…and action!

— Уверен?

— Абсолютно.

Мать хотела было вернуться к чтению, но краем глаза заметила в кармане спортивных штанов Михаила синюю обложку маленького издания Евангелия. Эти карманные сборники им в школу пару лет назад принесли какие-то миссионеры, упущенные охраной, но мама ни разу не видела, чтобы их в этом доме использовали по назначению, то есть читали.

У матери появились новые вопросы.

— Скажи мне, друг сердешный, к чему у тебя душа лежит? Почему я до сих пор не знаю, куда ты собираешься поступать после окончания школы? Тебе ведь всего ничего остается.

— А я этого тоже не знаю.

— А кто будет знать? Пушкин?

— Предпочитаю Достоевского.

— Тебя привлекает депрессивная литература?

— Он не депрессивен, — снисходительно улыбнулся Михаил, — он реалистичен.

Мама сделала паузу, внимательно посмотрела на коротко стриженый затылок сына, будто могла там что-то вычитать.

— Миша, у тебя есть девушка?

Сын обернулся. Он размешивал сахар в чашке, стуча ложечкой по стенкам. Маму это жутко бесило — Мишка всегда стучал ложкой и даже как будто медитировал под эти звуки.

— Зачем тебе это, мам?

— Что зачем? Зачем знать? Тебе не кажется, что это нормальный вопрос для матери шестнадцатилетнего юноши?

— Не кажется. Если бы я был шестнадцатилетней девчонкой, мы с тобой могли бы поговорить о раннем сексе, противозачаточных средствах и о том, как хорошо хранить девственность до брака. Но я…

Мать вздохнула. Попытка исследовать содержимое черепной коробки таинственного молодого человека закончилась провалом. Она погасила сигарету в блюдце.

— Слушай, Миш, — сказала она, — я не хочу тебя пытать, как фашиста в партизанском лесу, я просто хочу понять, что за человека мы вырастили.

— А вот об этом я и хотел с тобой поговорить. — Михаил присел на табурет. — Расскажи, что со мной происходит. Это как-то связано с падением в первом классе?

Мама растерянно моргала.

— Ты о чем?

— Не притворяйся. Неужели ты ничего не видишь?

Мама держалась до последнего.

— Говори яснее, и я тебе, может быть, отвечу.

Михаил поставил чашку на стол, почесал подбородок. Яснее так яснее.

— Мам, я знаю, что ты скопила приличную сумму денег. Ты хочешь уехать отсюда. Не знаю точно, надолго ли, но у тебя были мысли, что навсегда. Тебя здесь больше ничего не держит — ни сын, ни тем более муж. Примерная конечная цель твоего путешествия — или Омск, или Оренбург, что-то на «о», точно разглядеть не могу. Но в любом случае, там тебя кто-то ждет… Еще что-нибудь рассказать?

Мама уронила ложку на пол и отвернулась к окну.

— Мам, ты меня слышала? Как ты думаешь, откуда я это узнал?

Не оборачиваясь, мама процедила сквозь зубы:

— Так и есть, старая кляча подарила тебе эту заразу. А я думала, что мне показалось.

Нет, ей не показалось. Михаил принял на себя часть способностей прабабки. Впрочем, кто знает, сколько именно она ему отдала. Если только часть, то в этом случае оставалось лишь догадываться, сколько умела она сама. Но вполне возможно, что он унаследовал всё, чем она владела, потому что к моменту окончания школы и поступления в институт Михаил начал пугать своими талантами уже самого себя.

Мать так и не рассказала ему о происхождении этих способностей. Она лишь обмолвилась, что баба Юля лечила некоторые болезни одними движениями рук, иногда угадывала мысли и делала что-то еще, чего мама «уже не помнит» (в этом Миша сильно сомневался). Юлия Геннадьевна не была ее родной бабкой, она была всего лишь мачехой ее матери, родной бабушки Михаила. Поэтому никакой наследственной связи не просматривалось, и баба Юля передала это нечто «вручную», когда вытаскивала мальчишку с того света после падения с качелей. Она сама выбрала себе наследника.

