Чао, Вьетнам

Когда пушка была приведена в боевое положение, Кузнец загнал стальной снаряд в ствол и стал дожидаться условного сигнала. Стриж внимательно следил в подзорную трубу за базой противника. Там все было тихо. Эту мертвую тишину внезапно прорезал сигнал к бою, изданный в условленную минуту полковыми трубачами. «Пли!» – крикнул Стриж, они оба зажали уши, открыли в немом крике рты, и Кузнец дернул за шнур. Одновременно послышался залп с северной стороны укрепления. «Пли!» – снова крикнул Стриж, и Кузнец снова дернул за шнур. Стены форта дрогнули и начали рассыпаться на глазах. В считаные минуты в них появились зияющие бреши, а снаряды все сыпались и били – по штабу, по казармам, по кухне, по радиоточке. После должного количества залпов трубы вновь подали сигнал к нападению, и из бамбуковой рощи, окружавшей форт, в зияющие бреши ринулись красные бойцы. Иностранный легион успел сгруппироваться и принять штыковую атаку. Более того, легионеры, оставшиеся в тылу атаки, быстро установили на плацу миномет и открыли ответный огонь, довольно точно наводя его по обеим точкам артиллерийской атаки Вьетминя.

Когда Стриж, поднявшись из-за бугорка, увидел, как вражеской миной разбило лафет, а Кузнецу снесло полчерепа, когда он увидел, как его товарищ пал, обливаясь кровью на сырую, бурую землю и лежит в рыжеватой луже из собственных мозгов, он, повинуясь слепому инстинкту, бросил разбитое орудие, схватил свою винтовку и, не помня себя от ярости, ринулся вслед за своей ротой в штыковую атаку. Когда он достиг бреши в стене форта, ему навстречу выбежал сержант Легиона, вскинувший винтовку, но не успевший прицелиться. Стриж подскочил к нему буквально в два прыжка и изо всех сил ударил штыком в сердце. Выронив винтовку, сержант начал отступать. Он подтягивал рубашку левой рукой, пытаясь заткнуть хлещущую из сердца горячую струю, и, вытянув правую руку ладонью вперед, только лишь пролепетал слабнущим голосом: «Не убивай!», но тут же свалился замертво. Стриж отошел к полуразрушенной стене, уперся в нее лбом и изо всех сил саданул по ней кулаком, который мгновенно распух и позеленел. Внезапно он почувствовал жесточайшее отвращение к войне и кровопролитию. Но это наваждение сразу прошло, как только он услышал сигнал труб к отступлению.

В этот раз генерал Зиап не ставил перед своими бойцами задачу взять форт любой ценой. Когда к базе подлетели юнкерсы из Ханоя, партизаны успели раствориться в лесной чаще, а легионеры уже хоронили своих погибших.

На следующий день во французском штабе было принято решение начать эвакуацию с аванпостов, расположенных на Колониальной дороге № 3. В скором времени из Парижа подоспел и приказ о переводе Валлюи в метрополию на повышение.

8

Проснувшись с утра пораньше, я слушал дождь и все ждал, сам не знаю чего. Может быть, того, что все это окажется дурным сном и я проснусь в своем давно утерянном счастливом детстве? Но каждая капля дождя словно бы упорно отказывала мне в этом.

В эти предутренние часы по улицам уже ходили продавцы говяжьей похлебки, время от времени напоминая о своем присутствии тоскливым и протяжным звоном своих небольших гонгов.

Дождь все не прекращался. Отбивая мерную капель по крышам домов, он создавал отчетливое ощущение своей неизбывности. Казалось, он уже не кончится никогда. Я думал о том, каково должно быть детям в полных семьях, тем детям, у которых есть отец и мать.

В это же время в Париже мой отец ассистировал акушеркам. Он во что бы то ни стало хотел присутствовать при родах первенца своей новой семьи. По тем временам это было редкостью. Он смачивал лоб своей жене прохладной водой и заботливо отирал пот с ее лица.

С чем я могу сравнить эти беспрестанные потоки воды?

Моя мать в предрассветной мгле пробирается нехожеными тропами за своим мужчиной, сухопарым сорокалетним человеком со стальной волей, в выцветшей от субтропического солнца гимнастерке. Отчим регулярно присылал к дяде Наму связного, который всякий раз справлялся обо мне и уходил, унося с собой очередной груз материальной помощи Сопротивлению – медикаменты, одежду, провиант. Когда-нибудь я обращусь к этому связному и попрошу увести меня в джунгли, к партизанам, к матери и отчиму. Пока же они идут во главе небольшого отряда, пробираясь сквозь ярко-зеленые колючие кусты, растянувшись индейской цепью, дыша друг другу в затылок. Но ее мысли в этот момент далеко оттуда.

Она вспоминает Жозефа, моего отца, в тот день, когда он приходил просить ее отпустить меня с ним в Париж.

