепить веки, я издавал какие-то звуки, кажется, просил воды или пачку снотворного, чтобы разом покончить с этим кошмаром, но тут же проваливался во мглу и все искал и искал доисторических монстров, чтобы принести себя в жертву.

На третий день я поднялся с дивана в своем кабинете и почувствовал, что меня отпускает. Небольшого ослабления хватки вполне хватило на то, чтобы самостоятельно дойти до туалета, выблевать конденсат пьяного угара, принять душ и снова лечь на диван. Лечь, уставиться в потолок и приготовиться отвечать на вопросы.

А вопросов, как назло, никто не задавал. В середине третьего дня надо мной склонилась мама. Оказалось, что она давно была здесь — ей позвонили родители Светланы, сообщив ужасную весть и попросив приехать «присмотреть за Виктором». Она и присматривала, как умела, пока мои теща и тесть занимались организацией похорон. У них, кстати, тоже не было желания пытать меня относительно случившегося, да и что я мог им ответить? Все было настолько очевидно, что вопросов действительно ждать не следовало. Так вышло, что я, Миш, в последнюю очередь узнал о планах Светланы развестись и начать новую жизнь. Она уже месяца три обсуждала эту возможность со своей матерью, а под самый конец своей жизни даже познакомила ее заочно со своим новым избранником — нестарым еще бизнесменом, который ради моей Светы оставил жену и двоих детей, то есть фактически перечеркнул всю свою прошлую жизнь. С ума сойти.

Что именно рассказывала Светка о причинах такого крутого поворота, мне не известно, но точно могу сказать, что теща и тесть в эти черные дни не стали вести себя со мной менее учтиво. Не скажу, что ласково — на ласки, разумеется, ни у кого не было сил, — но тяжелых взглядов и уж тем более горьких слов не было. Смерть близкого нам всем человека ничего не изменила в наших отношениях. Подозреваю, что Светлана не стала вываливать меня в грязи перед родителями, чтобы оправдать свой уход, и, поняв это, я испытал просто чудовищной силы грусть. Света, лапонька моя…

Я понял, что моя жизнь больше не имеет смысла. Я понял, наконец, что между брошенным в сердцах «убил бы эту тварь!» и реальным убийством — огромная пропасть. Ты никогда не сможешь поднять руку на близкого, ты никогда не сможешь просто ударить его, даже если будешь орать об этом каждый день, молотя кулаками воздух… и ты никогда уже не исправишь того, что сделано.

В конце третьего дня я, все еще шатаясь от слабости, вытащил видеокамеру из большого ящика стола, куда ее засунула мать, и вышел на балкон.

— Шесть дней, — пробормотал я, глядя вниз на проезжавшую по тротуару иномарку. — Всего шесть дней, которые потрясли мир…

Я поставил камеру на парапет, положил сверху ладонь. Камера была теплая, почти горячая. Впрочем, это уже не имело никакого значения.

— Сука, — произнес я и занес руку, чтобы ударить ее.

«Стоп!!! — заорало что-то у меня в голове так громко, что я чуть не наложил в штаны. — Оставь ее! Оставь!!!».

Не знаю, какая половина моего «я» так убийственно гаркнула мне в ухо — та, что вечно хочет зла, или та, что выросла на манной каше и мультиках, — но я почему-то согласился с ней.

Камера была спрятана в тумбочке под столом.

Мы решили прощаться со Светиком дома, в нашей квартире. Все-таки она этот дом любила…

Большую часть времени гроб был закрыт. Впрочем, пока он стоял в гостиной на двух табуретах, а крышка лежала у стены, я мог отогнуть простыню и посмотреть любимой женщине в лицо, но никакая сила в мире не могла заставить меня сделать это. Я уже был в курсе относительно обстоятельств автокатастрофы и примерно представлял себе, в какую мясорубку угодила моя девочка.

