Чао, Вьетнам

Приняв у японцев аэродром Таншоннят, Грейси наладил бесперебойную доставку снаряжения, продовольствия и вооруженных сил – как англо-индийских войск, так и французской морской пехоты из Джибути. Начинала сбываться мечта де Голля сорокового года – британские штыки расчищали дорогу Франции, то есть ему, де Голлю, к утраченным было богатствам Империи. Одновременно полковник Грейси со своими гурками начал потихоньку, квартал за кварталом, район за районом отвоевывать город, действуя осторожно, в обход как Вьетминя, так и анархистствующих элементов, мародеров и «вооруженных провокаторов из IV Интернационала», от которых столь старательно открещивался при первой встрече «мистер Чанг», безуспешно пытаясь придать себе респектабельности. Сначала гурки заняли несколько остававшихся без присмотра или под скудным контролем полицейских участков, с их разгромленными кабинетами и кострищами от сожженных без разбора досье. Бойцы Вьетминя, которые стояли бы до конца, если бы к этим участкам приблизились французы, по устному распоряжению товарища Чанга, мирно передавали их гуркам. Затем Грейси при помощи рассеянных, задумчивых японцев прибрал к рукам казначейство и Индокитайский банк, установил контроль за водоснабжением и подачей электроэнергии городу.

Все те же печальные японские офицеры, следуя его четким указаниям, передали французам Арсенал и пороховой склад. Несмотря на это, хорошо вооруженные бойцы Вьетминя и банды «Комитета налетчиков» не подпускали гурков ни к ратуше, ни к окружавшим ее полицейским участкам, заняв круговую оборону. Однако сэр Грейси был очень упрямым человеком и, задавшись целью покончить с царящей в городе анархией и распространением коммунистической заразы, он осуществлял все свои планы. Отбив Центральную тюрьму, он освободил несколько тысяч французских солдат, среди которых были не только десантники, взятые в плен Вьетминем, но и морские пехотинцы, томившиеся в заточении еще со времен японского путча. Французские колонизаторы продолжали целыми толпами прибывать в освобожденный Сайгон, и Грейси охотно их всех вооружал. Каждое утро из Арсенала отбывали несколько под завязку загруженных грузовиков, развозивших оружие и амуницию по всему городу. Тогда Народный демократический комитет призвал жителей города к всеобщей забастовке. Уже на следующий день новоприбывшие колонизаторы оказались без поваров, прачек, грузчиков, носильщиков, портовых рабочих, водителей. Встал весь общественный транспорт, закрылись все продовольственные и модные магазины. Взбешенный сэр Грейси в ответ ввел комендантский час и объявил о расстреле на месте за любые акты саботажа, грабежей или вооруженного сопротивления. В четыре часа утра начался кровавый реванш. Толпы вооруженных французов, солдат и гражданских неожиданно напали на бастионы Вьетминя, перестреляв застигнутых врасплох часовых. Потом весь центр Сайгона начал захлебываться и стремительно тонуть в яростных, ожесточенных перестрелках. Они, конечно же, перебудили всех окрестных жителей, кроме дяди Нама.

Мы с Софи затаив дыхание наблюдали за нашей улицей, то и дело прочерчиваемой цветными пляшущими кардиограммами трассирующих пуль, и прислушивались к ставшим уже привычными перехлестам пулеметных очередей, минометной канонаде и мелкому дождику летящих во все стороны осколков штукатурки. Прямо у нашего порога застыла сидя, привалившись к стене нашего дома, красивая сорокалетняя женщина в аозае, с простреленным виском. Ее муж, местный рикша, лежал, распластавшись на асфальте, истекая кровью, и голова его покоилась на коленях оплакавшей его жены, которую шальная пуля настигла в этом положении. А на рассвете мы своими глазами видели, как группу рассаженных у стены коммунистов, связанных по рукам и ногам, безоружных и беззащитных, в упор расстрелял из блестящего, новенького «вальтера» какой-то неопрятный проходимец бомжеватого вида. Он убивал их выстрелами в голову, а они смеялись ему в лицо, плевали под ноги и осыпали его оскорблениями. Не выдержав этого зрелища, Софи зажмурила глаза и заткнула уши, заливаясь слезами, но, когда я в бешенстве схватил свой трофейный ножик, нажал на кнопку, одним щелчком выбросив наружу острое лезвие, и собирался выбежать на улицу, чтобы наброситься на гада, она упала передо мной на колени и, крепко обняв за ноги, не пустила, повторяя в слезах: «Пожалуйста, не надо, Мишель, пожалуйста, не надо, Мишель, пожалуйста, не надо, Мишель, Мишель, Мишель». Сердце мое дрогнуло, и я остановился.

Пользуясь милостивым дозволением сэра Грейси вершить линчевание и самосуд, французы в ту ночь попытались уничтожить всех до единого нарушителей комендантского часа из местных. Под утро, под защитой все тех же непальских гурков, французские солдаты уже завладели центральными участками полиции, казначейством, ратушей, главпочтамтом и, кто бы сомневался, конечно же, желтым зданием на Катина.

Весь следующий день мы с Софи, тщательно забаррикадировав входные двери, отпаивали и выхаживали бедного дядю Нама, потому что у него закончился опиум, а Опиумная мануфактура была закрыта, как и большинство курилен. Доктор с обезболивающими и витаминами прийти отказался, несмотря на обещанное ему тройное, а затем и десятикратное вознаграждение. «Да хоть стократное», – сказал он и бросил трубку. Так что на следующую ночь мы бодрствовали уже втроем. С наступлением темноты возобновилась отчаянная стрельба – основные части Вьетминя вышли из лесов, чтобы дать свой ответ. По всему городу выросли баррикады из поваленных деревьев, угнанных, перевернутых, а иногда и подожженных автомобилей. Взлетел на воздух полицейский участок в порту, еще через полчаса там же занялись веселым пламенем нефтехранилища. Центральную часть Сайгона освещало жутковатое зарево, его отблески так и плясали в наших окнах, скакали по стенам, как солнечные зайчики.

Утром дяде, слушавшему радио, чтобы хоть как-то отвлечься отломок, удалось настроиться на волну франкофонной радиостанции, передававшей последние сводки с места событий. Оказывается, спустившись за ночь по реке на своих канонерках и сампанах, банды пиратов из «Комитета налетчиков» заняли целых шесть районов вокруг порта в южной части города. Каодаисты тем временем оккупировали и удерживали Тайниньское шоссе и подступы к аэродрому Таншоннят. Северная часть города перешла под совместное управление пиратов и Вьетминя. В восточной части города «Молодая гвардия», отбив атаки французов, длившиеся всю ночь, смогла под утро воссоединиться с основными партизанскими частями. Уже в четыре часа дня мы могли слышать разухабистые пьяные песни пиратов в нашем районе. Приплыв по каналам, они буквально ворвались в центр города, взяли под плотный обстрел рю де Верден, бульвар Боннар, проспект Катина и заняли весь участок от бульвара де ла Сомм до Центрального рынка. Ближе к вечеру они заложили динамитом и взорвали местную водопроводную станцию и электростанцию. Мы остались без воды и света, но нас с Софи это почему-то только радовало.