Это был симпатичный человек двадцати семи лет, с открытым, честным лицом, чьи умоляющие глаза блестели под хорошо очерченными, правильными дугами бровей. Она запомнила его веселым, с этакой широкой, беспечной улыбкой, не сходившей с его открытого лица. Конечно же, он не улыбался в тот день, когда пришел просить ее о Мишеле. Но память сыграла с ней злую шутку – вспоминая его лицо, она никак не могла представить его себе без этой радостной улыбки. Она помнила его пропитанные горечью уговоры, но его лицо оставалось все таким же улыбчивым, как и в лучшие дни их взаимной страсти. Одевался он стандартно, как все молодые адвокаты тех лет: в тщательно отутюженном белоснежном костюме, накрахмаленной рубашке с жестким воротничком, черном галстуке-бабочке. Он долго стоял перед ней и все мял белое канотье из кокосовой соломки с узкой шелковой ленточкой над тульей.

– Вы, наверное, опять проигрались в покер, – насмешливо сказала моя мать, намеренно преувеличивая масштабы одного из немногих числившихся за ним грешков. – Вы, может быть, хотите занять денег?

Но его неловкое молчание от этого не прервалось, напротив, оно стало еще более тягостным. Он только помотал головой, продолжая мять свою шляпу, неуклюже ссутулившись перед массивной кушеткой вычурной формы, обтянутой аляповатым бирюзовым сукном в мелкий цветочек, на которой томно возлежала бывшая женщина его грез. Она знала, что он пришел говорить о сыне, но ни за что не призналась бы в этом даже себе самой. Именно в этот момент затянувшегося молчания она поняла, что больше не любит этого человека и что, возможно, не любила его никогда. Впервые встретив его в фойе Театра оперы, когда давали «Аиду», она оценила его добродушную открытость, которую молодость превращала в привлекательность. Он улыбнулся ей, встретив ее оценивающий взгляд, и она мгновенно захотела владеть им, она захотела, чтобы этот человек с широкой, добродушной улыбкой обращал внимание на нее одну, был всегда рядом, говорил ей искренние и восторженные комплименты, принадлежал ей безраздельно – словом, ею овладела та жажда утверждения своих неотразимых чар, которую женщины часто принимают за любовь.

– Мадам, вы наверняка согласитесь со мной, что самое большее, что мы можем дать нашим детям, – это образование. Отпустите Мишеля со мной, он будет учиться в одной из лучших частных школ Парижа, я вам обещаю.

Она слегка удивилась, но не подала вида:

– Вы выиграли в лотерею? – поинтересовалась она тоном чересчур равнодушным, для того чтобы звучать натурально.

– Можно сказать и так, – признал он и невольно расплылся в своей добродушной, широкой улыбке, очень искренне и естественно.

Она колебалась лишь пару минут, хотя им обоим эти колебания показались слишком долгими, каждому по-своему. Пару самых роковых минут моей жизни.

– Я ничего не решаю, – мягко, но твердо отрезала она, исповедальным, как ей казалось, тоном. – От меня ничто не зависит… Послушайте!

Последнее восклицание было настолько же автоматическим, насколько ненужным. Он резко развернулся и порывисто зашагал прочь, ни разу не оглянувшись вплоть до того самого момента, когда он громко и зло хлопнул дверью. Мать вздрогнула, но спустя мгновение пожала плечами.

Отец в этот же момент топтал свое канотье перед крыльцом. В свои неполные двадцать семь лет он впервые, как никогда, чувствовал себя отцом; у него саднило сердце от мыслей о том, что же станет теперь с ребенком, который, судя по всему, не был нужен никому.

9

Стриж любил последние минуты затишья перед боем. В эти мгновения перед его глазами словно бы проносилась вся прожитая до сих пор жизнь. В последнее время его воспоминания все больше обращались к родной деревне, затерянной среди лесистых холмов в северной части Центрального побережья, из которой они с Кузнецом еще подростками убежали в поисках приключений. Теперь он был склонен признать верность старинной вьетнамской пословицы: «Истинно счастлив тот, кто родился, всю жизнь прожил и умер в родной деревне». Он все больше обращался мыслями к простым радостям сельской жизни. Он вспоминал, как по рисовому полю по колено в воде шел за волом его отец, как мать возилась у печурки на кухне. В этом размеренном, веками устоявшемся укладе поводом для неподдельной, глубокой радости могла стать любая мелочь: дуновение ветерка в знойный день, закат в летнюю ночь, красочное цветение бугенвиллей в джунглях за деревней по весне. Что ему дали скитания по всем этим морям и океанам? Каторжный труд и морскую болезнь. Огни больших городов бесследно таяли в прошлом как дым. После судьбоносной встречи с товарищем Анем его поглотила революция, подполье, а вслед за революцией и война.

Но с тех пор как он зарезал того французского сержанта, в ушах Стрижа постоянно звучали отголоски его слабой мольбы о пощаде, и в нем росло отвращение ко всякого рода кровопролитию. «Зачем все это нужно? Стоит ли оно того?» – постоянно спрашивал он сам себя. Вопреки тому, что говорили батальонные комиссары на пятиминутках, тому, что заученно пересказывали бойцы друг другу, что-то подсказывало ему, что если уйдут французы и вместо них армия Зиапа приведет к власти партию Хошимина, то старый крестьянин так и будет устало брести за волом по рисовому полю, и ничего от этого в его жизни не изменится.