Для меня вдруг перестали существовать все наши распри, скандалы, вражда, недопонимания. Я безумно хотел, чтобы она встала сейчас из гроба, стряхнула с себя оцепенение и, взглянув на меня из-под бровей, сердито прокричала: «Вавилов, сволочь, ты где опять был, засранец, я все морги обзвонила?!». Клянусь, я расцеловал бы ее…

Мы сидели в комнате — я, моя несчастная мама, убитые горем родители Светланы — и смотрели на белую простыню. Временами мы переводили взгляд на растущую у стены гору цветов — это подходили многочисленные друзья Светланы, ее давние знакомые, которых я даже не помнил, ее дальние родственники. Все это не могло продолжаться вечно, все это когда-нибудь должно закончиться. Скорее бы.

Я вышел во двор, закурил. Вокруг подъезда собралась толпа соседей, друзей Светы и просто зевак. Ко мне почти сразу подошли двое в штатском. Я их узнал не без труда.

— Здравствуйте, — смущенно произнес капитан Баранов, протягивая руку. — Примите мои искрение соболезнования. Мне действительно очень жаль.

Его напарник, тот же белобрысый шкет, что навестил меня в первый раз, молча и вежливо кивнул.

— Спасибо, — ответил я. — У вас есть какие-то новости?

— Нет. Мы будем ждать новостей от вас, если позволите…

Я пристально всмотрелся в его глаза. С одной стороны, он сочувствовал мне вполне искренне, и у него не было серьезных оснований мне не сочувствовать. Но с другой стороны, вся эта история замыкалась исключительно на мне, у парней не было больше ни единой зацепки. Капитан смотрел на меня с сочувствием… и с аппетитом. Так французский фермер смотрит на своих молодых гусей, ожидая, пока их печень достигнет надлежащих размеров.

— Вы уж простите великодушно, — сказал капитан, — я прекрасно понимаю, что сейчас не время, но ваши ответы на некоторые вопросы помогли бы нам оперативно сделать свою работу. Уверяю вас, мы не стали бы вас беспокоить по пустякам.

— Я понимаю. Только не сейчас. Дайте мне несколько дней, и я сам приду к вам. Договорились?

Баранов переглянулся с помощником.

— Капитан?

— Хорошо, Виктор Николаевич. Пожалуй, нет нужды напоминать вам, чтобы вы не покидали пределов города.

— Я помню об этом, — холодно ответил я.

— Что ж, простите еще раз… и еще раз примите мои соболезнования. Держитесь.

Они развернулись и направились к своей машине, а я еще долго стоял у подъезда. Мне сегодня не нужно было изображать траур, я горевал по-настоящему.

Минут через десять я поднялся в квартиру. Там все было готово к выносу гроба. Когда четверо незнакомых мне мужчин подняли его с табуретов и понесли к входной двери, я не выдержал и разревелся в голос.

«Она уходит из этого дома. Она уходит из моей жизни. Ее больше нет. Меня тоже больше нет».

На поминках я не выпил ни капли. Физически уже не мог.

14

Прошло несколько дней. Времечко выдалось прохладное и дождливое — весьма гармонирующее с моей жизнью. Впрочем, я не могу сказать, что жил эти несколько дней. На работе я взял отпуск, сделав всего один звонок начальству. Иваныч пообещал, что будет ждать моей реабилитации сколько потребуется. Мать я отправил домой, попросив оставить меня одного, теща и тесть тоже улетели, пообещав вернуться на сороковины. Словом, я торчал в своей квартире в полном одиночестве.

Пить не хотелось. Спать не хотелось. Жить не хотелось. Я знал, что со временем это пройдет, но боялся, что у меня не хватит терпения.

Однажды ночью в полусне я услышал шорох в прихожей, как будто кто-то скидывал туфли. Сон у меня в эти дни был необычайно чутким, и я, приоткрыв глаза, по привычке крикнул в пустоту, забыв о том, что отвечать некому:

— Свет, я там курицу-гриль купил, она в холодильнике на нижней полке.

— Пасиб, — услышал я в ответ…

Я вскочил на колени и чуть не заорал. Подполз к углу дивана, закрыл грудь подушкой, словно маленький мальчик, испугавшийся бабайку, и стал прислушиваться. Я любил Светлану и хотел бы вновь увидеть ее, но живую, а не в образе белого призрака с обезображенным лицом. Если правду говорят, что еще сорок дней после смерти душа умершего человека слоняется где-то поблизости, то мне не хотелось с ней соприкасаться. Свидания с зомби я точно не выдержу.