23

Дядя Нам считал, что нам надо было уйти из города на несколько дней раньше, и тогда мы смогли бы прорваться к маминому родовому поместью, где было намного безопаснее. Но теперь, по словам дяди Нама, пытаться выбраться из сайгонского котла живыми было практически невозможно. Для этого пришлось бы пробиваться на дядиной пежо с полупустым бензобаком, ведь поместье находилось в двухстах километрах к югу от Сайгона, и этот вариант отпадал, как практически невыполнимый. Сегодня утром, например, та же радиостанция передавала, что по пути в аэропорт, на контролируемом каодаистами шоссе, был убит полковник ОСС-ЦРУ, принимавший участие в репатриации американских военнопленных. Чуть позже японские наемники арестовали в ничейной зоне советского чекиста, об этом тоже передавали по радио. Он разделил судьбу местных революционеров, навеки сгинув в желтом здании с наглухо закрытыми ставнями на Катина.

Прислугу в те дни словно ветром сдуло, и мы с Софи начали помогать дяде Наму потихоньку готовить рис, жарить рыбу кахо, мыть посуду, стирать и убирать дом. Слава богу, в отношении риса дядя Нам оказался куда более запасливым, чем в отношении опиума: его кладовая была заставлена плотно набитыми мешками. Полагаю, что менее предусмотрительным соседям из французов приходилось похуже – из наших окон хорошо было видно, как сначала загорелись рисовые склады Центрального рынка, подожженные пиратами, потом заполыхали пакгаузы в порту, те самые, в которые стекался рис со всей провинции. Французы очень рассчитывали на экстренную поставку провианта из региона Митхо, считавшегося лояльным, но экипажи обоих сухогрузов самовольно затопили их на подходе к Сайгону.

Так было уничтожено еще около шестисот тонн риса, предназначавшихся для новых колонизаторов. Изголодавшиеся французы под громкое урчание своих желудков решили перейти в контрнаступление на «красный пояс» сайгонских пригородов, но, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением местной народной милиции, были вынуждены отступить. Костяк милиции состоял из работников трамвайных депо, самовооружившихся, организованных и идейно направляемых троцкистскими активистами. На их стороне было замечено также большое количество японских дезертиров, в связи с чем полковник Грейси отдал особое распоряжение: японцев живыми в плен не брать. Более того, он приказал освобождать японских военнопленных, согласных сражаться на стороне англичан. Почти все японцы, поставленные перед выбором плена или смерти в бою, выбирали смерть.

Сэр Грейси решил, что прорвать блокаду можно было при поддержке с воздуха, но к его досаде лорд Маунтбаттен Бирманский категорически отказывался согласовывать использование военной авиации против гражданского населения. Тогда англо-французские силы выбросили белый флаг и срочно запросили Вьетминь о перемирии. За стол переговоров сели Грейси и Седиль с одной стороны, доктор Фам, товарищ Чанг и товарищ Вьет из ханойского ЦК с другой. Грейси и Седиль просили у коммунистов риса и освобождения заложников, но товарищ Вьет требовал от союзников национального суверенитета для единого Индокитая и признания контроля Вьетминя над ним. В конце концов Грейси и Седиль переглянулись, дружно втянули животы, затянули пояса еще на одну дырочку и энергично покачали головами, отрицая саму возможность немедленной деколонизации. Товарищ Вьет хлопнул дверью, доктор Фам и товарищ Чанг, неловко помявшись, побежали за ним вдогонку. Сделка не состоялась.

Меньше чем через неделю в одном из районов сайгонского «красного пояса» патруль из английского офицера, трех индусов и гурков попал в засаду и был безжалостно перебит. Хрупкое перемирие разлетелось вдребезги, и англичане, как по сигналу, бросили своих верных гурков и печальных японцев под партизанские пули во всех направлениях, пытаясь прорвать плотное удушающее кольцо блокады хотя бы на одном из них. Завязались упорные бои, и наши ночи снова окрасились вспышками гранатных взрывов, канонадой минометов и стрекотом автоматных очередей. Партизаны перевели все свои силы в контратаку. Несмотря на выкашивавший их ряды огонь, они все равно перебирались на утлых джонках через реку Сайгон, и те из них, кто избежал смерти от пуль, прорывались к Центральному рынку, чтобы убить или вывести из строя хотя бы одного врага. Здесь, на улицах нашего района и чуть поодаль, у стен рынка, завязывались жестокие рукопашные драки с гурками на ножах, то и дело прерываемые выстрелами постоянно прибывавших французских подкреплений. Лавки и продовольственные склады в районе рынка вновь охватывали языки пламени поджогов, и вновь пожарники тушили их под перекрестным огнем.

Дядя Нам уже совсем выздоровел и тоже постоянно подбегал к окнам, чтобы отогнать нас и поглазеть на происходящее.

24

В последующие дни атаки Вьетминя росли в геометрической прогрессии, впрочем так же, как и его потери. Волны слепого и отчаянного героизма повстанцев разбивались о рифы отпора карателей, отлично вооруженных и подготовленных. Трижды коммунисты кидались на занятый вражескими спитфайрами аэродром, на радиостанцию, портовые доки, электростанцию, точки системы водоснабжения и трижды покрывали подступы к вражеским редутам своими телами. Первыми под пули зачастую шли японцы, освобожденные с одной и дезертировавшие с другой стороны. Осознавая, что интервентов не победить голыми руками и энтузиазмом, командиры Вьетминя наконец отдали приказ отступить и сосредоточиться на блокаде города. Тогда Грейси возобновил попытки прорвать окружение. На сайгонских окраинах, на самых подступах к «красному поясу» индусы и гурки по приказу английских офицеров дотла сожгли несколько трущобных районов из соломенных хижин и глиняного самостроя, в которых, они считали, могли укрываться коммунисты. Уцелевшие семьи, бежавшие из охваченных огнем гетто, побросав свои убогие жилища и нехитрый скарб, были интернированы под дулами винтовок для последующей отправки на каторжные работы в дальние лагеря.

Когда британцы были уже близки к завершению грязной работы, в Сайгон с помпой прибыл голлистский генерал Леклерк[43]. По Катина триумфально залязгали французские танки и броневики, торжественно встреченные лояльной публикой, ну ни дать ни взять «тигры» и «пантеры» на Елисейских полях! Когда французская бронетехника форсировала переправу в Шолон и сэр Грейси бросил на зачистку района отряды верных гурков, пираты из «Комитета налетчиков» взорвали на прощание столбы телеграфной станции и рассеялись в южном направлении, чтобы залечь на дно в селах, затерянных среди водных гладей Долины джонок. Точно так же, когда англо-индийские войска занимали после этого ключевой треугольник «красного пояса», партизанская основа беззвучно и бесследно растворилась в окружающих Сайгон густых джунглях с их буйным цветением жизни, никогда не сдающейся, неунывающей и непобедимой.