Услышав сигнал «К бою!», Стриж схватил винтовку и побежал в сторону французского форта, бок о бок со своими товарищами. Он стрелял по силуэтам врагов, маячившим в брешах полыхавшего форта, уворачивался от их пуль, падал лицом в сырую пахучую землю, вставал и вновь бежал в атаку. А в голове его мерно струились воды Меконга на окраине родной деревни и звучала слабая мольба о пощаде. Когда они заняли форт, он понял, что у него поднялась температура.

Выйдя вечером в караул и вглядевшись в темноту, он вдруг увидел французского солдата, который крадучись пробирался вдоль северной стены форта, неловко неся винтовку за ствол у самой земли. «Стой, стрелять буду!» – крикнул Стриж, взяв француза на прицел. Тот сразу бросил оружие и поднял руки. Когда Стриж сделал к нему пару шагов, тот попятился. Это был молодой, безусый солдатик с непритворным испугом в глазах. Они оба так и застыли, молча разглядывая друг друга. «Убирайся отсюда, – процедил сквозь зубы Стриж. – Вали в свою Францию». Но солдат не двигался с места. Не опуская рук, он таращился на Стрижа. Ужас словно бы парализовал всю его психомоторную систему. Стриж со всей силы воткнул винтовку штыком в землю и гаркнул: «Быстро! Vite!» Солдат побежал, сначала с трудом переставляя непослушные ноги, то и дело оглядываясь на Стрижа, потом все быстрее и быстрее, по мере того, как он пересекал лощину в сторону спасительных зарослей зеленеющего бамбука. Он уже бежал со всех ног, когда в ночной тишине прозвучал сухой щелчок меткого выстрела, и солдатик рухнул навзничь. Высокие кусты по левую руку от места, где стоял Стриж, заколыхались, и оттуда вышел Хайфонец. Он наблюдал за происходившим из укрытия и по-своему решил поставить точку в этом деле. Пристально взглянув на Стрижа, он лишь покачал головой, развернулся и пошел в сторону занятого партизанами форта.

Растерянный Стриж повесил ружье на плечо и медленно побрел в другую сторону. Ему захотелось взглянуть, не выжил ли француз. Тот, казалось, спал с открытыми глазами, распластавшись на земле, раскидав руки в высокой траве, уставившись безжизненным взглядом прямо перед собой. Изо рта его стекала струйка крови. Долго стоял над ним Стриж, опираясь на приклад. Внезапно в его воспаленном мозгу раздался глуховатый звон надтреснутого колокола. Зревшее в нем неделями решение волнами эмоций пробивалось сквозь слои обычных мыслей. Он резко швырнул винтовку на землю и зашагал в сторону спасительных зарослей зеленеющего бамбука. Стриж чувствовал, что с каждым шагом ему становится легче. Он углубился в чашу, из которой они вышли только вчера, вошел в ручей и решительно пошел вдоль русла по колено в воде. Он точно не знал, в какой стороне находился его отчий дом, но был уверен, что непременно доберется до родной хибары, как бы ни сложился его путь. Он шел в родную деревню в провинции Нгеан, и ничто уже не могло заставить его отказаться от этой идеи.

Хайфонец тем временем стоял на вышке форта, прислонив свою винтовку к деревянным перилам, и наблюдал за Стрижом в бинокль. Когда он догадался, что Стриж, бросив оружие, уходит в лес вовсе не за грибами или ягодами, он повесил бинокль на грудь, полез в нагрудный карман гимнастерки за трофейной «житаной», закурил короткую крепкую сигарету и глубоко задумался. Мы все размышляем о причинах, по которым из нашей жизни исчезают люди, еще вчера казавшиеся верными друзьями.

Из состояния задумчивости Хайфонца вывели крики Шланга, уже десять минут бегавшего в его поисках по всему форту. По штабной рации передали приказ Зиапа оставить форт и отступать в сторону партизанских баз Танчао, принимая бой с противником по мере необходимости лишь из засад в случае преследования.

10

Уже вечерело, когда через одну из хорошо знакомых подворотен я выбрался на Катина. В кармане форменной куртки у меня была новенькая рогатка из тисового дерева. С самого начала каникул я тренировался в меткости и набивал руку на уличных фонарях, постоянно нанося врагу материальный ущерб, пусть и незначительный. В районах, заселенных французами, я вычислял в первую очередь жилища работников администрации и военных. Вот и сегодня я выбрал квартиру подполковника Иностранного легиона с широко распахнутой ради вечерней прохлады балконной дверью, из которой мягко струился уютный домашний свет. Подобрав камушек, я расположил его по центру, прищурил левый глаз, натянул резинку, нацелился и… клац! трям! – сразу несколько лампочек в люстре полковника посыпались вдребезги, свет погас, а я пустился наутек. Даже одна разбитая лампочка в те дни считалась вкладом в дело революции. Так рассуждал практически весь вьетнамский народ – от мала до велика.

