Буриданы

У каждого из нас есть или разбитое зеркало, или приоткрытая дверь, или еще какая-та дыра, через которую он входит, — но как его заставить теперь убраться восвояси?

Глава вторая. Под обломками

Весной Алекс перевез семью на дачу Костомарова, сам же остался в городе, продолжая ходить на работу, хотя делать там было особенно нечего — запас семенного зерна был исчерпан, и, когда прибудет новая партия, никто не знал. Дни напролет они играли с Августом Септембером, которого ему тоже удалось устроить в Наркомзем, в шашки и пили чай, но наконец Алексу это надоело, он ненавидел безделье, и он решил испросить отпуск. Непонятно, смог ли бы он этого добиться собственными силами, Эглитис был человеком осторожным и хотел, чтобы сотрудники всегда находились под рукой — мало ли какая в них может возникнуть надобность, но на помощь пришла секретарша того, рыжая еврейка Рашель Борисовна, которую Алекс с первого дня стал «подкармливать», делясь с ней остатками своей былой роскоши в виде английского чая. «Дайте это мне», — сказала она, когда Алекс объяснил, чего ради явился к начальству без вызова, взяла два листа бумаги с написанным от руки коротким текстом — Август Септембер быстренько присоединился к бывшему патрону — и без стука вошла в кабинет Эглитиса, оставив Алекса среди набившихся в приемную личностей весьма сомнительного толка — о последнем свидетельствовала кожаная мебель предыдущего хозяина, некого миллионера, изрезанная ожидавшим приема народом вдоль и поперек, от скуки, наверное.

Ждать пришлось долго, и Алекс стал уже жалеть, что затеял столь рискованное дело, кто этого Эглитиса знает, еще возьмет и уволит его, до конца он Алексу не доверял, даже несмотря на то что имел немало поводов убедиться в его профессионализме, — «бывший» он «бывший» и есть, но в итоге его терпение было вознаграждено, дверь в кабинет открылась снова, и Рашель Борисовна торжественно вручила ему оба заявления, на которых размашистым почерком Эглитиса было начертано: «Удовлетворить». Сердечно простившись с любительницей английского чая, Алекс направился к выходу, прихватив по дороге Августа. Пройдя по длинному, когда-то красному, но сейчас цвета мазута, ковру к лестнице, они спустились по мраморным ступенькам в фойе. Запах сырости и махорки, заполонивший особняк, здесь ощущался сильнее всего. Комиссариат зимой топили тоже не ахти как, и, хотя сейчас был уже конец мая, дом еще не успел как следует прогреться, к тому же в фойе вечно кишмя кишели «паломники»; дожидаясь возможности попасть на прием к какому-нибудь начальнику, они курили и бросали окурки прямо себе под ноги, те, конечно, никто не убирал, и плиточный пол с шахматным узором был покрыт слоем мусора толщиной чуть ли не в вершок. Все это очень напоминало Алексу апокалипсис, сравнение тем более оправданное, что одна стена помещения была ранее украшена фреской, изображавшей Судный день, — в прошлом времени о ней приходилось говорить потому, что за последнюю зиму картина успела потерять изрядную долю своей импозантности, щеки у ангелов позеленели от плесени, а у нескольких грешников и вовсе, наверное в наказание, отвалились конечности. В остальном фойе тоже подверглось разгрому, зеркала были разбиты, скорее всего, они вызывали у посетителей комплекс неполноценности, стены заклеены циркулярами Совнаркома, а над аркой, ведущей в глубину дома, висел красный лозунг «Мир хижинам, война дворцам!».

За дверью они расстались, Август пошел к себе или, вернее, к некой вдовушке, обладательнице небольшого огорода, которая в доставляемых Августом семенах нуждалась настолько, что согласна была взамен за ним ухаживать, Алекс же для начала отправился на Долгоруковскую. Тут все было в порядке, не в том смысле, конечно, что отопление или газ вернулись в дом, нет, но зато из-за их отсутствия пролетариат пока домом не заинтересовался. Алекс взял несколько книг, которые Марта попросила его привезти, и постучался к Богданову. Актер исхудал, и его глубокий голос стал хриплым — результат простуды. Алекс попросил, чтобы Богданов присмотрел за квартирой, пока он «дышит деревенским воздухом», и распрощался. По дороге на вокзал он зашел еще к Зое, учительнице музыки детей, и договорился, что она приедет к ним в следующее воскресенье. На даче было пианино, Марта считала важным, чтобы дети не утратили навыки игры на нем, и, хотя поездка предстояла утомительная, Зоя от нее отказываться не стала, у Алекса она могла наесться.