Наконец, когда на северном направлении отступили воины из каодаистской секты, в изголодавшийся город хлынули щедрые потоки провианта. Французские войска, чиновники, служащие тем временем продолжали прибывать и прибывать – по морю, по воздуху, по суше. Сэр Грейси, передав Леклерку соответствующие полномочия, вылетел в Лондон с чувством выполненного долга. Вслед за ним отбыли верные гурки. А французские колониальные войска продолжили беспрепятственно занимать территории Кошиншины, углубляясь все дальше на Север, вплоть до лаосской границы и курортного Ньячанга, где отсиживался на своей вилле бывший император Бао Дай, ныне ставший простым гражданином. Леклерк телеграфировал де Голлю с тонкинской границы. Но великому Шарлю было уже не до этого.

Лидеры Сопротивления, а за ними и французский народ, еще не догадываясь о том, что Франция – это и есть де Голль, все настырнее противоречили ему. Сначала всенародный референдум, а за ним и выборы в Учредительное собрание неожиданно привели к временной власти левую Трехпартийную коалицию, с преобладанием марксистов. В соответствии с волеизъявлением французского народа, не желавшего иметь более ничего общего с позором Третьей республики, все три партии тогда уселись за разработку новой Конституции. Де Голль в тот раз подумал, что это будет потеха, и решил выждать. Но, к его раздражению, проект, разработанный коалицией, метил явно в него самого, так как подразумевал ограниченную и формальную президентскую власть. По существу, лидеры Сопротивления предлагали ему исключительно представительские функции. Более того, коммунисты настойчиво продвигали идею однопалатного парламента. Это было так похоже на них! Сама по себе эта концепция была вульгарным упрощением аппарата государственной власти. Без Сената, без Верхней палаты, без профессиональной, хирургической безжалостности институтов косвенного представительства исчезала проверенная веками система сдержек и противовесов, позволявшая тормозить, запрещать и отклонять тысячи популистских поползновений, исходящих от неразумных масс.

Но самый болезненный личный выпад против национального лидера совершили социалисты, когда выдвинули требование об урезании военных расходов на двадцать процентов в пользу мирного строительства. Де Голль картинно подал в отставку и воззвал к народу из Байе, того городка, куда, как только его освободили англичане, генерал триумфально высадился на французскую землю во время войны. Лидер попытался объяснить своей наивной нации, зачем ей нужны Сенат и президент, то есть он сам. Потом он начал лавировать между тремя партиями, выбрав себе в естественные союзники христианских демократов, которые все же вынудили марксистский блок пойти на новый референдум по принятию Конституции. При помощи этого маневра первый проект удалось отклонить, и партии вновь засели за работу. Генерал больше не усмехался и с растущей тревогой ждал результатов интеллектуальных усилий новоявленных законодателей. В итоге на очередном референдуме народ утвердил второй проект с двухпалатным парламентом, но со слабой президентской властью. На национальный суверенитет прочно наложила свои лапы Всенародная ассамблея. Уязвленный в самое сердце де Голль, воображая себя недопонятым Наполеоном, удалился в «изгнание» на шикарную виллу Буассери, окруженную двумя с половиной гектарами благодатных шампанских земель.

После отставки де Голля полнота исполнительной власти перешла к председателю первого Учредительного собрания, социалисту Феликсу Гуэну[44]. Он и поручил Жану Сантени[45], своему товарищу по Сопротивлению, уладить конфликт с Индокитаем. Как только последний гурка покинул землю Кошиншины, Сантени от имени Временного правительства новой Франции заключил с Хошимином договор о признании независимости Северного Вьетнама и официально пригласил лидера коммунистов в Париж для дальнейших переговоров.

Война

1

В хрустящей белой рубашке и отутюженных черных брючках я торжественно шествовал по проспекту Катина, чувствуя себя самым настоящим солдатом любви и милосердия. Улыбчивые прохожие приветствовали меня, приподнимая шляпы, и солнце ярко светило над моей головой. В погожий пасхальный полдень я прошел конфирмацию и получил первое причастие в Нотр-Даме, а дядя Нам обещал «достойно отпраздновать сие знаменательное событие».

Настроение мне, да и завсегдатаям открытых летних террас, подпортили лишь двое десантников с автоматическими винтовками наперевес, которые с нарочито воинственным видом вели молодую француженку в сторону желтого здания с наглухо закрытыми ставнями. Ее каштановые волосы, аккуратно подстриженные под каре, трепал нежный ветерок, а тяжелые очки в роговой оправе были не в силах скрыть очарования наивной и искренней молодости. С ее длинной шеи свисала табличка с надписью «Я подписывала марксистскую петицию». Имелась в виду петиция французских марксистов Сайгона о предоставлении Индокитаю национального суверенитета. Колониальное военное командование, лояльное де Голлю, видимо уже совсем не считаясь с парижским правительством, дожидаясь, когда пробьет их собственный час, вводило собственные порядки.

Я вышел к дальнему концу проспекта Нородома Сианука, откуда открывался вид на один из каналов широкого синего Сайгона. Заприметив плескавшихся в воде Рене с Софи и еще нескольких ребят из нашей школы, я быстро скинул под деревом рубашку, туфли и брючки, вскарабкался на дуб и ласточкой прыгнул в воду с одной из его ветвей. Девчонки завизжали, а Рене плеснул в меня горстью воды. Я крикнул: «Наперегонки!», – и мы поплыли до противоположного берега и обратно. Софи хлопала в ладоши и болела за Рене, но я пришел первым.

В послеобеденные часы накупаться вдоволь было сложно, уроки потом приходилось доделывать поздно вечером. Когда со стороны проспекта показался торговец рисовыми блинчиками, фаршированными свининой, грибами и креветками, мы также быстро, наперегонки, поплыли к берегу. После купания и плавания аппетит разыгрался безумный. Надо признать, что после того как в Париже была объявлена Четвертая республика, жизнь в Сайгоне начала постепенно налаживаться и входить в мирное русло. Лишь на Севере еще продолжались кое-какие изменения. Жан Сантени продержался в ханойском дворце тонкинского генерал-губернатора всего три недели, после чего, в соответствии с волей Иосифа Сталина, для принятия японской капитуляции туда въехал штаб китайского генерала Лу Ханя, сопровождаемый двухсоттысячным войском верных чанкайшистских солдат и вьетнамских националистов. Это подстегнуло внутреннюю борьбу за будущую власть между правыми и Вьетминем. Во время празднования годовщины Сунь Ятсена нанятые националистами головорезы из военизированных группировок вдруг принялись, разъезжая по городским улицам на мопедах, в упор расстреливать коммунистические патрули. В тот же день они похитили и несколько часов удерживали в плену самого товарища Зиапа, военного лидера Вьетминя. Но, несмотря на все эти провокации, коммунисты добились подавляющего перевеса на выборах в Национальное собрание. Только в Ханое Хошимин собрал девяносто восемь процентов голосов. Он все-таки добился своего и убедился: массы слепо следовали за ним. Еще не зная наверняка, у кого и как ему придется выторговывать себе долю контроля за национальным суверенитетом, он преподнес Лу Ханю в подарок сервиз для курения опиума, выполненный из массивного золота, и на всякий случай отправил несколько коллекционных древнекитайских золотых монет в Гонконг «гражданину» Бао Даю. Однако неожиданно ветер подул совсем в другую сторону.