Несчастный подполковник Курт Пфальц выскочил на балкон, погрозил кулаком в темноту и разразился отборными проклятиями на немецком языке. Он лишь недавно вернулся с Севера, где принимал участие в отступлении французских войск, сдавших Вьетминю Колониальное шоссе № 4. Элитный батальон Пфальца, укомплектованный бывшими эсэсовцами, перебросили в зону боевых действий, как последнюю надежду на спасение французских солдат. «Железная дивизия» Зиапа неожиданно обрушилась и с наскока начала брать один за другим французские форты вдоль трассы № 4, подчистую уничтожая их гарнизоны. Брошенные на выручку французские десантники попали в клещи, из которых удалось выбраться лишь пятой их части. Французский командующий Карпантье распорядился эвакуировать гарнизон главной цитадели Каобанг, но при этом зачем-то одновременно бросил свои основные войска на штурм деревни Тай-Нгуен, находившейся в двухстах километрах к югу. Зиап не поддался на отвлекающий маневр. Он просто вывел немногочисленные вспомогательные службы, расквартированные в Тай-Нгуене, и оставил деревню французам.

Солдаты Пфальца высадились с воздуха в районе деревушки Тат-Ке, где предполагалось, что гарнизон, отступавший с западного направления, из Каобанга, встретится с подкреплением, выступившим с востока, из Лангшона. Немцы ввязались было в схватку, но после часа боя марокканцы, прикрывавшие их тылы, разбежались, и силы Пфальца внезапно оказались атакованными со всех сторон.

Отступление французов к дельте Красной реки превратилось в кровавую мясорубку. Форт, находившийся между отступавшим гарнизоном и немецко-марокканским подкреплением, был взят бойцами «Железной дивизии». Гарнизон из Каобанга попытался обойти этот форт слева, в попытке соединиться с подкреплением, но легионеры ушли вправо. Обе колонны увязли в непроходимых зарослях, сквозь которые невозможно было прорубаться быстрее, чем по несколько метров в час. В этой чаще их накрыл огонь партизанских частей. Остатки легионеров, прорвавшиеся на трассу, подвергались беспрерывным атакам из небольших засад, рассеянных, казалось, по всем джунглям, обступавшим региональные дороги. Джунгли дышали угрозой, были окутаны враждебным ядовитым полумраком, таившим в себе поражение. Солдатам казалось, что неминуемая смерть поджидала их повсюду, куда бы ни ступал их кованый сапог, на этой проклятой земле, окрещенной ими «Дорогой слез». Подполковник и в самом деле потерял сотни отборных бойцов, с которыми в прошлом форсировал переправы не только Нигера, но и Дона. Сегодня по шоссе № 4 повстанцам беспрепятственно поставлялось самое современное советское оружие.

И вот какой-то уличный пацаненок добрался до чудом уцелевшего герра Пфальца даже в Сайгоне, лишил отдыхавшего от северной бойни воина заслуженного отдыха со свежим номером «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг». Улицы вечернего города огласились свистками городовых. Хлынул дождь. На бегу я вспомнил, что одна из знакомых мне партизанских явок была ближе, чем дом дяди Нама.

Лишь на пороге явочной квартиры я перевел дух. Дверь на условный стук мне открыл здоровенный детина, похожий на бывшего налетчика. Услышав пароль, он отозвался и пропустил меня в квартиру. В передней на раскладушке спала девушка. В гостиной два партизана сидели на полу, склонившись над картой Сайгонской провинции, и оживленно о чем-то спорили. Увидев меня, старший из них, Тхо, властно поднял руку, заставив своего товарища замолчать. Я хорошо его знал, потому что он несколько раз приходил к дяде Наму с поручениями от отчима и уносил с собой посылки и мои письма матери.

– Привет, Мишель, – сказал он мне, подзывая подойти. Когда я присел рядом с ними, он ткнул на отмеченный звездочкой квадрат на карте. – Тебе знаком аэропорт Таншоннят?

– Конечно, – кивнул я.

– Я хорошо помню, о чем ты меня просил в прошлый раз. Мы готовы принять тебя в наш отряд. Это Чай, проводник, – представил он своего товарища. Мы поклонились друг другу. – Со временем он отведет тебя на нашу базу.

Я слушал его с замиранием сердца, смотрел на них и на карту во все глаза.

– Но сначала ты должен проявить себя. Доказать, что ты достоин присоединиться к партизанскому движению. Пройти проверку.

У меня пересохло в горле и засосало под ложечкой.

– Я готов, – сказал я. – Что я должен сделать?

Тхо удовлетворенно кивнул, Чай продолжал подозрительно разглядывать меня.

