Чао, Вьетнам

Ненависть к французскому капитализму жила в нем давно, как бы на уровне кровной мести. Ведь сначала они пришли за его отцом, давшим ему жизнь и достойное образование. Его скрутили на глазах у детей и замучили насмерть в местном отделении жандармерии. Зиап навсегда запомнил формулировку «за подрывную деятельность». Он не знал, что это значит, но уже тогда понял, чем займется, когда вырастет, – подрывной деятельностью.

Со своей женой, со своей сладкой Минь Тай, он познакомился в девятнадцать лет, когда отмотал свой первый срок за подрывную деятельность. И вот теперь ее нет, а он медитирует, привалившись спиной к отвесной скале, скрытый в глубине пещеры от посторонних глаз бурным каскадом ледяной горной воды. Мысли его плавно текли под шум водопада:

– Мой враг намного сильнее меня. Я не могу позволить себе роскошь наброситься на него с голыми руками и дать ему растерзать себя. Во имя моего отца, во имя незабвенной Минь Тай, во имя Королевы Красных Цветов я должен идти к победе и торжеству справедливости. Небо и земля стонут, когда гармония нарушена несправедливостью злого человека, тирана и самодура. Мне помогут Доктрина, Чувство Времени и Знание Пространства, Справедливость и Дисциплина. С Доктриной я впервые повстречался еще в лицее, когда она открылась передо мной в виде агитационного листка, подписанного дядюшкой Хо. Благодаря товарищу Хошимину у нас есть Доктрина, способная поднять весь народ от мала до велика и сплотить его в титанической борьбе. Но пока… Пока я должен предельно четко осознать силу и слабость этих людей, которые пришли сюда со мной и готовы погибнуть в борьбе. У Кузнеца сильные руки, кулаки как кувалды, но он неповоротлив и добродушен. У Хайфонца посредственные физические данные, но высокие моральные качества, чувство достоинства и ответственности за своих товарищей. Такой не отступит в драке, он способен противостоять и пяти Кузнецам. Шланг хитер и ловок, воровская сноровка позволит ему обходить врага в самых неожиданных местах, появляться, где его никто не ждет, и заставать врасплох. Каждый раз, когда мы нападали на посты гвардии Виши, на полицейские участки и на банки, враг нес потери, из моих же не пострадал никто, кроме меня. Я заработал пулю в ногу, но и уверенность в своем полководческом призвании, в своем воинском пути. Теперь пора перейти к изучению врага. Главное наше преимущество – неожиданность. Японские фашисты не считаются с нами, они манипулируют доверчивыми французами и делают ставку на местных из правых марионеток. Им и в голову не придет догадаться о нашем альянсе с американцами.

Зиап окинул взглядом солидный арсенал, складированный у стены. Новенькие, пахнущие заводской краской пулеметы с маркировкой лучших оружейных заводов США, гранатометы с аккуратно разложенными по ящичкам гранатами, внушающие благоговейный трепет ранцевые фугасные огнеметы. Он едва заметно усмехнулся:

– Фашисты думают, что если мы нападем на них, то с набором кухонных ножей, вилами и цепами для молотьбы риса, и тогда они преподадут нам урок кендо. Об этом хорошо знает и прагматичный американец Архимед, доставивший ценный груз. Он ведь не пошел к правым, а значит, в этом заключается его трезвый расчет. Он даже намекнул, что представляет только «Оленей», команду разведчиков и контрабандистов оружия, работающих на правительство, но если наши операции будут успешными, за «Оленями» придут «Летучие Тигры»[39], которые окажут нам поддержку с воздуха. «Когда он обороняется, он прячется в глубины ада, когда он атакует, он нападает с высоты небес», – Зиап с шумом втянул в ноздри пещерную сырость и глубоко выдохнул. – Потом Архимед, не теряя времени, провел грамотный технический инструктаж и практические занятия, позволившие мне лучше распределить оружие и даже наметить стратегическую диспозицию для каждого из моих бойцов.

Зиап вытащил из-за пазухи тончайший листок рисовой бумаги, на котором нетвердая рука мальчишки из племени нунг грифелем вывела план дислокации ближайшего гарнизона армии Ямато. Он углубился в изучение рисунка.

14

Рассвет тускло бледнел среди мангровых зарослей, когда Зиап выстроил «Бригаду вооруженной пропаганды» на зеленом плато над водопадом.

– Товарищи, – сказал он. – Сегодня великий день. Мы объявляем войну оккупантам из милитаристской Японии. От имени борющихся народов всей земли, от имени всего прогрессивного человечества мы будем бить и гнать прочь фашистскую гадину, как из армии маршала Петэна, так и из армии императора Ямато, до тех пор пока не очистим от этой скверны нашу родину. Мы будем мстить за слезы матерей и кровь невинных жертв без пощады и без страха. Вперед, товарищи, к победе коммунизма!

Босые партизаны молча вскинули сжатые кулаки. Потом гуськом они углубились в густые джунгли, следуя по невидимым постороннему глазу тропкам за мальчишкой из местного племени нунг.

Прибыв на место, каждый начал занимать те позиции, которые ему заранее указал на карте товарищ Зиап. Партизаны постепенно и планомерно окружили японскую базу, окопались и застыли в полной боевой готовности.

В это время Шланг уже змеей скользил в сторону деревушки. Метрах в двадцати за ним полз Стриж с тяжелым гранатометом на спине. Хайфонец с Кузнецом построили редут из валунов. Дуло их пулемета смотрело в сторону базы прямо над бритой головой Стрижа, едва видневшейся в высоких травах.

Шлангу не составило труда быстро вычислить, за каким из окон находятся командующие базой офицеры. Подкравшись под это окно, он довольно долго прислушивался к доносившемуся из открытой форточки равномерному чавканью и постукиванию палочек о дно чашек. Офицеры в гробовом молчании доедали свой ужин, когда за окном наконец мелькнула долговязая тень и в форточку влетела граната. Лейтенант Негири мгновенно бросился на гранату животом, чтобы спасти соратников, а капитан Такаси после взрыва молниеносно подбежал к окну и успел сделать выстрел вслед стремительно скользившему прочь Шлангу. Вспышка от выстрела ярко очертила траекторию улетевшей в заросли пули, и Стриж, прицелившись, уверенно нажал на спусковой курок. После двух взрывов из всех окон началась беспорядочная пальба по трепетавшим от летнего ветерка листочкам окружавших деревню мангровых зарослей. Она продолжалась до тех пор, пока выстрелы не были прерваны отрывистыми, гавкающими командами. Видимо, определился старший, и вот уже японские солдаты, кто в зеленой униформе, кто в домашних тапочках и белых халатах, перепоясанных у некоторых мечами в ножнах, выбегали и спешно выстраивались на плацу. Только собрав всех до единого, временный командующий гарнизоном отдал команду к бою.