Гарри Трумэн, сменивший на президентском посту Франклина Д. Рузвельта, вдруг отправил недвусмысленный сигнал Чан Кайши: приказал пустить в Тонкий французов и поскорее убираться восвояси. В обмен Франция отдавала националистам Китая свои концессии в Шанхае и Кантоне, а также согласилась продать Юннаньскую железную дорогу. Правда, адмирал д'Аржанлье, едва прознав об этом, слегка поторопился и, попытавшись днем раньше условленного срока войти в порт Хайфона, был встречен прицельным огнем чанкайшистской артиллерии.

Адмирал, бывший католический монах, вернувшийся в этот мир, воинственно бряцая оружием, благоразумно развернул крейсеры «новой Франции» и вознес к небу жаркие молитвы об успехе французского оружия. И вот уже на следующий день войска французского Экспедиционного корпуса без единого выстрела заняли все крупные города Северного Вьетнама. По пятам за отступающими чанкайшистами, оставлявшими власть в руках местных националистов, шли части Зиапа, зачищавшие города от правых, отбиравшие у них влияние на улицу.

Когда во Вьетнам прибыл лояльный де Голлю генерал Леклерк, Хошимин отправил ему навстречу Зиапа с поручением известить Леклерка о поддерживаемом советскими друзьями желании вьетнамского народа оставаться в Индокитайской Федерации Французского Союза. Поначалу Зиап хорохорился, твердя, что никогда не пожмет руки французу, но под тяжелым взглядом вождя постепенно успокоился и в итоге послушно отправился на аэродром. Досадуя на собственную мягкотелость с Хошимином, Зиап решил, что разговор с генералом на равных исправит унизительную для него ситуацию. Леклерку он сказал, что рад встрече между боевыми лидерами вьетнамского и французского Сопротивления. Тот согласно закивал и, пожимая Зиапу руку, заверил его, что рад не меньше. Он уже знал, что именно советские друзья порекомендовали вьетнамскому народу, и встреча с Зиапом в аэропорту только подтвердила его сведения.

Обрадованный новостями де Голль наконец-то ответил на телеграммы Леклерка, отписав ему из своего шампанского «изгнания»: «Мы вернемся Индокитай зпт ибо мы там сильнее всех тчк».

Хошимин тем временем успокаивал разбушевавшуюся толпу ханойцев, собравшихся на митинг у ратуши. «Я вас не продал! Клянусь вам, я, как всегда, остаюсь с моим народом! – непривычно громко кричал он, почти срывая голос. – Неужели вы не видите, что для нас лучше десять тысяч французских солдат, чем двести тысяч китайских? С ними-то нам уж, наверное, будет полегче справиться!» – в отчаянии крикнул он на вьетнамском, и толпа немедленно начала успокаиваться, а спустя немного времени и вовсе разбрелась по домам. «А молодец все-таки наш дядюшка Хо, так хитро все придумал», – говорили ханойцы друг другу.

В это время дядюшка Хо с нескрываемым облегчением утирал пот, обильно струившийся по его высокому лбу. Пора было вылетать в Париж на переговоры, как было условлено с Сантени.

2

Глубоко задумавшись, стоял товарищ Хошимин на одной из прибрежных дюн, наблюдая за разбивавшимися о каменистый берег бушующими волнами Атлантического океана и пронзительно кричащими чайками.

Уже вторую неделю правительство «новой Франции» держало его в курортном Биаррице в полном неведении, в тягостном, полном сомнений и тревог ожидании решения судьбы далекой родины. За это время его успели навестить несколько проверенных товарищей из ФКП. Морис Торез после традиционных по-товарищески крепких объятий сразу же начал хвастаться достижениями коммунистической партии в составе правительства Четвертой республики. Так, по его словам, национализации подверглись не только все стратегические отрасли промышленности – от автомобилестроения до авиации, – но и крупнейшие банки и страховые компании. Были законодательно оформлены многие давнишние требования профсоюзов о введении социальных льгот на предприятиях. В какой-то момент Торез даже начал перечислять свои достижения по пальцам: страхование по социально-профессиональному признаку, повсеместное распространение бессрочных контрактов, усложненная для работодателей процедура увольнения, социальные пособия, гарантии найма для различных категорий государственных служащих. На этой стадии, считал он, можно было уже задумываться о введении в экономику элементов планового хозяйства. Но когда товарищ Хошимин начал всерьез расспрашивать его о возможности ФКП повлиять на судьбу Индокитая, Морис Торез сразу же поник, начал тяжело вздыхать и мяться. В конце концов в довольно туманных выражениях он признался Хошимину, что христианские демократы постепенно обходят марксистский блок по всем направлениям и что сам марксистский блок близок к окончательному расколу, а социалисты готовы с потрохами продаться дядюшке Сэму за паек, предусмотренный щедрым планом Маршалла. В общем разом поскромневший Торез отбыл в Париж вечером того же дня, и прощальные объятия его были уже не столь крепкими.

Однако больше всех достал Хошимина известный левацкий репортер Даниэль Герен[46]. За ужином он сначала пустился в пространные разглагольствования о том, что все свободолюбивые люди планеты должны поддерживать в холодной войне демократию американского образца, что западный капитализм гораздо предпочтительнее, чем сталинский тоталитаризм. В ответ товарищ Хошимин лишь пожимал плечами, старательно выковыривая многочисленные мелкие кости из нежного мяса атлантических сардин. Никакого откровения в этих рассуждениях не было, потому что эту позицию тогда разделяли большинство анархистов Франции. Но, начав интервью, Герен стал все назойливее и назойливее расспрашивать о сайгонских подпольщиках, казненных вьетнамскими сталинистами в ходе чисток во время августовского восстания. Не подавая вида, что взбешен, Хошимин спокойно и твердо ответил ему: «Это были достойные люди, и мы скорбим о них. Но любой, кто пойдет против моей линии, будет сломлен и разбит». В принципе, поостыв, он понял, что остался вполне доволен своим ответом. Иосиф Виссарионович, наверняка, сказал бы на его месте что-нибудь в том же духе.

– А ведь меня в своем роде вдохновляли ваши статьи в Populaire, – сказал Хошимин, когда они перешли к фруктам. – Вы так красноречиво описывали страдания вьетнамского народа, помните? Вы рассказали, как Базен, начальник главного управления Сюртэ с Катина, заставлял политических заключенных прыгать босыми на острой гальке, вскидывая руку в фашистском салюте.

– Помню, помню, – подтвердил Герен. – В той же статье я писал о казненных вашими товарищами троцкистских редакторах газеты La Lutte, которых Базен тогда бросил в каталажку на два года.

– Вы рассказывали также о ста лицеистах, которых исключили из школ за участие в несанкционированной манифестации в поддержку французского Народного фронта, – продолжал Хошимин, словно не слыша Герена.

– Что интересно, Народный фронт тогда был у власти, – заметил Герен. – Вы не находите любопытным, что Мариус Муте был тогда министром по делам заморских территорий точно так же, как и сейчас?

– Помнится, вы его косвенно оправдывали, – сказал Хошимин. – Ведь вы писали, что этот социалист в кресле министра не мог справиться с бюрократической машиной своих же подчиненных, что он просто вынужден был выдать карт-бланш всем этим проконсулам и Базенам.