– Твоим первым заданием будет провести разведку аэропорта Таншоннят. Этот объект очень важен для нас. Ты должен будешь начертить его схему, пересчитать самолеты и обозначить их расположение…

Рано утром на следующий день я вывел на улицу свой велосипед и покатил в сторону Таншоннята. Дорога не заняла много времени, настолько резво я крутил педали. Быстро сориентировавшись на месте, я выбрал себе небольшую возвышенность с удобным обзором, с которой я немедленно приступил к своим зарисовкам. Я настолько увлекся своей работой, что было уже слишком поздно, когда я различил угрожающе маячившие в предрассветных сумерках силуэты, направлявшиеся в мою сторону. Это были алжирцы из Иностранного легиона. Когда они поняли, что я их заметил, один из них направил в мою сторону дуло автомата и крикнул мне на ломаном вьетнамском, чтобы я встал и поднял руки. Едва заметив их, я успел затолкать карту в рот и, подчинившись, встал, жуя бумагу и вздернув руки над головой.

11

Четверо алжирцев закончили копать глубокую общую могилу и теперь волоком тащили с обочины и сбрасывали туда трупы каодаистов, убитых в перестрелке и казненных накануне. Я сидел прямо на земле, привалившись спиной к фонарному столбу, со связанными руками, переваривая свой завтрак из бумаги, и перед моими глазами стремительно проносилась вся моя недолгая жизнь с ее невинными радостями и недетскими огорчениями. Напротив меня на походном брезентовом табурете устроился стороживший меня иссиня-черный сенегалец с автоматом MAS-38 на коленях. Он неотрывно следил за мной, изредка страшно вращая налитыми кровью белками своих выпученных глаз. Алжирцы, сбросив последнее тело, взялись было за лопаты, чтобы засыпать яму, но сенегалец громко крикнул им на своем гортанном диалекте: «Подождите, не закапывайте. Сейчас, наверное, еще один жмурик будет. Маленький. Надо только дождаться командира». И он смерил меня с головы до ног своим жутким взглядом.

Когда на зеленом бьюике прибыл командир, я уже знал, что нельзя было терять ни секунды.

– Месье, месье, произошло недоразумение! – отчаянно закричал я, как только офицер оказался в поле слышимости. Нижняя челюсть сенегальца отвисла от удивления, и он еще больше вытаращил свои красные глаза. Ему и в голову не приходило, что я могу говорить по-французски. Офицер остановился, вопросительно переводя взгляд с меня на сенегальца.

– Ваши солдаты арестовали меня и хотят убить за то, что я здесь гулял.

– Это красный лазутчик, мой капитан, – придя в себя, сенегалец вскочил и вытянулся в струнку перед своим командиром, выплевывая залетевших в рот мух. – Он чертил карту аэродрома и съел ее, когда мы его застукали.

– Неправда! Неправда! – затараторил я. Из моих глаз заструились слезы обиды на необъяснимую жестокость солдата. – Я писал стихи. Хотите, я расскажу их вам?

– Как ты здесь очутился, сынок? – смягчившись, спросил офицер.

– Я просто катался по окрестностям на велосипеде, мой капитан. И потом, я очень люблю самолеты. Я мечтаю стать летчиком! Я уже состою в скутах, – ответил я, гордо продемонстрировав ему лотарингский крест на рукаве своей форменной тужурки.

– Как тебя зовут, и где ты живешь?

– Мишель, месье, я живу на рю Массиж, 77, мой отчим владеет заведением «У Нама». А учусь я в школе Святой Женевьевы.

– Отвези его домой, Клод, – коротко бросил капитан своему шоферу. Когда я шустро забрался на переднее сиденье, он подошел к дверце и сказал мне через опущенное стекло: – Это не место для велосипедных прогулок, Мишель. Никогда больше здесь не появляйся, пока не закончится война.

Когда мы выезжали на шоссе, я увидел, что сенегалец, перекинув автомат через плечо, ведет в сторону палаточного городка мой велосипед. Вид у него был очень довольный.

В городе, не заходя домой, я запрыгнул на трамвай и отправился в сторону явочной квартиры. Там меня уже дожидались Тхо и Чай. Поначалу казалось, что живые подробности моего рассказа их вовсе не впечатлили и не заинтересовали.

– Так ты не добыл карту? – разочарованно протянул Чай.

– Почему не добыл? Дайте мне лист бумаги, и я восстановлю вам ее во всех подробностях по памяти.

Получив чистый лист бумаги и авторучку, я быстро разлиновал его и начал объяснять условные значки, которые сам же и расставлял:

– На этом участке летного поля сконцентрированы японские накадзимы[53] и аичи. Они уже перекрашены, и на фюзеляжи нанесены французские гербы. Шесть единиц. Две накадзимы и четыре аичи. В северной части аэродрома – три разведывательных самолета «Dauntless», пять бомбардировщиков «Б-26. Мародер», девять хелл-кэтов и семь спитфайров, четыре дакоты. По центру два тяжелых транспортника «Юнкер-52». Наконец, по правому борту от них, вот здесь, построено двенадцать новых ангаров арочной формы. В них запаркована дюжина гидросамолетов нового типа. Больше всего они похожи на «Б-24», но в то же время отличаются от него, выглядят более усовершенствованными. Примерно вот так.