Осознав себя как экстраординарную личность, Михаил успокоился и принялся с наслаждением исследовать жизнь во всех ее проявлениях.

А жизнь была прекрасна! В университете ему неоднократно предлагали пост председателя студенческого профсоюзного комитета: путевки в санатории, билеты на дорогие концерты, регулярный распил праздничных бюджетов и прочую халяву по линии городского комитета по делам молодежи — это ли не мечта студента! Его звали в университетскую команду КВН, предрекая, что своим участием в ней он станет просто мегазвездой. Но Михаил от всего этого отказывался. Ему нравились девушки, он нравился им, он вызывал уважение у преподавателей, он сам платил многим из них той же монетой, но, по большому счету, он предпочитал лишь созерцать бурный водоворот событий, но никак не бултыхаться в нем. Так ему было комфортнее.

Вот только Саакян, туды его в качель!

19

Зарубились они не на шутку.

Профессор хорошо запомнил первый посыл: студент к себе не подпускает, старается держаться подальше, поэтому свой интерес явно не проявлял. Впрочем, Михаил чувствовал, что он для «магистра психологии» все еще актуален. Время от времени профессор провоцировал Мишу на небольшие философские споры.

Однажды, на четвертом курсе, после одной из лекций, задержавшись в аудитории, они поспорили на «очень отвлеченную тему» — относительно силы и ответственности.

— Если бы я вас не знал, подумал бы, что вы смотрите комиксы, — заметил Михаил, складывая тетради.

— Напрасно иронизируете, — парировал профессор. — Комиксы я не смотрю, я их читаю. Друзья привозят из Штатов оригинальные издания. Должен сказать, что это удовольствие совершенно иного рода, нежели просмотр громкого аттракциона в кинотеатре. Хотя, признаю, мысль о том, что размеры силы определяют и пределы ответственности, очень даже неплоха.

— Согласен. Только Александр Сергеевич Пушкин сформулировал это намного раньше, и у него это звучит более изящно: гений и злодейство несовместны.

— А вот с Пушкиным я бы поспорил! Ведь «гений» — это не отражение сути, это всего лишь степень. Ульянов-Ленин был гением, а был ли он при этом мерзавцем — вопрос десятый…

По мере того, как они углублялись в эти схоластические дебри, Михаил замечал, что профессора раздражает иная точка зрения. На каждый более или менее успешный тезис Некрасов находил свой, не менее весомый, и Саакян еще более распалялся.

«Не любит спорщиков», — подумал Михаил, тут же вспомнив задним числом, как на своих лекциях или во время экзаменов профессор резко обрывал студента, когда тот пытался сформулировать что-то свое, отличное от прописанного в методичках.

Раньше это не бросалось ему в глаза, но в тот день, когда они сошлись в неравной схватке по поводу «силы и ответственности», Михаил почти физически ощутил профессорскую нетерпимость. Запах у нее был пренеприятный.

«А вы, однако, фрукт, дедуля!» — подумал Михаил, глядя ему прямо в глаза, и тут же получил сильный отлуп: «Ты даже не представляешь какой!».

Миша даже опешил. Они несколько мгновений молча смотрели друг на другу, и на этом спор закончился. В тот день они впервые зарубились на верхнем уровне, и Михаил, наконец, понял, с кем имеет дело.

Он понял, что от Саакяна надо держаться еще дальше. Шкаф профессора скелетами был забит под завязку.

Ни для кого не стало сюрпризом, что университет Михаил закончил с отличием. Руководство факультета, а следом за ним и ректорат, пришли к выводу, что писсуары в солдатских казармах и генеральские дачи обойдутся без призывника Некрасова, и он может продолжить обучение в аспирантуре. Михаила удачно пристроили в родном педагогическом вузе. Числясь аспирантом, он попутно читал лекции по отечественной истории, сверх того взял на себя студенческий исторический кружок, и его бывшие преподаватели, автоматически превратившиеся в коллег, приняли эту метаморфозу почти без дискомфорта, тем более что треть педагогов находилась с ним примерно в одной возрастной категории. Теперь они вместе обедали в буфете, вместе перекуривали между лекциями (Михаил, правда, не курил, но с детства соседствуя с курящей матерью, любил иногда подышать), и вместе крыли матом министерство образования. Разумеется, дружба пришла не сразу, но толковые коллеги решили устроить что-то вроде инаугурации: собрались вечером на факультете, разлили шампанское, водку, винцо, порезали колбаски и бананов и практически единодушно приняли вчерашнего студента Михаила Некрасова в ряды преподавателей.