– Да, это так, – Герен сделал паузу и, заказав кофе, дождался, когда внимательно слушавший их официант удалится. Понизив голос и доверительно склонившись к Хошимину, он сказал: – Не верьте месье Муте, товарищ Хошимин, он вас надует, подведет и на этот раз. Не верьте ни одному французскому политику. Не верьте уловкам французской дипломатии. Это я вам говорю с искренней симпатией.

Воспоминания и размышления вьетнамского лидера были прерваны шумом двигателя приближающейся машины. Услышав долгожданный звук клаксона, дядюшка Хо развернулся и бодрой, несмотря на возраст, походкой зашагал к присланному за ним ситроену. Уже в машине по пути в аэропорт он ознакомился с секретным докладом товарища Фам ван Донга[47], возглавлявшего делегацию Вьетминя на конференции в Фонтенбло[48]. В скупых строчках доклада Хо узнавал порывистый характер Фама: «Председатель французской делегации Макс Андре недвусмысленно заявил нам: „Если вы не будете вести себя разумно, мы сметем все ваши силы в течение двух дней“. После этого они предложили нам подписать временную конвенцию, условия которой лично я счел унизительными». Делегация под руководством Фам ван Донга хлопнула дверью и спешно отбыла в Тулон, чтобы немедленно отплыть на палубе лайнера «Пастер» в Тонкий. А в Ханое вооруженные отряды самообороны под командованием разъяренного товарища Зиапа, едва освободившегося из плена, уже громили офисы правых партий и редакции издававшихся ими газет, вынуждая уцелевших националистических лидеров бежать в Китай под защиту чанкайшистов. Национальное собрание разваливалось на глазах. Дядюшка Хо вздохнул и принял очередное тяжелое решение: он пожмет руку Муте и подпишет временную конвенцию с правительством Жоржа Бидо, какой бы унизительной она ни была. Он не уступит французской дипломатии в маневрах, очевидно направленных на то, чтобы выиграть время и собраться с силами. Он будет гнуть свою линию, пока не получит все прерогативы настоящей, а не фиктивной власти над народом своей земли.

3

Дядя Нам, как и обещал, устроил пир. Он созвал на грандиозное празднование моей конфирмации большинство соседских семей. На грилях жарились свежайшие тигровые креветки, а за столами в патио гости литрами заливали в свои ненасытные глотки ледяное шабли. Мы с Рене улизнули под шумок и со связкой креветок и пакетами, набитыми фруктами и рисом, отправились на велосипедах в сторону окраин Шолона, где ютилась наша подруга Мари. Только мы поддерживали тогда связь с Мари, старшей дочерью дяди Нама, которую он проклял и публично отрекся от нее на страницах «Вечернего Сайгона». Он отказался от собственной дочери из-за того, что она вопреки его воле, тайком вышла замуж за человека из бедной семьи. Сейчас, правда, дела у мужа Мари пошли в гору. Он записался в марионеточную Национальную армию и неплохо наживался на взятках и открытых грабежах прокоммунистических семей во время карательных рейдов по «красному поясу» сайгонских пригородов. Тем не менее дядя Нам до сих пор считал себя оскорбленным до глубины души и, когда разъезжал по улицам Сайгона на своем роскошном автомобиле, всегда держал наготове в бардачке заряженный люгер.

«Если увижу ублюдка, пристрелю без разговоров», – серьезно говорил он своему шоферу, вставляя обойму и щелкая затвором. Я нисколечко не сомневаюсь в том, что дядя Нам обязательно привел бы свою угрозу в исполнение, и Мари крупно повезло, что ее муж так и не попался ему на глаза. Она всегда открывала нам только на условный стук и, высунув голову в дверь, сначала с опаской оглядывалась по сторонам, словно опасалась, что нас могли выследить. Но потом, получив очередную передачку, она долго-долго благодарила, гладила нас по головам, приговаривая, что за доброе сердце нам воздаст Господь. Она казалась нам такой запуганной и одинокой, что мы всякий раз клялись ей, что никогда ее не оставим. Впоследствии я слышал от общих знакомых, что они стали одной из богатейших семей вьетнамской общины Парижа и живут там припеваючи, наслаждаясь статусом рантье после крайне выгодных первоначальных инвестиций награбленного добра.

Французская колониальная администрация создала Национальную армию в тщетной попытке превратить свою затяжную войну с Вьетминем в чисто гражданский внутренний конфликт между вьетнамцами.

Войну самовольно развязал все тот же д'Аржанлье[49], и началось все из-за контроля над хайфонским портом, тем самым, в который его в свое время столь бесцеремонно не пустили чанкайшисты. Проведав, что местное население проворачивает в портовой зоне крупные сделки – меняет у китайских моряков рис на оружие, сырье, технику и запчасти, которые потом шустро переправлялись в партизанские джунгли Вьетбака, – адмирал, истово попросив Матерь Божью о защите от вражеских пуль и трижды прочитав «Pater noster», без всякого предупреждения открыл с крейсеров шквальный огонь по беззащитным портовым районам города. Потоки мирного населения устремились прочь из портовых районов. В основном это были старухи, увозившие свои нехитрые пожитки на велосипедах, и молодые матери, бежавшие от огня с грудными детьми на руках. Разглядывая их в бинокль, д'Аржанлье вдруг приказал перевести огонь прямо на беженцев и бить по ним прямой наводкой. Ему вдруг невыносимо захотелось увидеть тот самый круг Ада, в который он обречен был попасть после своей кончины. Уничтожив шрапнелью почти шесть тысяч обитателей Хайфона, он уже без опаски, храбро высадился на берег и занял все таможенные посты порта. Таким образом он схватил за горло правительство молодой ДРВ – под контролем д'Аржанлье оказались едва ли не все независимые торговые операции революционного Вьетминя. Правительство Четвертой республики узнало об инициативе адмирала последним, в том числе из гневных телеграмм Хошимина. Фактически д'Аржанлье сорвал уже наладившийся процесс мирного урегулирования и поставил свое правительство перед свершившимся фактом. Кровь тысяч вероломно убитых невинных людей взывала о возмездии, и наступление войны стало неотвратимым. Получив очередную телеграмму от Хошимина, Леон Блюм озадаченно почесал в затылке и сказал своему секретарю Пьеру Коллу: «Ты лучше не говори никому, что мы получали эти телеграммы». Блюм опять надеялся сохранить хорошую мину при помощи детских отговорок. Но общественность трудно было провести. Жан-Поль Сартр[50] в очередном номере своего журнала Les Temps Modernes жестко и точно сравнил действия флота д'Аржанлье в Хайфоне с силовыми акциями нацистской армии против мирного населения в период оккупации Европы. А в это время Хошимин совещался с глазу на глаз с товарищем Зиапом. В ответ на вопрос о реальных силах Вьетминя тот честно признался, что даже в лучшем случае Ханой удастся удерживать не больше месяца. «Что ж, тогда мы вернемся в джунгли и возглавим Сопротивление оттуда, нам не впервой», – подумал Хо и сказал вслух:

– Так пусть удерживают его столько, сколько смогут, мы же призовем наших сторонников к всенародной войне.