– Стреляй, – прошептал Кузнец, но Хайфонец лишь отрицательно покачал головой. Кузнец напряженно следил, как ползут в сторону леса Шланг со Стрижом. Они двигались очень ровно, как на учениях, Шланг впереди, Стриж в двадцати метрах сзади, даже выползая на открытые проплешины среди зарослей, они продолжали свои отработанные на учениях движения, помогая руками и ногами своему телу скользить, не поднимая головы или корпуса и не допуская резких движений.

Ощетинившись штыками и мечами, отряд противника перешел в атаку.

– Стреляй же! – взмолился Кузнец, но Хайфонец оставался непреклонен. Кузнец выхватил из кобуры свой пистолет и щелкнул затвором, но Хайфонец положил ему руку на плечо и одним этим жестом остановил и успокоил его. Когда Шланг прополз мимо них, Стриж развернулся, присел на колено и снова уверенно нажал на курок. Снаряд врезался в наступавшую массу, и, пока Стриж падал на землю, чтобы ползти дальше, Хайфонец открыл прицельную стрельбу по врагу. Теперь со стороны японцев раздался залп, другой, третий. Били по позиции Хайфонца. Когда ответа не последовало, раздалась новая отрывистая команда к наступлению. Хайфонец с Кузнецом тем временем уже отползали среди зарослей в двадцати метрах от Стрижа, вслед за ним. Достигнув позиций на окраине леса, они развернули пулемет, установив его в одном из просветов. Японские солдаты перешли на бег. Они уже почти достигли пределов терпения Кузнеца, как вдруг со всех сторон из мангровых зарослей застрекотали пулеметы, а на авангард японцев хлынул всепожирающий фугасный огонь.

15

Хошимин сдержал слово. Уже двадцатого сентября, получив из рук генерала Фагуя семьдесят шесть тысяч юаней и именной револьвер, он немедленно отправился в сторону границы в сопровождении восемнадцати отборных товарищей, включая Фам ван Донга, в сторону баз Зиапа Нгуена.

В октябре по всему Тонкину было распространено его «Обращение к соотечественникам», в котором, к полному удовлетворению Чжана Фагуя, в частности, выражалась уверенность в братской «помощи Китая нашей национально-освободительной борьбе». При этом Хошимин вовсе не отказался от идеи обойти Фагуя и переиграть Гоминьдан. Он не одумался, как могло показаться Фагую, за те два года, что провел в чанкайшистских застенках. В тюрьме он слышал по радио обращение де Голля. Голос вождя Французского Сопротивления, то и дело прерываемый помехами, долго и пространно вещал с далеких североафриканских берегов о будущем свободной Франции, о создании нового франкофонного сообщества на федеративной основе, о придании нового статуса индокитайским народам. Хошимин захотел узнать побольше о том, что именно мог иметь в виду де Голль. У него зародились новые идеи. Он никогда не забывал о цели всей своей жизни – контроле над национальным суверенитетом. И неважно, от кого придет эта власть – дадут ее ему Париж, Москва, Вашингтон или он сможет захватить ее сам.

Как только Фагуй пошел на послабления тюремного режима, разрешив ему беспрепятственное сообщение с волей, он немедленно направил двух связных Вьетминя в столицу Юннани, город Куньмин, на встречу с консулом свободной Франции Руайером. Там те от его лица предложили голлистам создать совместный антифашистский фронт и немедленно начать вооруженную борьбу. Ответ де Голля пришел лишь три месяца спустя – он был согласен на сотрудничество с коммунистами, но в обмен обещал предоставить Индокитаю лишь определенную автономию в рамках новой Французской Федерации, которая «объединит все французские земли». На самом деле эта формулировка принадлежала Франклину Делано Рузвельту. Президенту США от Демократической партии был неприятен термин «империя», столь дорогой сердцу де Голля, и он недвусмысленно запретил ему любое его использование в политической документации.

Хошимин не знал об этом, но ему было бы все равно. Последовательный приверженец древнекитайской материалистической философии, он был убежден, что от смены названий вещи не изменяются. Отдельное явление могло получить сразу несколько новых имен, но при этом суть его оставалась бы прежней. А здесь речь шла о таком щепетильном явлении, как власть над людьми. В тот раз он промолчал. Уже перейдя границу, он узнал о формировании де Голлем Временного правительства Французской республики в Париже. Одним из первых решений генерала в качестве главы Временного правительства была организация Экспедиционного корпуса для отправки в Индокитай. Причем товарищи Хошимина из ФКП горячо поддержали это решение. По сведениям, доходившим из Москвы, СССР был готов признать правительство де Голля. Проявляя чудеса дипломатии, последний как мог лавировал между Рузвельтом, уже не принимавшим его в расчет, и Сталиным, которого он сам считал кровавым большевистским тираном. Несмотря на это, добившись приема у Сталина, генерал не только смог заключить альянс с альтернативной сверхдержавой, но и сумел выпросить у генералиссимуса статус одной из стран-победительниц для Франции, что, на его взгляд, возвращало ей величие по умолчанию. Хошимин задумался: какую-никакую сделку в принципе можно было бы заключить, но по условиям стоило еще поторговаться. И вопрос упирался лишь в сроки.

– Пока можете сказать их представителям, что мы согласны терпеть временную власть генерал-губернатора Индокитайской Федерации на срок от пяти до десяти лет ради последующей передачи полноты власти, то есть я хочу сказать – национального суверенитета – в наши руки. На самом же деле, когда Германия потерпит окончательное поражение, Япония уже не выдержит общего натиска союзников. Тогда здесь не останется ни японцев, ни французов, а наши партийные ячейки будут повсюду. Американцы хотят только торговать. Нам останется лишь объявить нашу власть, – медленно сказал он связному, доставившему сведения из Франции.

– Дядя Хо, вишисты сбили американского летчика над джунглями. Наши его отыскали и выходили, – сообщил другой связной.

– Из «Летучих тигров»?

– Так точно. Бомбил Трансиндокитайскую.

– Приглядывайте за ним. Мы переправим его в Юннань в полной безопасности. У меня есть идея.