Единственный, у кого, очевидно, оставались сомнения на этот счет, был Александр Георгиевич Саакян. Во время фуршета он подошел к Михаилу с бокалом красного вина, предложил чокнуться.

— Поздравляю, коллега, — с улыбкой произнес профессор.

Впрочем, Михаила его улыбка обмануть не могла. Несмотря на то, что они оба были достаточно сильными экстрасенсами и умели закрываться друг от друга, оба все же находили лазейки. Миша знал, что Саакян его не любит.

— Спасибо, Александр Георгиевич, — так же с улыбкой ответил Некрасов, подставляя свой бокал с шампанским. — В том, что я по-прежнему среди вас и даже в новом качестве, есть и ваша заслуга.

— Благодарю. Только как мне теперь вас называть, коллега? Михаил Вячеславович?

Миша только заскрипел зубами, но вида не подал.

— Если угодно.

Спустя какое-то время они готовы были разорвать друг друга на клочки, и сцена возле кофейного автомата в фойе на первом этаже была красноречивой иллюстрацией.

Причину обострения конфликта можно было бы назвать банальной. Как говорили французы, не пробегала ли тут какая-нибудь симпатяга женского пола? Стоит только задуматься об этом, как непременно выяснится, что она таки пробегала и даже оставила ароматный шлейф духов.

Старый профессор любил приударить за студенточками, и Михаил знал об этом давно. Ничего предосудительного Миша в этом не видел. Парень полагал, что если к своим пятидесяти годам он сам станет таким же седым и одиноким, но при этом останется умным, в меру титулованным и хорошо упакованным мужчиной, то ему тоже захочется как-то скрасить унылый досуг. И он постарается, чтобы рядом с ним были не ровесницы и не игрушки из секс-шопа, а вкусные и жизнерадостные молодушки.

Но Саакян перешел границу, причем сделал это в особо циничной форме. За это он должен быть либо изгнан из университета, либо убит на дуэли.

С первым существовали определенные проблемы — титулованного профессора долго упрашивали возглавить факультет, в будущем он вполне мог подняться и выше. Авторитет в научных кругах у него стабильный, отношение к нему коллег редко выходило за рамки рабочих разногласий, а ропот студентов, которых он валил через одного, добиваясь идеальных знаний, никто во внимание не принимал. Так что вряд ли кто-то поставит вопрос о его моральном облике из-за гуманитарной программы «минет в обмен на «пятерку». Для начала — никто и не поверит.

Оставались надежды только на дуэль, и выйти с пистолетом против Александра Георгиевича Саакяна мог только Михаил Некрасов. Нужен был лишь повод, чтобы бросить перчатку.

20

Среди своих студентов Михаил приметил одну способную девушку. Ее звали Лена. Училась она на третьем курсе, и училась довольно неплохо, особенно если учесть, что на ее шее висели периодически болеющая мама и малолетний брат. Пожалуй, ее сила и упорство Мишу и подкупили. Кроме того, он отметил и такой немаловажный факт: Лена была чертовски красива!

Хотел ли он ее? Ну, как бы помягче сказать… В общем, чего там, хотел безумно! Он давно так никого не хотел, как эту маленькую элегантную блондиночку с таким детским и одновременно твердым взглядом. Но Михаилу и в голову не приходило добиваться близости с ней с помощью пошлого преподавательского шантажа.

Увы, магистр психологии профессор Саакян не видел в этом ничего дурного.

…Дело было в горячую пору подготовки к итоговой курсовой сессии. Михаил застал девушку на третьем этаже после зачетов, когда коридор был пуст. Она сидела на подоконнике, подобрав под себя ноги, и плакала. Так на подоконниках в главном корпусе университета, громко хлюпая носом, еще никто не сидел, особенно в присутствии преподавателя. Поэтому Михаил не мог пройти мимо.