Я набросал эскиз виденного мной нового самолета и продолжил:

– Фюзеляж этого бомбардировщика примерно вот настолько длиннее, чем у «Б-24». Вместимость экипажа примерно десять человек. Он оснащен шестью пулеметными турелями, четырьмя бортовыми, одной носовой и одной хвостовой. Что еще? Да, самолеты уже обслуживает бригада флотилии «8Ф».

12

Оба слушали меня, слегка оторопев. Наконец Тхо попросил меня изложить на бумаге полное описание новых бомбардировщиков, с деталями их расположения, и пообещал, что уже на следующей неделе Чай отведет меня в джунгли, на партизанскую базу.

– Ты любишь технику, да, братишка? – спросил Тхо.

– Очень!

– Твоя информация очень ценна, и, когда ее мельчайшим шрифтом перепишут наши каллиграфы, она в нескольких копиях будет отправлена на Север, прямо в ставку товарища Зиапа. Что скажешь, Чай, нужны нам такие пацаны, как этот?

Чай важно кивнул и в свою очередь сказал мне:

– Будь готов к следующему вторнику, встретимся в клубе «Осенние колокола» в Шолоне.

– Дядя Чай, а можно взять с собой моего друга Рене? Он тоже давно мечтает стать партизаном.

– Хорошо, если ты за него ручаешься. Но только одного! Двоих я переправлю.

Когда я вернулся домой и увидел играющую с куклами и игрушечным дворцом Софи, до меня стало доходить, что всего через несколько дней этот уютный, домашний мирок, в котором я вырос как у Христа за пазухой, будет потерян мною безвозвратно и навсегда. Ну и пусть! Но мне стало не по себе, в душе поселилась смутная тоска. Из своей спальни, где глухо бормотал транзистор, вышел, пошатываясь и почесываясь, дядя Нам. Кажется, он опять накурился опиума. Увидев меня, он прохрипел севшим голосом: «Скоро вашим партизанам крышка!», прошел сквозь раздвигающиеся стеклянные двери на террасу в патио и растянулся там, на шезлонге, в багровых лучах заходящего солнца.

Я пробрался в его комнату и, пристроившись на ковре, подкрутил громкость, чтобы было слышнее. Как водится, это были фронтовые сводки. Товарищ Зиап упорно бросал революционные войска на Ханой и Хайфон, пытаясь прорвать треугольник французской обороны. Сначала двум дивизиям Зиапа, спустившимся с гор, вроде бы удалось разрезать французский клин и занять высоты к северу от Ханоя, но потом тяжелые бомбардировки с воздуха рассеяли партизан, отступавших в джунгли. Недавно присланный из Парижа генерал де Латтр распорядился применить напалмовые бомбы, предоставленные США. Дышавшие непримиримой угрозой джунгли, окутанные враждебным, ядовитым полумраком, трепетавшим среди листвы, внезапно вспыхнули, обнажив скорчившиеся в агонии тела сожженных повстанцев. По проселочным дорогам с отчаянными криками «Горячо! Горячо!» впервые побежали стайки плачущих навзрыд голых детей.

Генерал де Латтр остался доволен произведенным эффектом. Он саркастически усмехнулся и подправил перед зеркалом свой жесткий, тугой воротничок. «То ли еще будет», – подумал он. Перед отправкой сюда его оповестили о двух вещах: врачи – о том, что он болен раком, а кураторы в правительстве – о том, что американцы твердо обещали выделить от одной до трех атомных бомб специально для борьбы с Рабоче-крестьянской армией товарища Зиапа. Использование ядерного оружия уже было согласовано лично адмиралом Артуром У. Рэдфордом, главнокомандующим Вооруженных сил США. Но проклятые коммунисты, видимо, не горели в огне. Из пылающих напалмом джунглей в атаку вновь устремились нескончаемые человеческие потоки. Эти люди как будто были сделаны из другого материала. Они были перекованы мудрой пропагандистской машиной товарища Зиапа, словно бы изваяны им в один колоссальный трагический барельеф, украшающий стены тоннеля ненависти и языков пламени, сквозь который они направлялись прямиком в пантеон величайших героев. Даже умирая, его люди пытались выстрелить в последний раз и нередко поражали свои цели. Было установлено, что на каждого убитого партизана приходилось где-то по три лишние минуты боя, продолжавшегося уже после получения им смертельного ранения. Склоны холмов зачернели тысячами убитых партизан, оставшихся лежать на обильно пропитанной кровью земле, а тлеющие джунгли продолжали дышать угрозой, тая в своих глубинах всепоглощающую тьму, пропитанную смертоубийственной, непримиримой волей к победе.