На следующее утро, вооружившись револьвером и перманентным мандатом от Фагуя, Хошимин пустился в путь. Нехожеными тропами, известными лишь местным партизанам, он вновь благополучно добрался до Юннани. На этот раз гоминьдановцы не смогли помешать ему встретиться с генералом Шеннолтом из ОСС-ЦРУ и провести с ним сепаратные переговоры. Как он и ожидал, американские союзники по антифашистской коалиции были впечатлены наглядным доказательством присутствия партизан Вьетминя как реальной силы в регионе, с которой следовало считаться. Спасенный американский летчик стоил многого. Шеннолт лично преподнес известному представителю Коминтерна шесть пистолетов, двадцать тысяч патронов и толстую пачку зеленых банкнот. Хошимин мягким жестом отодвинул доллары в сторону генерала. Чем-чем, а своим фирменным стоицизмом революционер умел козырнуть в подходящий момент.

– Ваши деньги нам не нужны. Но мы были бы признательны за скорейшую военную поддержку США, – тихо сказал он американцу.

– Вы можете на нее рассчитывать, – пообещал Шеннолт. Это был высокий, сухощавый человек, одетый в летную кожаную куртку «бомбер» с гоминьдановской нашивкой на рукаве – белым солнцем на синем фоне. Американское правительство на той стадии не желало, чтобы ему приписывали военное вмешательство в дела азиатских государств. Формально эскадрилья «Летающие тигры» была набрана из американских добровольцев, якобы сочувствующих идеям Чан-Кайши. Как бы там ни было, вскоре после этого разговора на базы Вьетминя начали регулярно поступать хорошо упакованные ящики с «кольтами-45», пистолетами-пулеметами Томпсона и портативными рациями американского производства. Разумеется, собеседники тогда не могли догадываться, каких масштабов достигнет военное вмешательство США в дела Вьетнама всего два десятка лет спустя.

16

В июле сорок четвертого, проведя скрупулезную рекогносцировку местности в трех приграничных областях Северного Вьетнама, Зиап посчитал, что его отряды самообороны готовы к полноценному восстанию. Он собрал большинство лидеров движения на базе, где уведомил их о предстоящем начале полномасштабной антифашистской войны на два фронта. Хошимин успел отменить это решение запиской, отправленной с курьером, добравшимся до базы до начала предполагавшихся боевых действий. Тем не менее Зиап все же объявил в этих трех провинциях партизанскую «зону безопасности», открытую для всех коммунистов и антифашистов страны. Начался приток людей, на который рассчитывал Зиап. После первых операций он уже не сомневался в идейной стойкости и качестве человеческого материала, находившегося в его руках. Теперь ему позарез нужны были массы – настало время противопоставить врагу помимо качества еще и количество.

В ноябре партизаны дядюшки Хо напали сразу на несколько аванпостов вишистской гвардии, завладев их арсеналами огнестрельного оружия, снаряжения и взрывчатых веществ. Реакция адмирала Деку была молниеносной. В регионе начались массовые расстрелы местного населения, заподозренного в пособничестве коммунистам. Вооруженные отряды колонистов прочесывали местность, намеренно и целенаправленно уничтожая зерновые запасы местных крестьян, сжигая целые деревни, убивая мирных жителей.

– Только за последние две недели чрезвычайными судами Верхнего Тонкина к смертной казни было приговорено свыше трехсот человек, мой адмирал, – докладывал Жак Коллу.

– Прекрасно! Так держать! Мы сотрем коммунистическую заразу с лица этой земли! – орал Деку, стуча обоими кулаками по столу и яростно пыхтя своей неизменной «житаной», прилипшей к нижней губе.

– Тем не менее, мой адмирал, – Жак смущенно кашлянул, – эти показатели никак не отразились на масштабе партизанских действий красных и статистике нападений на оружейные склады.

– Готовьте приказ от моего имени генералам Сабатье и Алессандри: я назначаю проведение новой карательной экспедиции на двенадцатое марта! – выкрикнул адмирал вне себя от гнева. Он просто взбеленился. – Франция потерпела поражение везде где только можно, но только не здесь. Здесь Франция не сдается! Здесь Франция не проиграет! Мы ее последний оплот, и мы ее отстоим.

О да, он отомстит красным за все – и за горечь поражения национальной революции, и за бегство маршала Петэна в Зигмаринген, и за расовое унижение от японцев. Жак Коллу поклонился и вышел.

Девятого марта, после ночи взрывов, бомбардировок и зенитного огня, в курильне «У Нама» было необыкновенно пусто. Я вывел наружу свой верный велосипед и быстро покатил по рю де ла Помм. На городских улицах царило странное затишье, лишь издали слышался возбужденный гул толпы, изредка прерываемый отрывистыми выкриками команд на японском, так сильно похожими на собачий лай. Когда я выехал на бульвар Шарне, моим глазам предстало странное зрелище. По обеим сторонам тротуара столпилось невероятное количество зевак. Движение было перекрыто, и вдоль всего бульвара в сторону парка Мориса Лонга японские солдаты прикладами и штыками гнали целые толпы французов и других европейцев. В самом парке японская пехота выстроилась в каре, ощетинившись рядами поблескивавших на солнце тщательно отточенных штыков.

В центре каре находилось несколько огромных клеток для крупных зверей из зоопарка. Вот в эти-то клетки японцы и сгоняли белых колонистов, попеременно потчуя их точечными, явно болезненными ударами прикладов и бамбуковых дубин. Там же взад-вперед неспешно прохаживался офицер с катаной на поясе. Я его узнал – это он заходил к нам в курильню с патрулем. Кто-то из французов начал вопить из клетки: «Проклятые япошки, да что вы себе позволяете! Что вы о себе возомнили, сукины вы дети?!» Офицер остановился и знаком приказал солдатам вывести француза. Беднягу мигом выволокли из клетки, подтащили к офицеру и натренированным ударом прикладов сзади по ногам поставили на колени перед офицером. У меня было такое ощущение, что я и мигнуть не успел, как японец, выхватив меч, молниеносно, одним стремительным движением правой руки, отсек лысую голову бессвязно бормотавшего проклятия француза и пнул ее своим начищенным до блеска хромовым сапогом, так сильно, что она остановилась, лишь докатившись до клетки и уставившись своими удивленными, недоумевающими глазами на пленных. Толпа зевак вокруг ахнула, а в клетках все как-то разом смолкли, так что над парком нависла гробовая тишина, в которой, казалось, было слышно мух, сразу же зажужжавших над телом казненного. А офицер, вытерев меч о гимнастерку одного из солдат и вложив его в ножны, продолжил неспешно прохаживаться взад-вперед. Позже я узнал его имя. Это был капитан Ичигава, который в тот же день возглавил Сюртэ Кошиншины и перебрался в желтое здание с наглухо закрытыми ставнями на Катина.