— Та-ак, Елена Хохлова прогуливает консультацию по социологии, — протянул он, подходя к окну. — Не ожидал я увидеть здесь вас в это время да еще и в такой позе.

Она не отреагировала, просто глядела в пол.

— Лена, опустите ножки и спрячьте нижнее белье под юбкой.

Упоминание о белье подействовало, и Лена мигом опустила ноги на пол. Михаил увидел ее лицо и подумал, что плакала она часов пять, не меньше.

— Теперь рассказывайте, что случилось.

Лена отвернулась, поджала губы. Михаил наблюдал типичную женскую разводку: «Спроси меня еще раз, а я подумаю, стоит ли мне прекратить обижаться». Но молодой преподаватель истории не собирался на это покупаться.

— Как хотите, — бросил он и развернулся, чтобы уйти, — решайте свои проблемы сами.

Михаил был уверен, что это тоже сработает, и оказался прав — он едва успел сделать пару шагов.

— Он меня домогается, — заявила студентка.

Михаил обернулся.

— Кто?

В ответ пауза. Назвать имя в данной ситуации значило предъявить заочно серьезные обвинения. До сих пор на это из студентов никто не решался.

— Лена, мне повторить вопрос?

— Саакян.

Михаил огляделся, чтобы удостовериться в отсутствии лишних ушей. Потом мягко взял Лену за локоть.

— Так, давайте выйдем на свежий воздух, где вы мне все расскажете.

Она не двинулась с места, и более того, Михаил почувствовал ее сопротивление, довольно сильное для такого «маленького человека».

— Так, дорогая моя, вы только что сделали очень важное заявление. Если откажетесь продолжать, то слезы ваши не будут иметь никакого смысла, и вы можете принять его предложение. Либо пойдемте со мной пить кофе и разговаривать.

Она все-таки позволила себя увести. Вдвоем они спустились вниз, вышли во двор университета. Михаил предложил зайти в бистро по другую сторону улицы, Лена согласилась, признавшись с робкой улыбкой, что от обильных слез жутко проголодалась.

В кафе, заказав гамбургеры, салат и кофе, они сначала молчали, отдавая дань пище, потом Михаил отодвинул пустой поднос в сторону, подвинул к себе чашку и, размешивая сахар, начал стучать ложечкой по стенкам. На второй минуте сеанса медитации, заметив странное выражение лица у девушки, он замер.

— Извините, дурная привычка, — виновато улыбнулся он.

На самом деле под этот перезвон Михаил изучал состояние своей сегодняшней спутницы. Он уже успел зафиксировать вполне предсказуемое уныние. Судя по всему, у Лены случился какой-то цейтнот, и душа ее металась в поисках выбора.

— Я вас слушаю, — мягко сказал Михаил, дав ей возможность спокойно приступить к кофе. — И не надо бояться человека с ружьем.

В ее глазах мелькнуло недоумение.

— Это цитата, Леночка, — засмеялся Михаил, — и вам должно быть стыдно так на нее реагировать в присутствии историка.

Лена с улыбкой кивнула, сделала глубокий вздох. Михаил почувствовал, что она немного успокоилась.

— Собственно, я все уже вам рассказала, во всяком случае, главное. Остальное — детали.

— Детали иногда бывают важнее сути.

Лена отпила немного кофе, рассеянно оглядела зал.

— Понимаете, Михаил Вячеславович, у меня сейчас мама не может работать, я работаю практически одна. Бегаю с места на место весь день, с лекций в рекламное агентство, потом к папе на участок… вы не поверите, я мою у него полы в офисах в конце рабочего дня.

— Отчего же, верю, — заметил Михаил.

Он знал ее личную историю, включая то, что ее родной отец, бизнесмен, который одними только законными алиментами мог бы значительно облегчить жизнь своей прежней семьи, предпочитает втайне от бывшей жены нанимать дочь в качестве уборщицы. Михаил знал и другие не очень веселые подробности, но решил не перебивать девушку, чувствуя, что ей хочется выговориться.