Но уже на следующее утро на пожарищах зазеленели микроскопические ростки новой жизни, скрытой от человеческих глаз, а находившиеся в резерве свежие дивизии товарища Зиапа нанесли первые удары по силам Иностранного легиона на подступах к Хайфону, главному транспортному узлу колониальных войск. Марокканцы и сенегальцы, побросав свои веера и оружие, в панике бежали под защитную сень портовых оборонительных фортификаций. После артиллерийской и минометной подготовки повстанческие силы ворвались в город, где завязались жестокие рукопашные бои. Оттесненные к береговой линии французские солдаты, не выдержав бешеного, отчаянного натиска, начали прыгать в море, пускаясь вплавь к крейсерам своего набожного адмирала. Когда они выныривали, на их головы сыпался град пуль, и они навеки скрывались в пучине. Тогда на город с неба обрушился гнев эскадр «Мародеров» и «Приватиров», устроивших огненную бурю на его улицах. Но ничто не было способно сломить стальную волю партизан. Если они и отступали, то лишь затем, чтобы вернуться с новыми силами.

13

Мы с Рене неплохо знали Шолон как раз потому, что возили сюда продукты для Мари. Так что найти клуб «Осенние колокола» было делом несложным. Мы взяли себе по оранжаду и арендовали столик для пинг-понга. Если бы мы не увлеклись игрой, время бы тянулось слишком долго. Когда я начал проигрывать одну партию за другой, я положил ракетку на стол и вытер вспотевшие ладони о брюки. Мне нужна была передышка.

– Я в туалет, – объявил я Рене.

Тот насмешливо кивнул.

– Смотри, надолго там не застревай.

В ответ я скорчил рожицу и пошел в туалет. Холодной водой я вымыл лицо и потер виски. Надо было сосредоточиться, ведь мне предстояло самое важное событие моей детской жизни. Но когда я приоткрыл дверь, чтобы вернуться к теннисному столу, мне пришлось быстро и резко ее захлопнуть. В клуб как раз заходили шофер, повар, лакеи и телохранители дяди Нама. Нас выследили! Времени терять было нельзя. Запершись в кабинке, я подтянулся на трубе к подоконнику и, обдирая кожу на локтях и коленках, ужом выскользнул через форточку и спрыгнул во двор, заполненный пустыми ящиками и деревянными скидами. Юркнув в проход между зданиями, я закоулками выбрался на тротуар и оттуда, смешавшись с толпой, нырнул в ближайшую подворотню. Из подворотни я наблюдал, как Рене послушно сел в машину, а лакеи тем временем рыскали вокруг клуба и расспрашивали хозяина и официантов. Те лишь пожимали плечами.

Спустя полчаса после того, как увезли Рене, на улице перед клубом наконец-то нарисовался дядя Чай. Я позвал его из подворотни и рассказал ему о том, что произошло. Мы быстро ушли оттуда на одну из местных явок. Там я переоделся в черное крестьянское платье и соломенную шляпу, дядя Чай вручил мне посох. Он строго-настрого предупредил меня, что, когда мы войдем в лес, я должен стараться не оставлять ни единого следа. Вечерело, и, выйдя из дома, мы влились в поток крестьян из близлежащих деревень, которые после очередного изнурительного дня торговли и мелких заработков в Сайгоне устремлялись теперь на ночлег в свои глиняные хижины. Миновав притихшее здание хлопчатобумажной фабрики с ее мини-городком из складов и вспомогательных помещений, мы долго шли по шоссе за одной из повозок, запряженной волами, избегая пытливых взглядов вооруженной охраны, выходившей на караул вдоль границ обширных рисовых полей и каучуковых плантаций, принадлежащих «Мишлен». Внезапно хлынул сильный ливень, который, впрочем, уже через полчаса прошел. Мы продолжали терпеливо шагать по утоптанной дороге. Когда людской поток уже изрядно поредел, мы свернули по проселочной тропе в сторону одной из деревушек. Отойдя на пару километров от деревни и убедившись, что за нами нет хвоста, дядя Чай неожиданно нырнул прямо под стену густых мангровых зарослей справа от нас. На этом месте был скрытый лаз, постепенно выводивший на едва различимую тропинку, змеившуюся вглубь непроходимой чащи. Тихо работая посохом и левой рукой, я старался не отставать от дяди Чая, проворно уходившего в простиравшуюся перед нами темень. Закатное солнце заливало своим холодеющим безжизненным светом лес вокруг нас, и я невольно поежился от недобрых предчувствий. Позади меня безвозвратно оставался цивилизованный мир, а впереди ждала лишь полная опасностей тьма. Она словно бы дышала мне в лицо своим удушливым влажным зноем, готовясь поглотить мою душу, чтобы никогда уже не выпускать ее из своих липких объятий.

Плечи целеустремленно углублявшегося во мрак проводника уже были едва различимы, а тишину летнего вечера постепенно заполнял стрекот цикад, фырканье игуан и отрывистые обезьяньи крики. Приладившись к ритму шагов дяди Чая, я незаметно для себя начал ориентироваться по слуху и инерции, а не по зрению, потому что закат уже сгорел дотла, а переплетающиеся над нами тропические заросли не пропускали вниз слабенький лунный свет. Поэтому, когда дядя Чай внезапно остановился, я буквально налетел на него. Он схватил меня за кисть руки и потащил куда-то в сторону от тропинки. Потом мы как будто спустились по небольшому склону в низину. Дальше были земляные ступени, и наконец дядя Чай меня отпустил. Он чиркнул спичкой и закурил. В полыхнувшем на несколько секунд пламени я различил, что мы стоим посреди землянки с импровизированным столом из огромного плоского валуна по центру и парой утоптанных лежачих мест у стен.