В ту же минуту посол Мацумото в сопровождении конвоя стремительно распахнул входные двери и, не обращая никакого внимания на вытянувшегося перед ним в струнку адъютанта Жака Коллу, вошел в кабинет генерал-губернатора, положил перед набычившимся, побагровевшим Деку бумагу на японском и не терпящим возражения, гавкающим голосом потребовал немедленного перехода всех французских сил, расквартированных в Индокитае, под высокое командование микадо. Задыхающийся от шока адмирал оказался в состоянии лишь отрицательно помотать головой, после чего был под руки, тычками прикладов в спину, выведен из кабинета и препровожден в один из казематов желтого здания с наглухо закрытыми ставнями. Под неусыпный надзор безжалостного капитана Ичигавы.

Когда Деку оказался за решеткой, его вразнобой приветствовали голоса французов из соседних камер. Из их обрывочных реплик перед адмиралом постепенно вырисовывалась ужасающая картина. Сначала в Лангшоне весь офицерский состав был приглашен японцами на праздничный банкет, после которого все до единого французы, присутствовавшие на обеде, были коварно обезглавлены молниеносными ударами острых как бритвы самурайских мечей. Во всех других частях Индокитая французские казармы были одновременно атакованы формированиями армии Ямато, а их обитатели немедленно расстреляны и перерезаны. Лишь трем генералам удалось спастись вместе со своими воинскими частями благодаря паническому бегству в сопредельные области Китая и Лаоса. Но перед тем как бежать, они тщательно и методично расстреляли всех до единого пленных коммунистов. Особенно отличился Алессандри[40].

На следующий же день молодой император Бао Дай[41] объявил из Хюэ об отмене договора о протекторате с Францией и распорядился начать формирование марионеточного правительства под покровительством Японии и новых структур местной исполнительной власти из числа активистов вьетнамских национал-социалистических организаций. Минода, сменивший Деку в кресле генерал-губернатора Кошиншины, назначил своего давнего боевого товарища Ииду комиссаром «Авангардной молодежи». Собрав на крупной манифестации в Шолоне членов этой организации, одетых в униформу и вооруженных заточенными бамбуковыми кольями, Иида зачитал им свое обращение на вьетнамском, в котором объявил о конце колониального рабства и о начале новой эры, во время которой каждый из присутствующих будет обязан служить делу процветания Великой Восточной Азии. «Каждый вьетнамец старше тринадцати лет, любящий свою родину, обязан вступить в ряды „Авангардной молодежи“, чтобы служить интересам своей страны!» – воскликнул он, и его речь потонула в аплодисментах. У этих людей уже сформировалась устойчивая привычка к овациям и громкому выражению согласия – они подчинились микадо так же, как до этого маршалу Петэну, в конце концов – какая разница? Отныне «Авангардная молодежь» была обязана помогать японцам в очистке территории после союзных бомбардировок, оказывать неотложную помощь пострадавшим, убирать трупы.

Рене и мне очень повезло в том, что тогда нам еще не было тринадцати.

17

Из тревожных перешептываний взрослых нам, детям, становилось ясно, что грядут большие перемены. Индокитай был заочно поделен лидерами союзных государств антифашистской коалиции на конференции в Потсдаме. По настоянию Сталина, капитуляцию японцев в Тонкине и Аннаме до шестнадцатой параллели должны были принять китайские националисты из армии Чан Кайши. В обмен советский генералиссимус согласился на то, чтобы аналогичные действия у нас в Кошиншине были предприняты войсками вице-короля Индии, графа Маунтбаттена Бирманского. Особенно беспокоился дядя Нам. Он почему-то думал, что англичане, придя из Бирмы, прикроют торговлю опиумом, несмотря на то, что при французах она приносила в национальный бюджет четверть всех доходов. Потихоньку он сплавил тетю Фын в лечебницу для душевнобольных. К тому времени от ее былой красоты уже не осталось и следа. Она вся как-то высохла, выцвела, пожелтела, ее скулы заострились, а выразительные некогда глаза, пленявшие дядю, помутнели, утратили всякое выражение и провалились в темные впадины глазниц. По утрам, до получения очередной дозы опиума, она поминутно ежилась, кутаясь в шерстяное одеяло, и то и дело потряхивала головой, словно бы подзывая нас к себе. На нее было жутко смотреть, и, откровенно говоря, я испытал облегчение, когда ее увезли в карете скорой помощи.

Дядя Нам продолжал покуривать трубку-другую в сутки, но употреблял теперь гораздо меньше, в строгом соответствии с предписаниями врача, заходившего к нам два раза в день и коловшего дяде в задницу витамины. Когда я заносил ему в спальню лекарства и оставлял их на столике у массивной резной кровати, заставленном термосами, чайничками и чашечками, он снова узнавал меня, иногда гладил по голове и обещал, что, мол, «когда это все закончится», я наконец встречусь с моей мамой. «Бедный малыш», – вздыхал он, но, как мне казалось, слегка притворно. Освободившись от своих обязанностей по курильне опиума, я дни напролет бесцельно катался по центральным улицам на своем любимом велосипеде, вплоть до наступления темноты и комендантского часа.

Японцы готовились к обороне. Привычным стало зрелище полуголых пленных французов, сбитых летчиков ВВС США, загорелых до красноты, подобно вареным ракам, которые день и ночь неустанно рыли траншеи для японцев под их неусыпным присмотром. Им запрещали прерывать работу даже во время бомбардировок, что превращало их в живые мишени для союзников. Союзники в те дни бомбили ежедневно. Над городом повис густой, плотный смог от дыма пожаров. Наше бомбоубежище находилось довольно далеко от дома, в публичном доме в нескольких кварталах от нас. По иронии судьбы, у проституток было гораздо больше шансов на спасение и выживание. Так как сирены, возвещающие о налетах, взвывали порой десятки раз в день, мы не всегда успевали туда. В этих случаях мы прятались дома под кроватями и столами, накинув на себя для надежности еще по несколько матрацев.

Когда мне удавалось улизнуть из дома, чтобы поколесить по городу, перед моими глазами раскрывались картины настоящего ада. Всюду валялись трупы. Их собирали коммунальные мусороуборочные машины, чтобы отвезти на общее кладбище – земли под могилы уже не хватало.