Никаких звуков больше не последовало, но мне потребовалось еще минут пятнадцать, чтобы понять: все это мне приснилось. Я тут же завыл, проревел с небольшими перерывами полчаса, и только потом действительно уснул, на этот раз глубоко и без всяких галлюцинаций.

Но свет в прихожей я теперь всегда оставлял включенным.

Так проходили мои серые дни и черные ночи — своим чередом. Жуткую и нелепую историю с аномальной видеокамерой я почти не вспоминал и гибель моей жены никак с ней не связывал. Мое сознание отторгало мистические нюансы, и я был этому несказанно рад. Я подумал, что у меня появился шанс очиститься.

Однажды я все же решился на встречу с Барановым. Я набрал номер его телефона, сказал, что уже в состоянии вести непринужденную беседу о борьбе с преступностью. Ответом его я был крайне озадачен.

— Я очень рад, Виктор Николаевич, — сухо заметил капитан, — но обстоятельства некоторым образом изменились.

Он умолк. Мне показалось, что он ждет вопросов, но на самом деле он кого-то выслушивал на заднем плане.

— Простите, — вставил я, — так все-таки моя персона вас еще интересует?

— Безусловно, мы свяжемся с вами и даже, наверно, проведем долгую беседу, но пока вы в резерве.

Я начал кусать губу. Похоже, я действительно возвращался к жизни, потому что впервые за несколько дней разозлился.

— Господин капитан… или товарищ, не знаю как вас теперь величают… Сначала вы планировали повесить на меня всех глухарей в районе, а теперь просто даете отбой и разрешаете мирно щипать травку? Вам не кажется, что нужно хотя бы объяснить?

Капитан вздохнул, видимо, соглашаясь с моими доводами.

— Все верно, Виктор Николаевич, хотели кое-что повесить. Но дело в том, что открылись новые обстоятельства, требующие дополнительной проверки. К сожалению, все наше свободное время, а у нас его, как вы понимаете, никогда и не было, уходит сейчас на другие вещи. Надеемся на ваше понимание.

— Замечательно!

— Что именно?

— Ничего. Спасибо, что предупредили, всего хорошего!

Я бросил трубку.

Все просто прекрасно! Мне теперь придется сидеть и снова ждать. А чего ждать? Каких-то новых обстоятельств? Что они могут откопать? Убийц Червякова или причины смерти Сережки?

В тот вечер мне снова захотелось напиться. Я зашел в ванную, опустил голову под струю воды, потом встряхнулся, как искупавшаяся в реке собака, посмотрел на себя в зеркало. Надо выйти прогуляться, как в старые добрые времена.

Знаешь, Миш, я обожаю гулять. Да-да, не смотри так. Мне до жути нравятся одиночные прогулки. Я раньше с удовольствием уезжал на несколько дней на озеро, ходил по лесу, сидел на понтонах с книжкой в руке и слушал шелест волн. Словом, не думал ни о чем и ни о ком, и даже позволял себе игнорировать некоторые обязательства перед работодателями. В тот день я отправился в сквер на перекрестке Комсомольского проспекта и улицы Молодогвардейцев. Я сидел на скамейке, прислушивался к разговорам играющих детей. Моя голова постепенно очищалась, жизнь вокруг меня не останавливалась ни на минуту, солнце продолжало вращаться вокруг земли, трамваи все так же стучали по рельсам. Прости, господи, душу мою грешную…

Внезапно я увидел знакомое лицо. По аллее со стороны трамвайной остановки шла девушка. Она смотрела прямо себе под ноги, куда-то торопилась и никого не замечала. А вот я ее сразу заметил.

— Лен! — крикнул я и для надежности поднялся со скамейки, чтобы она меня увидела. — Лена Хохлова, подожди!

Девушка подняла голову, увидела меня. В глазах ее на мгновение блеснул испуг, но вскоре она овладела собой.

— Привет, — коротко сказала она.

Особой радости я не услышал, но прозвучало вполне миролюбиво, словно и не было между нами той некрасивой сцены в редакции журнала. Впрочем, ничего удивительного: слухи о моем личном горе наверняка распространились по всему городу. Ну, как же, теперь меня следовало жалеть.