– Есть, дядя Хо! – радостно ответил Зиап, мысленно потирая руки. Он уже давно соскучился по реальному делу. Долгие часы размышлений о военной стратегии и доскональное изучение кампаний Наполеона должны были, как усвоенные уроки, материализоваться в реальности. Зиап считал, что для вхождения в пантеон величайших полководцев истории ему теперь недоставало всего лишь нескольких легендарных битв, и он был, по сути, прав.

В считаные дни он сформировал из отрядов самообороны рабочих, рикш, окрестных крестьян «столичный полк», который дал французам яростный бой, не успели те вступить в Ханой. С безопасного расстояния из глухих массивов Вьетбака Хошимин по радио призвал народ к повсеместной, бескомпромиссной войне против французского империализма. Он обрисовал свое видение будущего Сопротивления, уподобив его тигру. «Тигр, затаившийся в джунглях, будет терзать неповоротливого слона, – вещал по рации Хошимин из своей пещеры, в свете керосиновой лампы. – У кого есть винтовка, тот пусть возьмется за винтовку, у кого есть тесак, пусть воспользуется тесаком, у кого нет ничего, кроме садовых инструментов, тот пусть берет в руки лопаты, грабли, рукоятки от жерновов и ими бьет и гонит врага. Вместе мы одолеем слона, вместе мы непобедимы!»

Когда радист отключил связь, вождь коммунистов привычным жестом вытер пот со лба. Он был доволен собой, чувствуя, что нашел верные слова, способные побороть инерцию масс. Все, что нужно, чтобы привести массы в движение, – это задать им верное направление, подтолкнуть их, с тем чтобы их лавинообразный ход смял твоего противника и не затронул тебя самого.

4

Стриж ждал Кузнеца в одном из темных переулков на окраине Ханоя, сидя на корточках напротив тускло освещенного товарного магазина. Сердце часто стучало и сжималось от дурных предчувствий. Лишь когда запряженная волами тяжелая повозка показалась из-за поворота, он выдохнул с облегчением. В сумерках отчетливо вырисовывалась знакомая могучая фигура Кузнеца, правившего волами. Стриж начал жестами командовать, указывая тому дорожку в служебный двор магазина, и Кузнец, соскочив с повозки и схватив обоих волов за кольца, продетые в их носы, потащил повозку во двор. После того как повозка окончательно встала, из-под мешков выбрался вооруженный наганом Шланг, и друзья начали разгружать телегу. Когда мешки уже стояли в рядок на земле, Стриж аккуратно потянул за тесьму, которой был обвязан один из мешков. Как он и ожидал, вместо риса мешок был забит мельчайшей белой мукой.

– Первоклассный диолактон, – шепотом выдохнул он. Кузнец и Шланг довольно кивнули.

Стриж дважды ухнул совой, и из соседнего двора за стеной тотчас же послышался рокот заведенного мотора. Спустя пару минут Хайфонец уже задним ходом въезжал во двор на грузовике с номерами французского госучреждения, угнанном этим утром. Погрузка заняла не более десяти минут. Друзья пожали Хайфонцу руку и пожелали удачи, и он снова полез в кабину. Заведя мотор, он выехал из переулка на рю де л'Эглиз Руж и спокойно покатил в сторону Центральной электростанции. Следом за ним по той же улице, подняв воротники своих тужурок и надвинув козырьки своих картузов на глаза, заспешили три товарища. Они прошли пешком уже пару периферийных районов города, когда на Центральной электростанции прогремел мощный взрыв и весь город немедленно погрузился в темноту, постепенно заполнившуюся тревожным шушуканьем и топотом босых ног по мостовой.

Они уже почти вышли к побережью Красной реки, когда услышали за своей спиной резкий свисток квартального и грубый окрик: «Эй вы, кто такие, куда следуем?» Шланг выпалил: «Бегите, я задержу их», и Кузнец со Стрижом мгновенно нырнули в ближайшую подворотню. Шланг тем временем развернулся, выстрелил в сторону патруля и пустился наутек в другую сторону. Ему вслед тоже пальнули из карабина, а потом за ним в погоню сорвались трое солдат. Пробежав полтора квартала, Шланг снова развернулся, произвел несколько выстрелов вслепую и попытался скрыться в ближайшем подъезде, но его заметили. Миновав пару этажей, он замер в пролете. Когда солдатня ворвалась в подъезд, он сразу выстрелил в просвет между перил и побежал выше по ступеням. Взобравшись еще на этаж, он трясущимися пальцами вставил еще три патрона в барабан, рывком вставил его на место, крутанул и прислушался. Темноту прорезал хриплый крик:

– Стойте, олухи. Сукин сын убил меня! Я умираю.

– Мой капрал, что с вами? Вы ранены? – отозвались солдаты.

– Говорю вам, я убит, кретины.

– Не двигайтесь, надо сделать перевязку, – залопотали солдаты.

– Воды, найдите мне воды, – хрипел капрал. – Я пить хочу.

Шланг начал на цыпочках спускаться вниз. Дойдя до первого этажа, он различил маячивших над умирающим капралом во тьме двух солдат. Молодые парни… Он выстрелил два раза и расчистил себе путь.

– Пристрели меня, сукин сын, – взмолился капрал, зажимая руками пулевую рану в животе, из-под которой сквозь пальцы обильно струилась кровь.

Но Шланг лишь покачал головой, отобрал его карабин, козырнул капралу и был таков. Выбравшись из подъезда, он рысцой побежал сквозь тьму в сторону центральных озер, где они с товарищами условились о встрече, угадывая направление по смутным очертаниям домов в тусклом свете новолуния. Когда он достиг улицы Ожерелий, его там встретили радостные возгласы и даже аплодисменты. Его друзья вместе с ханойскими повстанцами уже соорудили поперек проезжей части баррикаду от здания к зданию, в центре которой красовался угнанный Хайфонцем грузовик с установленным в кузове на мешках станковым пулеметом. В эту минуту Стриж, взобравшись по водосточной трубе, закрепил на карнизе древко с красным стягом. Толпа снова взорвалась буйными, возбужденно-радостными криками и аплодисментами. Все они готовы были стоять здесь до конца, сражаясь за победу коммунизма. А неприятель тем временем уже рассредотачивался по центру города.

В течение часа вдоль всей улицы Ожерелий, на подходах к озеру Возвращенного меча и особенно у дворца Бакбофу завязались ожесточенные перестрелки, которые не смогли погасить даже танки и тяжелая бронетехника, брошенные французами в атаку. Блицкриг д'Аржанлье и Леклерка захлебнулся в потоках крови.

5

Очень важно знать свои собственные ресурсы и использовать их правильно. После двух месяцев городской герильи товарищ Зиап дал приказание закаленному в боях столичному полку отступать в горы. За повстанцами постоянно следовали отряды Французского Союза, но каждый раз они находили только следы стоянок, опаздывая то на сутки, то лишь на пару часов. Ханой, Лангшон, Каобанг – город за городом Франция занимала жизненное пространство вдоль китайской границы, оттесняя воинов Сопротивления в сторону неприступных скал и непроходимых чащ Танчао посреди массивов Вьетбака. Постоянно ведя учет своих сил и войск соперника, доступности провианта, изучая местность возможных сражений, Зиап полностью осознавал свою текущую задачу: ускользать, подобно змее, исчезать, подобно призраку, уклоняться от лобового столкновения всеми способами, беречь свои малые силы перед лицом абсолютного численного и технического превосходства. И постепенно, по кусочкам, собирать свою Армию, истово обращая народ в свою жаркую веру.