Однажды проезжая мимо Ботанического сада, я заметил, что он буквально переполнен японскими солдатами и офицерами. Мне почему-то показалось, что они опять решили устроить массовую казнь французов. Весь центр города тогда словно бы затих, и эту недобрую тишину прорезал лишь резкий, гавкающий голос какого-то высокопоставленного офицера. На удивление, парк не был оцеплен ощетинившимся штыками каре, и, оставив велосипед у оградки, я кустами прокрался поближе. Все фонарные столбы по периметру парка были оборудованы новенькими репродукторами, и надменный, отрывистый голос доносился именно из них. Говорящего не было видно нигде, но сад был переполнен стройными рядками офицеров, стоявших на коленях и покорно склонивших головы в белых повязках. В центре сборища в кругу офицеров находилось пятеро вельмож, одетых в традиционные белые кимоно. Среди них я узнал капитана Ичигаву Я решил, что они молятся какому-то японскому богу, а по радио к ним обращается какой-то хитрый дядя, решивший их разыграть и заставивший их поверить, что он и есть этот бог. Когда голос умолк, те пятеро в белом как ни в чем не бывало в наступившем гробовом молчании прокричали: «Да здравствует император!», после чего быстро выхватили свои мечи, воткнули их себе прямо в пузо и начали разрезать себя как бы напополам – я был уже на расстоянии вытянутой руки и видел это лично, клянусь! Особенно мне запомнились вылезающие из орбит глаза Ичигавы, находившегося ближе всех ко мне, потому что, еще продолжая резать самого себя как бы на две половины, он обернулся в мою сторону и сразу же привычно, наметанно и цепко перехватил мой испуганный взгляд из-под сени трепетавших листочков кустарника. Он открыл было рот, и я решил, что он сейчас же распорядится схватить и увезти меня в желтое здание на Катина, но из него лишь хлынула черная кровь, и в этот момент другой дядя в форме рядового отрубил ему голову. Я помню, что сразу же пополз назад, подобно раку, но не помню, как добрался до своего велосипеда.

На следующий день новости начали поступать и из транзистора дяди Нама. Оказывается, японцы капитулировали, и голос, вещавший вчера по радио, принадлежал самому императору Хирохито. Они передали полномочия генерал-губернатора Индокитая делегату марионеточного правительства Бао Дая, но уже на следующий день его имперский желтый флаг с тремя красными линиями, похожими на червей, ползущих по песку, был сорван коммунистами из Вьетминя. Они появились из ниоткуда, вынырнули сначала из подпольных явочных квартир в городах, потом из глухих лесов, но как только они показались на балконе ханойского муниципального театра, чтобы вывесить над ним свой собственный красный флаг с золотой звездой, их приветствовала двадцатитысячная толпа манифестантов. Никто этого не ожидал – ни китайцы, ни японцы, ни союзники. Вооруженные отряды сил самообороны товарища Зиапа постепенно занимали все стратегические узлы Тонкина. В тот же день, словно в одночасье, красными флагами украсились окна и балконы всего города.

Солдаты Освободительной армии Бао Дая, вступившей в город лишь днем позже, не успевшие толком никого ни от кого освободить, чувствовали себя так, словно находятся на вражеской территории. Пока имперский делегат Фан Тоай направлялся на переговоры в штаб Вьетминя в представительском кабриолете, его не покидало чувство горечи и обиды. Вместо праздничных толп, юных девушек в нарядных аозаях и лавров освободителя его встречали внимательные, недружелюбные взгляды горожан из-за жалюзи на окнах, украшенных коммунистической символикой, либо абсолютно равнодушные, погасшие и пустые взоры японских солдат, устало куривших под навесами на полупустынных тротуарах или в скудной тени своих танков, порой все еще грохотавших тут и там, рутинно передвигаясь с места на место по улицам Ханоя. В небе угрюмо гудели моторы убиравшихся восвояси накадзим. Встреча с партизанами и выяснение отношений не принесли и доли облегчения, на которое законно рассчитывал Фан Тоай. Из их скупых реплик он понял, что красные уже практически завладели всем городом. Японцы сдали им не только все административные здания, но и оружейные склады, не пуская их пока только в Индокитайский банк.

Имперский посланник был не одинок в своих тяжелых чувствах. Генерал Фагуй при первом же донесении о действиях хошиминовской армии в Тонкине в сердцах разбил любимый фарфоровый чайник одним ударом своего тяжелого кулака. Потом он велел докладчику собрать осколки, забинтовал руку носовым платком и больше уже никак не проявлял своих эмоций.

С тех пор товарищ Зиап считал бескровную Августовскую революцию одной из своей лучших побед, ведь канон гласит, что «лучшее из лучшего – одержать победу не сражаясь».

18

У нас в Сайгоне Минода и Иида начали спешно передавать свои полномочия избранным местным реакционерам. В частности, «Авангардную молодежь» возглавил доктор Фам, известный представитель националистической интеллигенции. Проезжая на велосипеде по своим обычным маршрутам в эти дни, я не мог не заметить, что город скатывается в стадию невиданного до сих пор лихорадочного бурления. Растущие группы разгоряченных новыми идеями и рисовым самогоном людей с красными флагами заполняли то бульвар Нородома за собором, то лужайки в Ботаническом саду, то площадь прямо за автосалоном Бенье. Со стороны джунглей приходило все больше заросших щетиной сторонников Вьетминя, зачастую вооруженных револьверами и автоматами, не обращавших никакого внимания на японские патрули, все еще охранявшие практически весь периметр старого центра. Эти, казалось, полностью переключили свое внимание на пленных французов и других европейцев. Столкновений с вооруженными партизанами у них не было, так что те преспокойно заняли здание ратуши под свой штаб. Они сформировали отряды собственной милиции, которая присоединялась на ежедневных уличных манифестациях к толпам «Авангардной молодежи» в белых пилотках, каодаистам под имперскими стягами с красными полосами и троцкистам из Лиги за IV Интернационал, митинговавшим под своим неизменным знаменем мировой революции с пронзенным молнией земным шаром. То и дело со своего постамента с грохотом свергался какой-нибудь памятник очередному французскому колонизатору. Я отмечал по утрам лежавших в уличной пыли Франсиса Гарнье перед муниципальным театром, Риго де Женуи на набережной Сайгона, Пиньо де Беэня перед Нотр-Дамом. Затем кто-то залил красной краской монумент героям Первой мировой, а бульвар Нородома спонтанно переименовали в бульвар Парижской Коммуны.

Однако не успел новый префект подписать свой первый указ о формировании единого Национального фронта, как его постиг коварный удар в спину – доктор Фам переметнулся к коммунистам. С собой он, ясное дело, увел двести тысяч голов «Авангардной молодежи», самой организованной, массовой и дисциплинированной местной политической силы. «Авангардная молодежь» встретила новое решение доктора Фама привычными продолжительными аплодисментами. Более того, он же заручился личным обещанием маршала Тераучи, Верховного главнокомандующего войск микадо в регионе Юго-Восточной Азии, о невмешательстве японцев в дела Вьетминя. Коммунистическая верхушка сочла эту услугу крайне ценной и гарантировала доктору Фаму стремительный карьерный рост в рядах своей партии. Сразу же после этого наспех вооруженные винтовками и револьверами группы «Авангардной молодежи» под командой кадровых комиссаров Вьетминя начали захватывать район за районом, административные здания, пожарные депо, казначейство, главпочтамт, электростанции, водопроводные распределительные станции и, наконец, желтое здание с наглухо закрытыми ставнями на Катина. На аэродроме Таншоннят, в порту, в Арсенале и в Индокитайском банке по-прежнему хозяйничали японцы.