– Привал, – шепнул дядя Чай, жадно затянувшись сигаретой и заполняя тесную землянку едким табачным дымом.

Я с наслаждением улегся у стены слева и сразу же провалился в глубокий сон.

14

Дядя Чай растолкал меня еще до рассвета, и мы снова пустились в путь. В предрассветных сумерках мы шли через заросли добрых два часа, пока на горизонте наконец не забрезжил солнечный свет. Вокруг нас был настоящий зеленый ад, обступавший нас со всех сторон и все плотнее смыкавшийся за нашими спинами, отгоняя любые смутные мысли о возможности возвращения домой, к привычной жизни. Свой посох я старательно, с силой выставлял перед собой на каждом шагу, потому что из-под ног то и дело с недовольным шипением выскальзывали кобры, вновь бесследно скрывавшиеся в густой траве. Насекомые стрекотали, казалось, еще громче, чем вчера, а прочие лесные обитатели отзывалась уханьем и визгом, от которых меня пробирала дрожь. Я не раз слышал, что по джунглям бродит тигр-людоед, держащий в ужасе все окрестные села. Его любимым лакомством были дети. Говорили, что он мог оставить в живых целую толпу, если в ней попадалась беременная женщина – прижав ее лапами к земле, он медленно, с наслаждением чавкая кровью, выгрызал ее плод, пока крестьяне разбегались в разные стороны.

Дядя Чай не менее проворно, чем вчера, углублялся в этот пышно цветущий зеленый ад. Когда я остановился, наткнувшись на повисший в переплетениях кустарника скрючившийся труп в полуистлевшем обмундировании Национальной армии, он, обернувшись, лишь нетерпеливо мотнул головой, указывая вперед. Надо было все время идти за ним, не останавливаясь ни при каких обстоятельствах. Через частые заросли устремляющегося ввысь зеленого бамбука мы вышли на неприметную полянку. Там дядя Чай, потащив двумя руками за дерн, открыл люк, ведущий в подземный ход. Знаком он приказал мне спускаться. Пробравшись сквозь короткий узкий лаз, я выпрыгнул в просторный коридор, в котором веяло могильным холодом. Когда сюда же впрыгнул дядя Чай, он вновь немедленно устремился вперед, а я заспешил за ним. Это был причудливый лабиринт, целый подземный город со своими улицами в виде узких в ширину человеческого корпуса тоннелей, разбегающимися в разные стороны, в тех направлениях, которые нужны были партизанам для достижения одним им ведомых целей и боевых задач. Косые лучи солнца местами проникали сюда сквозь вентиляционные отверстия, замаскированные на поверхности под термитники и змеиные гнезда. Казалось, мы уходили все дальше от человеческой жизни в потусторонний мир. Полдня мы протискивались сквозь один из таких узких тоннелей, когда к запахам земли начала примешиваться речная сырость. Не пойму, как ориентировался в этих гротах Чай, но без всякого предупреждения он опять рванул наверх через небольшое отверстие, похожее на чердачное слуховое окно. Наружу мы и впрямь выбрались у реки, почти на самом берегу. В зарослях бамбука Чай, деловито порывшись, что-то нашел и опять, мотнув головой, позвал меня на подмогу. Оказывается, под листьями был спрятан небольшой плотик, который мы выгрузили на берег. Найдя припасенное там же весло, Чай столкнул плотик на воду и, тут же вскочив на него, протянул мне руку. Затем он оттолкнулся веслом от грунта, и вскоре мы уже скользили по водной глади. Это был один из бесчисленных рукавов Меконга, испещрявших Долину Джонок. У берегов, покрытых буйной темно-зеленой растительностью, лениво грелись крокодилы. Меня не оставляло ощущение, что из-за частых ветвей за нами следят чьи-то внимательные, недобрые глаза. Однако дядя Чай был спокоен и уверенно греб в направлении, известном только ему. В какой-то момент я обратил внимание, что моя черная рубашка сменила свой цвет на желтовато-бурый – комары и мошкара так плотно облепили материю, что скрыли ее под собой.

За одной из излучин нас нагнала моторная лодка. Я уже нащупывал в кармане свой нож, но дядя Чай едва заметно покачал головой. Это были солдаты марионеточной армии. Разговаривал с нами нагловатый капрал, в то время как один из его подручных на полном серьезе целился из автомата то в Чая, то в меня, словно ему не терпелось дать по нам очередь.

– Кто такие, и куда путь держим, люди добрые? – растягивая слова, поинтересовался капрал.

– Из Лонгшуэна мы, – с готовностью ответил Чай. – Возвращаемся из Сайгона.

– А там что делали?

– Сомов на продажу возили, известное дело.

– Хорошо поторговали?