Совсем иным складом характера обладал генерал Жан-Этьен Валлюи[51]. Нисколько не сомневаясь в своем превосходстве, он так и лез в драку, желая проучить врага, задать ему показательную трепку и увенчать ее зрелищной казнью Хошимина и Зиапа. Избавившись от этих смутьянов, он обезглавит движение инертных масс, обезвредит целый народ. Лавры будут потом.

«Лавры подождут, – думал Валлюи, сурово играя желваками перед зеркалом. – Сначала я задам им жару и преподам им урок». С тех пор как немцы отпустили его улепетывать в Дакар, продержав год у себя в плену, Жан-Этьен не знал поражений и привык побеждать, как правило благодаря абсолютному численному и техническому превосходству. Он одолел армии таких могущественных африканских держав, как Сенегал, Марокко, Алжир, – одним словом, лавров у него вполне хватало, и он привык мнить себя героем и бывалым воякой. Посоветовавшись с Сованьяком, первым десантником Франции, он живо набросал в уме план того, как провести блицкриг в джунглях Танчао[52], выманить неуловимого врага из укрытий, зажать его в клещи и сжечь дотла в импровизированном лесном котле. Потом уже будут лавры.

В назначенный день, утром, три десятка самолетов с вооруженными до зубов десантниками взмыли в воздух и взяли курс на джунгли Танчао. Одновременно части регулярной армии выдвинулись из Ханоя – напрямую – и из Лангшона – в обход с севера. Клещи смыкались – смыкались, образуя запланированный Валлюи котел, но… Тысячи сторонников Зиапа непостижимым образом, надежно спрятав свои арсеналы, просачивались сквозь кордоны и снова оказывались на насиженных местах. Тут и там вспыхивали бои, и обе стороны несли незначительные потери, не имея при этом возможности добиться морального преимущества или переломить течение войны в свою сторону.

– Как идет продвижение северной группировки? – спрашивал Валлюи по рации, нетерпеливо дожидаясь новостей о первых успехах.

– Мы пока еще живые, мой генерал, но это благодаря чуду и Божьей помощи, – отвечали ему сквозь помехи, такие же густые, как окружавшие солдат заросли.

– Что вы имеете в виду? Где вы находитесь?

– Мы почти на полпути к Каобангу, мой генерал.

– Вы не прошли и пятой части из положенных двухсот километров, – холодно отмечал Валлюи.

– Не прошли, мой генерал, – подтверждал голос сквозь помехи. – Но здесь нет той дороги, о которой вы говорили.

– Потрудитесь объяснить.

– Мы только и делаем, что расчищаем тяжелой техникой завалы и сооружаем понтоны вместо взорванных мостов. Кроме того, наш авангард обстреливают каждые полчаса, и мы несем потери.

– Почему авангард не расчистит себе путь раз и навсегда?

– Мы пытаемся, мой генерал, мы заливаем джунгли огнем, но лишь тратим снаряды и пули впустую. Потом мы не находим ни одного трупа, ни одной капли крови. Мы палим по зарослям вслепую. Они исчезают, как фантомы, но ровно через полчаса вновь начинают нас обстреливать.

Валлюи задумался. Он никак не мог понять, что именно происходит, почему все идет не так. Южная группировка непостижимым образом застряла на двое суток из-за паводка. Может быть, здесь замешано колдовство вроде вуду? Некоторые тонтон-макуты из Легиона, ребята с Гаити, рассказывали его офицерам нечто подобное, но Валлюи никогда в это не верил….

Когда Хошимин, задрав голову, ошарашенно наблюдал за парашютным полетом первых десантников, показавшихся в небе над Бак-Каном, Зиапу больше всего хотелось провалиться под землю от стыда за то, что он не удосужился защитить штаб хотя бы одной захудалой зениткой. Через минуту он так и сделал – подобно Фантомасам, они скользнули вместе с Хошимином в специальные колодцы, плотно закупорив их люками из утоптанной земли и дерна. Много горьких мыслей пронеслось у них в головах, пока французские десантники бегали прямо над ними, возбужденно крича: «Они должны быть где-то здесь!»

На следующий день, сидя в любимой пещере Зиапа под водопадом, Хошимин грустно спросил его:

– До каких пор, младший брат, мы будем скрываться с тобой и прятаться в родных же краях?

– Недолго, старший брат, обещаю вам, ведь мы уже достойно вступили в бой. Дайте мне немного времени на то, чтобы собрать армию, – ответил Зиап. – И тогда мы обрушим на французов всю мощь народного гнева.

Сквозь прозрачные потоки воды, низвергавшейся со скал над головой, они наблюдали, как усталые партизаны выбираются из тоннелей и разбредаются по своим пещерам – кто чистить оружие, кто писать письма, кто просто спать. Это были опытные бойцы, зарекомендовавшие себя в боях столичного полка, которые повели за собой новобранцев в неравную схватку с силами Валлюи. Сохранив свои силы в этот раз, товарищ Зиап, благодаря успехам, смог многократно приумножить их. Тогда же он начал формирование полноценной рабоче-крестьянской армии, разделив повстанческие силы на тридцать батальонов и сформировав из них двенадцать полков. Он предупредил Хошимина, что победа будет нелегкой и прольются потоки крови. Вождь понимающе кивнул.

6

Что бы там ни было, а у нас начались летние каникулы! Это были самые долгие каникулы в году. Можно было месяцы напролет купаться, загорать, играть в пинг-понг и танцевать фокстрот по вечерам. В последний день учебы наш хор мальчиков отправили на Центральную радиостанцию Сайгона. Поскольку в том же году нас приняли в «скуты», то есть в бойскауты, мы должны были явиться на мероприятие в униформе. Мы шли по улицам стройной колонной – во французских беретах, черных матросских куртках и шортах, белых гольфах и начищенных коричневых ботинках, со старательно повязанными черными фулярами на шеях и с обязательными лотарингскими крестами, нашитыми на рукавах. Потом нас транслировали в прямом эфире. Мы пели «Марсельезу». Каждый из нас придавал собственное значение торжественным словам гимна. Лично я вкладывал всю душу в эту славную песню о борьбе против кровавых знамен тирании.

Когда я вернулся домой, дядя Нам на кухне уже переключился с официальной радиостанции и тайком слушал партизанскую волну «Голос Вьетнама». «Нет ничего дороже свободы и независимости! – глухо вещал Хошимин из сырых пещер далекого и сумрачного Вьетбака. – Наша война – это война тигра со слоном, помните? Притаившийся в джунглях тигр продолжает истощать и терзать грузного и неповоротливого слона своими молниеносными нападениями». Тигр и слон готовились к решающей схватке. Инертные массы постепенно начинали приходить в движение. Дядя Нам обернулся и, увидев меня, велел мне помогать сестре готовить передачку со съестным и лекарствами для моих отчима и матери – вечером придет связной, и я могу передать ему записку. Что я мог написать своей матери в партизанские джунгли – чтобы она забрала меня к себе?