Меня это городское бурление очень развлекало – в город стекались толпы крестьян со всех концов провинции, было похоже на народное празднество, на веселый и шумный карнавал. Однажды, например, со стороны бульвара Нородома всю ночь доносилось бодрое постукивание молоточков по дереву. Грешным делом я решил, что возводят эшафоты, как в романах Гюго или Дюма, которыми я зачитывался перед сном, и что завтра японцы гильотинируют всех французов. После всех происшествий с капитаном Ичигавой мне такое зрелище было бы уже нипочем, так что с утра я пораньше пробрался в гараж и вывел на улицу свой велосипед. Но людское кишение на бульваре было таким плотным, что пробиться сквозь толпу мне не удалось. Я пошел на объезд и издали увидел, что за собором возвели деревянный помост, задрапированный огромным кумачовым полотнищем с золотой звездой. Ведя велосипед за руль, я пешком пробрался поближе к сцене.

Комиссар Вьетминя с маузером на поясе, потрясая сжатым кулаком, истошно вещал толпе что-то о национальной независимости, территориальной целостности и грядущем торжестве коммунизма. Это был товарищ Чанг, я уже слышал о нем от Рене. В свое время, когда его увезли в желтое здание с наглухо закрытыми ставнями, он сразу же, не раздумывая, заложил Сюртэ десятки подпольных ячеек, выдал их имена и явки, поэтому вроде бы и выжил. Говорят, потом на каторге он оправдывался тем, что в его лице революция потеряла бы ценного лидера, ради которого вполне оправданно было принести в жертву несколько ячеек рядовых активистов. Сейчас его охраняла банда хмурых, полуголых типов с вороватыми, бегающими глазками, чьи тела и лица были разукрашены синими татуировками. Это были пираты Бай Вьена из Шолонского пригорода. Они тоже перешли на сторону Вьетминя, раскрыв перед красными двери своих арсеналов, битком набитых наворованным у японцев за годы оккупации оружием.

«Землю – крестьянам! Заводы – рабочим! Вся власть Вьетминю!» – надрывался товарищ Чанг со сцены. «Нет! Никакой власти никому!» – раздались было разрозненные крики. Это решили отличиться молодые парни в белых канотье и черных зутах, костюмах из широченных штанов и длинных пиджаков до колен с накладными плечами, давние друзья товарища Аня, уже умершего в заполненной водой яме тигровой клетки на Пуло-Кондор. «Вся власть народным комитетам!» – кричали здоровенные рабочие мужики, стоявшие слева от меня под флагом с пронзенным молнией земным шаром. Но их голоса утонули в единодушном реве толпы: «Да здравствует революция! Да здравствует Вьетминь! Урра-а-а-а!»

Под конец митинга товарищ Чанг предложил толпе манифестантов спеть хором «Интернационал». Над бульваром Парижской Коммуны зазвучал на удивление стройный хор множества страстных голосов. Люди поднимали над головами сжатые кулаки в знак солидарности. Солидарности друг с другом и с коммунистами других стран, победившими и к тому времени почти добившими реакционеров всей Земли.

19

Когда маршал Петэн пожимал руку Гитлеру, чтобы спасти уцелевших французов от кровавой бойни и планомерного, методичного и систематического уничтожения в концентрационных лагерях, один из его бывших подчиненных, в свое время даже назвавший сына Филиппом в честь маршала, внезапно понял, что судьба преподнесла ему уникальный шанс. Подобно Людовику XIV из династии Бурбонов, этот французский генерал, пораженный алмазной пулей озарения прямо в лоб, вдруг заговорил от лица всей нации, отождествляя себя с самой Францией. Оставив маршала ради берегов продрогшего Альбиона, он воззвал с них к французскому народу по радио, с неохотно данного лордом Галифаксом дозволения, на волнах Би-би-си, и даже вроде бы был небольшой горсткой людей из этого народа услышан. Он громогласно заявил тогда, что Франция не одинока, потому что «за ней осталась Империя», которая, дескать, может опереться на другую империю, Британскую, безраздельно царившую на морях, а также на промышленную мощь ее бывшей колонии, Соединенных Штатов. Нет, Франция была не одинока, потому что не чувствовал себя одиноким в тот момент сам де Голль, весьма радушно и со всяческими признаками понимания принятый в стране туманов как пронырливым Уинстоном Черчиллем, так и напыщенными инфантильными пэрами. Поэтому он и отказался в августе сорок пятого объявить республику с балкона парижской ратуши, несмотря на просьбы лидеров Сопротивления.

– О чем вы говорите? – возмутился де Голль. – Республика никогда не прекращала своего существования.

– Но мы же победили вишистов и отобрали у них власть, почему бы вам, генерал, не сообщить об этом ликующему народу? – взмолились лидеры.

– Правительство Виши никогда не было ни чем и остается ничем, – отрезал генерал. – Виши вообще не было. Что такое Виши? Была сражающаяся Франция, была свободная Франция, был Комитет национального освобождения под моим командованием, и он себе ее, так сказать, постепенно вернул.

– Так вы не будете объявлять республику? – переспросили на всякий случай лидеры.

«Я и есть Республика», – подумал де Голль, но, сделав благоразумную паузу и молодцевато дернув себя за козырек, он ответил лидерам более уравновешенно:

– Я и есть президент этой Республики. Мне незачем ее объявлять.

Республика между тем, перебиваясь американским пайком, все глубже увязала в долгах и послевоенной разрухе. Разумеется, при таких обстоятельствах лишь полный болван или искренний, неисправимый идеалист отказался бы от заморских владений, кормивших национальный бюджет этой самой Республики. Пока товарищ Чанг, выложив маузер на стол и развалившись в кресле генерал-губернатора, внимательно изучал адмиральские бумаги, мелко и часто испещренные галочками и крестиками, британские королевские ВВС уже высадили в окрестностях Сайгона полковника Седиля, которому лично де Голль наказал передать товарищу Чангу сотоварищи несколько туманных, многообещающих, но в то же время внушительных во всем, что касается «наших владений», слов. Когда небритый и взмокший от пота полковник ввалился к нему в кабинет для соответствующего разговора, товарищ Чанг чутьем угадал, что с этими людьми придется считаться, и поэтому мгновенно с чисто восточной хитростью попробовал отделаться столь же велеречивыми и кружевными заверениями в лояльном антифашизме.