— Вить, я слышала… — начала Лена выражать соболезнования, но я прервал ее движением руки.

— Спасибо, Лен, мне уже немного лучше. Ты-то как?

Она пожала плечами.

— Нормально. В целом все нормально. Работу нашла. Конечно, не такая халява, как в твоем журнале… — Она улыбнулась.

Я чуть погодя улыбнулся тоже.

— Ты не сердись на меня, Леночка, — сказал я, легонько тронув ее за плечо. Она не отстранилась. — Не знаю, что на меня нашло тогда, но это было… скверно. Я был не прав.

Она кивнула, дав понять, что извинения приняты. Возникла пауза. Я был уверен, что Лена совсем не тяготиться моим обществом. Честное слово, мне так показалось!

— Знаешь что, — начал я, беря ее за руку, — ты приходи обратно, если сочтешь возможным. Я немножко с делами личными разберусь и тоже вернусь на работу. Я буду рад тебя видеть. Это искренне, Лен. Приходи.

Лена улыбнулась. Она была мила, эта маленькая блондинка, которую я однажды прилюдно назвал дурой, она была неприступна и она была великодушна.

— Спасибо, Вить, я подумаю. Ты давай сам не теряйся.

Она приподнялась на цыпочках и поцеловала меня в щеку.

— Спасибо, Лен.

Она кивнула на прощание и пошла своей дорогой. А я… Я, как пишут в последнем абзаце сентиментальных романов, «долго смотрел ей вслед, и ветер трепал мои седые кудри».

Две-три минуты простого человеческого счастья. Я их запомнил навсегда.

15

Помнишь фразу из предсмертной записки Сергея — «подробности письмом»? Оно-таки пришло! И все сразу стало ясным, как утреннее небо в пионерском лагере.

Письмо пришло на следующий день после встречи с Леной. Утром его принес ко мне домой курьер из DHL. Сережка не пожалел денег на спецэффекты, сукин сын.

В большом конверте, кроме собственно письма, лежала кассета mini-DV. Когда она выпала на мою ладонь, я похолодел с головы до пят, и весь этот мистический видео-дурдом вернулся и стиснул меня в объятиях.

Я взял у соседа простенький «камкордер» нужного формата, уселся за столом в кабинете и стал читать письмо. За окном лил дождь, было грустно и романтично.

«Письмо» моего товарища представляло собой лист формата А4, наполовину исписанный крупным и довольно ровным почерком, пожалуй, слишком ровным для человека, который, как выяснилось впоследствии, балансировал на грани сумасшествия.

«Витя! Я подготовил этот документ на всякий случай. Ты мог его никогда не получить, но если ты его читаешь, значит, меня нет в живых, и ты, в отличие от меня, знаешь, как я умер. (Брр, как же здесь холодно, старик! Советую захватить с собой дубленку и ватные одеяла).

Посмотри кассету, и у тебя не будет вопросов. Я вспомнил об этой записи поздновато. Сразу объяснить тебе я ничего не мог, потому что у меня не было никакой уверенности. Дело в том, что снято было отражение в зеркале, а как оно работает, я не знал. Зачем же я буду пугать тебя, не имея достаточных оснований! Ведь от такого страха можно сойти с ума. Поверь мне, этот ужас сначала потихоньку съедает тебя изнутри, а потом неожиданно вылезает наружу, как «Чужой» Ридли Скотта.

Зачем я вообще тебе показал эту камеру? Не знаю. Наверно, потому что в одиночку сходить с ума страшнее, чем с друзьями. Мы же с тобой старые пионеры, воспитаны в духе коллективизма.

Хочу пожелать тебе удачи. Надеюсь, тебе и Светлане повезет больше, чем мне. Счастливо!

Серж».

Вот и все.

Я откинулся на спинку стула, посмотрел в девственно чистый белый потолок. Он больше не осуждал меня, он мне искренне сочувствовал.

Я вставил кассету в камеру, которую предварительно подключил к компьютеру. Прежде чем нажать на кнопку «play», еще раз посмотрел в потолок, глубоко вздохнул.