Французское командование тогда объявило охоту на дядюшку Хо и даже назначило баснословную цену за его голову, равно как и за головы его сподвижников, входивших в состав ЦК партии и правительства ДРВ. Генералы продолжали высаживать в Танчао многочисленный десант, тщательно, метр за метром, прочесывавший лесистые горные массивы, но неуловимый враг всякий раз ускользал и растворялся в чащах, среди непролазных зарослей, под землей, под водой, на деревьях, ловко избегая неравного прямого столкновения. Партизаны умело пользовались климатическими и сезонными переменами, разливами рек, естественными преимуществами местных гор, и батальоны французских десантников, охотившиеся на них, то и дело попадали в засады, где их безжалостно и хладнокровно уничтожали. С большими потерями колониальным войскам всякий раз приходилось отступать к укрепленному Ханою. А через пару лет они были вынуждены практически полностью перейти к оборонительным действиям. В сезон сбора урожая в дельте Красной реки между противоборствующими сторонами то и дело вновь вспыхивали яростные бои за рис. Вот тогда-то французы и решили превратить эту войну в гражданскую – вызвали из Гонконга «гражданина» Бао Дая, наделили его «президентскими» полномочиями и снабдили собственной «Национальной армией», которой было позволено «охранять» мирные районы, то есть беспрепятственно мародерствовать в них, в то время как на всех боевых направлениях продолжали концентрироваться силы Экспедиционного корпуса. Интересно, что одним из виднейших генералов Национальной армии стал бывший лидер «Комитета налетчиков» Бай Вьен, вконец рассорившийся с местной коммунистической верхушкой, возглавляемой, как и прежде, предателем Чангом. Ближе к концу войны французы даже произвели бывшего пирата в кавалеры Ордена Почетного легиона. Банда Бай Вьена сеяла ужас среди населения бедных районов: они безнаказанно нападали на частный бизнес, магазины, насиловали женщин. Что и говорить, они нападали даже на французов и отбирали у них оружие, из которого потом убивали коммунистов. Отпор бандитам и французским солдатам в то время могли дать лишь вооруженные формирования Одноглазого – генерал-лейтенанта Биня Нгуена. Они скрывались на болотах под Сайгоном и регулярно устраивали засады и вылазки в Сайгон – ликвидировали вражеских солдат и пиратов, забирали их оружие. Одноглазый командовал четырьмя из семи партизанских зон Кошиншины. Когда каратели пытались устраивать облавы среди болот и озер Долины джонок, немногочисленные партизанские отряды ныряли под воду в камышовых зарослях и часами скрывались там, дыша через тростниковые трубочки.

Колониальные власти, признав Южный Вьетнам, Лаос и Камбоджу независимыми государствами Французского союза, приступили к постепенной реализации имперских планов де Голля. За собой французская администрация оставила и внешнеполитические дела, и дипломатические отношения новообразованных государств Индокитайской федерации. Помимо Франции эти потешные, марионеточные образования признала только одна страна – США Трумэна.

Американцы уже тогда осознали, что, разделив Европу со Сталиным, не должны уступать социалистическому лагерю ни пяди земли в пробуждающейся Азии, в которой они видели громадный потенциал экономического развития. Они полным ходом готовились к прямой военной интервенции в Корее. А в это время в огромном соседнем Китае Народная освободительная армия Мао Цзэдуна, союзника Хошимина, окончательно выбила правые националистические силы на Тайвани, прочно взяла национальный суверенитет в свои руки, объявив Поднебесную Народной республикой. Таким образом партизаны Вьетминя неожиданно получили надежный канал бесперебойных поставок оружия, продовольствия и медикаментов из СССР.

Генерал Зиап поставил перед собой задачу сформировать пять дивизий, по десять тысяч пехотинцев каждая, до окончания сезона дождей. В его воображении уже вырисовывались контуры будущей полноценной рабоче-крестьянской армии Вьетнама. С каждой новой победой эта задача становилась все проще, потому что каждая новая победа приводила к нему все новые и новые слои инертных масс. Если вначале с ним был лишь его авангард, беззаветно преданная и идеологически убежденная гвардия пролетариата, то после каждой новой победы его армию пополняли все те, кто прежде колебался, сомневался, боялся; все те, кто вдруг почувствовал, что близится некий новый передел, при котором им может ничего не достаться; все те, наконец, кто приходил к нему лишь потому, что так уже сделали другие, лишь потому, что так делают все.

7

Когда в партизанских джунглях появились первые цеха, Кузнец вспомнил навыки семейного ремесла, передававшиеся из поколения в поколение, того самого ремесла, которое он забросил, когда ушел в торговый флот. Он с радостью взялся за обучение добровольцев и за контроль над растущим количеством цехов, помогая армии Зиапа наладить массовое производство собственного оружия – от пуль до минометов.

Он как раз заканчивал шлифовку жерла тридцатисемимиллиметровой пушки, когда за окном мастерской раздался знакомый свист. «Друзья!» – обрадовался Кузнец, выглядывая в окно и обтираясь полотенцем. Действительно снаружи, на полянке, его поджидала дружная троица – Шланг, Стриж и Хайфонец – в новеньких гимнастерках Главных сил Народной армии. Они сели в круг и после непродолжительного обмена новостями Шланг пустил по кругу фляжку с самогоном. Когда очередь дошла до него самого, он от души хлебнул и, довольно крякнув, выудил из кармана пачку трофейных «Голуаз». Смущенно заулыбавшись, друзья взяли по сигарете и закурили. В их разговоре наступила пауза, заполнившаяся стрекотом цикад. Каждый невольно задумался о том, что будет завтра. Они знали, что на следующий день могут встретить свою смерть в любой момент. Спозаранку они выдвинулись вместе со своим взводом в направлении линии вражеских укреплений. Подступы к Колониальной дороге № 3 ощетинились укрепленными фортами, укомплектованными головорезами Иностранного легиона. Эта дорога стала последней линией фронта для многих эсэсовцев, вишистских коллабо и усташей.

Несколько человек впереди бегом катили по узкой тропинке среди мангровых зарослей и бамбуковых рощиц новую пушку Кузнеца, остальные, разбившись на пары, так же бегом несли ящики со снарядами. Время от времени они менялись, чтобы сохранить силы перед боем. Генерал Зиап решил предпринять фронтальную атаку на форты, расположенные в непосредственной близости от партизанской зоны в джунглях.

«Бедный, глупый Валлюи, – думал он про себя. – Поле боя здесь буду выбирать я, а не ты. Там, где ты построил укрепления, там нанесу я по тебе удар, и обороняться вынужден будешь ты, потому что ты захочешь отстоять свои позиции… Ведь Валлюи не знает, где он будет сражаться со мной, а я это знаю, и в этом мое преимущество. В каждом форте вдоль трассы солдат противника мало, в сотни раз меньше, чем тогда, когда он рыщет за мной по пятам, преследует по суше, по воде и с воздуха. Сейчас он должен быть наготове повсюду, и в итоге он не готов нигде… Тончайшее искусство! Мои люди закалены в боях и стоят многого, и с этими людьми я низвергну на тебя всю мощь народного гнева. С самой высоты небес!»