– О да, месье Седиль, конечно, месье Седиль, – залебезил он в завершение разговора. – Индокитайская федерация в рамках Французского Союза – это совершенно замечательная идея, месье Седиль. Мне самому очень нравится! Очень! Но генералу де Голлю следовало бы напрямую обсудить это с Хошимином, месье Седиль, главой нашего государства, Демократической республики Вьетнам, не менее легитимным, чем сам де Голль.

– Погодите, месье Чанг, можно я запишу, говорите помедленнее…

– О да, месье Седиль… Но не хотите ли выпить, полковник?

– Очень хочу, – сразу же оживившись, закивал Седиль.

Товарищ Чанг прогулялся до шкафчика и вынул оттуда пузатую бутыль, остававшуюся там еще со времен адмирала. Разлив коньяк, он двумя руками поднес бокал Седилю. Тот дождался, пока Чанг пригубит первым, и с видимым наслаждением начал хлебать свой, запрокинув голову и выставив напоказ жадно прыгающий кадык. Товарищ Чанг стоял у окна, выходившего на автосалон Бенье, и, прижавшись лбом к стеклу, мрачно разглядывал сутолоку на углу бульваров Боннар и Шарне. Он находил Сайгон прекрасным и очень хотел властвовать над ним, но понимал, что уже, скорее всего, не получится.

– Налейте себе еще, полковник, – сказал он гостю, не оборачиваясь. – Это добрый коньяк.

– Премного благодарен, – с готовностью отозвался Седиль и наполнил свой бокал до краев. Он от души хлебнул еще, высоко поднял бокал над собой, удовлетворенно разглядывая темно-янтарную жидкость в лучах заходящего тропического солнца, и уже заметно заплетающимся языком торжественно воскликнул: – Да здравствует Франция!

20

На следующий же день товарищ Чанг и полковник Седиль дали совместную пресс-конференцию. Все население Сайгона и Кошиншины, разумеется, интересовало политическое будущее страны, проще говоря, кому на этот раз достанется власть над нами. Итоги пресс-конференции наутро были опубликованы в местной печати, и, когда дядя Нам, выкурив свою утреннюю трубочку, забылся мертвецким сном, Софи принесла мне из его комнаты целый ворох газет. Один известный журналист, Хай Чынг, писавший в «Курьер де Сайгон» под псевдонимом Очевидец, в частности, сообщал следующее: «Среди прочих присутствовавших представителей СМИ выделялся бледный молодой человек в пижонистом черном костюме из широких, мешковатых брюк на подтяжках и пиджака с полами до колен и с накладными плечами. Именно он больше других заставил нервничать уважаемого представителя Вьетминя, когда напрямую спросил его, кто же именно избрал Исполнительный комитет Вьетминя в Кошиншине и чем была легитимирована его власть. Ответ господина Чанга был примерно таков: „Мы лишь временно заполнили вакуум власти в Сайгоне и собираемся постепенно передать всю ее полноту народным комитетам районов и предприятий… Что же касается моего политического ответа, – при этих словах он вынул из кобуры свой увесистый маузер и положил его прямо перед собой на стол, – то я тебе его дам в другое время и в другом месте“. Думаю, не стоит и упоминать о том, какое впечатление о моральном облике новой власти вынесла почтенная публика из этого ответа».

«Впрочем, – продолжал Очевидец, – не совсем ясным остался окончательный ответ на вопрос, волновавший всех присутствовавших, а именно – кому же все-таки окончательно достанется власть над нами в этот раз? Присутствовавший на пресс-конференции делегат Сопротивления, или, если угодно, так называемой „сражающейся Франции“, некий полковник Седиль и глазом не моргнув, без всякого стеснения утверждал, что якобы многое зависит от способности Вьетминя поддерживать порядок и пресекать факты грабежей и мародерства на территориях „наших владений“ (sic!), что, мол, только тогда, когда будет окончательно установлен порядок, можно будет приступить к формированию нового правительства Кошиншины и полнейшей реализации положений алжирской Декларации генерала де Голля. Надо отметить, что, хотя слова его звучали туманно и многообещающе, вид у полковника был весьма внушительный».

Пока я читал «Курьер» и прочие газеты, в центре города послышалась беспорядочная стрельба. Поскольку дядю Нама после трубки не разбудил бы и артиллерийский обстрел, а Софи испуганно пряталась под кроватью в детской, я смог спокойно и беспрепятственно улизнуть на улицу в самый драматичный момент. Я уже знал, что уберечься от шальной пули было легче без велосипеда, и поэтому короткими перебежками, то и дело поворачиваясь бочком, я уже вскоре добежал до места основных событий. На бульваре Республики, еще совсем недавно называвшемся бульваром Парижской Коммуны, он же в прошлом бульвар Нородома, из всех репродукторов крутили речь Хошимина, в которой он объявлял всему миру о национальном суверенитете Демократической Республики Вьетнам. На деревянных подмостках, возведенных за собором пару недель назад, положив руку на рукоять своего маузера, торчавшего из огромной деревянной кобуры, как всегда залихватски свисавшей с пояса, придав себе величественную, по его представлениям, позу, возвышался над толпой кривоногий, пузатый товарищ Чанг с избранными участниками Исполнительного комитета. Толпа была организована в четыре стройные колонны, явно готовившиеся торжественно промаршировать перед Чангом сотоварищи после окончания выступления дядюшки Хо. Голос вождя потрескивал в эфире, и, если бы не родная речь, я бы принял его за японского императора. Интонации в любом случае были не менее сановитыми, тем более что в данном случае речь шла о победе, а не о поражении. Это были интонации человека, облеченного властью.

Самой крупной и лучше всех вооруженной была колонна Вьетминя, чьи ряды были раздуты «Авангардной молодежью» и татуированными пиратами, самоназвавшимися «Комитетом налетчиков». За ними следовала колонна националистов, чьи ряды также были существенно раздуты за счет солдат капитулировавшей японской армии. Этим на все наплевать, они хотели только сражаться и умирать, и борьба Вьетминя против западного колониализма показалась им самым достойным выбором. Кроме них здесь же присутствовали каодаисты и приверженцы другой небольшой секты Хоа-хао, вооруженные до зубов. Их вел Безумный Бонза, длинноволосый шизофреник, то и дело хватавшийся обеими руками за голову, потому что его посещали пророческие видения. Именно пираты стреляли в воздух в ответ на призывы и лозунги Хошимина. Марш мне понравился. Но сразу после него начался погром. Не помню, отдавал ли товарищ Чанг такие приказы, но толпа как-то спонтанно хлынула в сторону желтого здания на Катина в поисках членов голлистского Экспедиционного корпуса, по слухам уже занимавшего все бюро вишистской администрации. Повсюду слышались дружно подхватываемые толпами крики: «Смерть французскому империализму!» Попадавшимся под горячую руку французам приходилось несладко – их жестоко избивали, к тому же там и сям опять слышалась беспорядочная стрельба. Стреляли на бульваре Боннар, стреляли на Центральном рынке, и лишь когда вместе с кромешной тьмой на Сайгон хлынул очередной тропический ливень, стрельба утихла.

Я вернулся домой поздно вечером, крича: «Смерть французскому империализму!» на всю улицу, пряча в кармане свой первый трофей, складной кнопочный нож, и застал здесь лишь свою испуганную, заплаканную сестренку Софи и дядю Нама, после вечерней трубки храпящего, как слон. Потом во всем нашем квартале наступила мертвая тишина.

21

Когда в кабинет генерал-губернатора спокойно и деловито вошли товарищи Вьет и Лан из ханойского ЦК, присланные лично Хошимином, у товарища Чанга по спине пробежал неприятный холодок. Их суровые лица, задубевшие от многолетней подпольной деятельности и военных сражений, не сулили легких переговоров. «А не предложить ли им тоже трофейного коньячку?» – стремительно пронеслось у него в голове. Они дружно уселись в кресла напротив и выложили свои изящные черные пистолеты TT на стол, как любил делать он сам. «Пожалуй, лучше не предлагать», – решил Чанг, расплываясь в лучезарной улыбке.

– Партийное руководство крайне раздосадовано действиями сайгонских товарищей, – сказал Вьет.

– Вместо того чтобы бороться против японских фашистов и французских империалистов, вы пользуетесь их поддержкой и устраиваете вооруженные провокации на улицах города, который мы все любим, – пояснил Лан.

– Мы приказываем вам от имени ЦК немедленно расформировать «Авангардную молодежь» и набрать из ее рядов «Молодую гвардию», – отчеканил Вьет. – И привести ее к присяге на верность товарищу Хошимину.

– Всенепременно будет сделано, товарищи, – елейным голоском пропел Чанг и подумал: «Делов-то. Переименуем сейчас же».

– Временный исполнительный комитет так же распустить и сформировать на его основе расширенный Народный демократический комитет, – приказал Лан, и Чанг подумал: «И его переименуем. Какие проблемы?» Но Лан строго добавил: – В частности, включить в его состав Безумного Бонзу из Хоа-хао.

– Есть, товарищ Лан, – ответил Чанг со значительно убавившимся энтузиазмом и мрачно подумал про себя: «Только не Бонзу, черт бы его побрал».

На первом же заседании Народного комитета посреди дебатов Бонза затряс головой, схватил ее обеими руками и, непритворно вытаращив глаза, ткнул указательным пальцем в Чанга.

– Было мне видение – на этом человеке кровь!

«Ну вот, начинается», – тоскливо подумал Чанг и обернулся к присутствовавшим здесь же товарищам из ЦК. Те угрюмо рассматривали обоих, ожидая, что будет дальше. Чанг поднял было обе руки в примиряющем жесте, но Бонза крикнул:

– Здесь! Здесь распивал он коньяк с французским полковником, а потом рассказывал журналистам об их уговоре!

«Неужели его никто не заткнет? – подумал Чанг и опять обернулся к Вьету и Лану Оба продолжали внимательно наблюдать за ними. – Что ж, хорошо, псих, дам я тебе мой политический ответ», – сказал про себя Чанг и невольно положил руку под столом на деревянную кобуру своего допотопного маузера.

– О-о, вижу, чую – недоброе ты задумал! – выкрикнул Бонза, вскочив и сжигая его уже абсолютно сумасшедшим взглядом. Чанг невольно вжал голову в плечи. Бонза рухнул на стул и, положив голову на свои руки, впал в прострацию. Вьет и Лан переглянулись и вышли, не проронив ни слова.

Товарищ Чанг почему-то решил, что из неприятной ситуации он на этот раз сможет выкрутиться при помощи англичан, чье прибытие ожидалось со дня на день. Именно англичане должны были принять капитуляцию у японского командования в соответствии с потсдамскими решениями. Когда товарищи из ЦК отбыли на Север, Чанг распорядился нарисовать приветственный баннер на английском «Добро пожаловать, наши дорогие союзники!» и растянуть его на фасаде генерал-губернаторского дворца вместе с флагами коммунистического Вьетминя и «юнион Джеками», древко к древку.

Однако когда полковник Грейси во главе Союзной комиссии и батальона непальских гурков подъезжал к резиденции на видавшем виды додже, приветственные растяжки и особенно странное сочетание знамен сильно озадачили его. Он велел шоферу остановиться и подробно расспросил его о том, кто занял дворец индокитайского генерал-губернатора. Узнав, что там засел некий Чанг из Вьетминя, бывший каторжник и стукач, генерал удивился еще больше и спросил водителя, где же находится штаб японского командования. Тот лишь пожал плечами. Тогда он велел шоферу немедленно доставить его к японцам, где бы они ни были. Объехав улицы с разграбленными продовольственными лавками и модными магазинами, порт и аэродром, заглянув в Арсенал и Индокитайский банк, генерал нашел японский штаб во дворце губернатора Кошиншины. Это были остатки офицеров императорской армии из тех, что еще не вспороли себе животы и не ушли в джунгли сражаться за Вьетминь. Они сидели в столовой, одетые в белые домашние халаты, и задумчиво ели рисовые колобки. Сэр Грейси обратился к ним в возвышенных выражениях и, взывая к их воинскому долгу и офицерской чести, упрекнул в том, что они не смогли передать ему вверенные территории в состоянии полной законности и правопорядка. Японцы внимательно слушали его, продолжая жевать и рассматривая англичанина со смесью искреннего любопытства и немого восхищения перед победившей стороной. Они никак не отреагировали на его морализирующие доводы, но, тем не менее, согласились сопроводить его, чтобы «побыстрей выкинуть этого проходимца из Дворца».

Вопреки его ожиданиям, товарищ Чанг очистил помещение без особых возражений. Он угодливо расшаркивался и поминутно раскланивался с самим сэром Грейси, японцами и гурками[42]. Вместе со своим окружением он перебрался в здание ратуши. Чанг все еще надеялся со временем договориться с англичанами.

22