Поезд только что ушел, когда пойдет следующий, было неизвестно — может, через полчаса, а может, через три дня. Расписания не существовало, составы приходили и уходили по воле машиниста или когда какой-либо красный начальник куда-то засобирался. Здание вокзала было полно народу, люди сидели на скамейках, лестницах и прямо на полу, окруженные мешками и свертками. Раньше можно было по внешности довольно легко понять, к какому слою общества тот или иной пассажир принадлежит, теперь все были одеты более-менее одинако, по-простецки. Да, господ и слуг уже не было, была однородная масса, из которой выделялись лишь патрульные с красными повязками на рукавах. Алекс тоже уже давно сменил пиджак на косоворотку, что вместе с мозолистыми руками должно был доказывать его крестьянское происхождение; но, конечно, главное, на что он мог надеяться в случае, если кто-нибудь крикнет «Стой!», было удостоверение комиссариата.

Он решил выйти покурить и вдруг заметил девушку, которая сидела съежившись на краю скамейки, — она показалась ему знакомой. На девушке была жуткая желтая блузка с большими карманами и широкая зелено-коричневая юбка, она крепко прижимала к коленям большую сумку и смотрела прямо перед собой, сосредоточенная и сверхнапряженная. Неужели Татьяна? Да, она, в очередной раз изменившаяся, словно приобретшая новую оболочку. Как долго он ее не видел? А ведь уже четыре года прошло с того дня, когда в Ялте он сунул ей в руку деньги и велел ехать обратно. Как глупо она в тот раз себя повела, и как долго он, Алекс, из-за этого был вынужден терпеть нервное состояние Марты, ее холодность, ревность — только в последний год отношения более-менее наладились, трудности снова сблизили их.

Он собирался уже пройти мимо Татьяны, но какой-то импульс вдруг заставил его остановиться. Сейчас, когда человеческая жизнь не стоила ломаного гроша, когда цивилизация лежала в руинах, друзья пропали без вести, знакомые — кто умер, кто сбежал за границу и когда над его семьей в том числе постоянно нависала опасность погибнуть, нельзя было отчужденно пройти мимо ни одного человека, который еще соединял тебя с той, предыдущей, не то чтобы беззаботной, но, во всяком случае, нормальной жизнью.

Он решительно подошел к девушке и остановился перед ней.

— Татьяна?

Когда она посмотрела на него, все стало ясно и без слов — конечно, Татьяна, в больших карих глазах тот же блеск, что и раньше.

— Александр Мартынович, вы…

— С каких пор мы на «вы»?

Татьяна покраснела и опустила глаза.

— Куда ты едешь? — спросил Алекс.

Показалось или девушка действительно испуганно вздрогнула?

— К тете…

— Но ведь твоя тетя…

Алекс умолк, поймав умоляющий взгляд Татьяны — да, тетя жила в Таганроге, куда проехать было никак невозможно, связь с югом прервалась, от родителей Марты тоже не было никаких известий, следовательно, Татьяна врала, неумело, как всегда.

— Давай выйдем, здесь душно.

Татьяна послушно встала и последовала за Алексом на привокзальную площадь. Там тоже была суматоха, народ сновал туда-сюда, спекулянты прятали товар под кафтанами, воришки с наглыми взглядами следили, не оставит ли кто-нибудь на минутку багаж без присмотра. Немного дальше был когда-то небольшой сквер с сиренью, скамейки оттуда давно унесли, чтобы пустить на дрова, да и кустов не пощадили, только какая-то пустая жестяная бочка валялась посреди клумбы, на которой странным образом, несмотря ни на что, выросла пара тюльпанов. Алекс пошел прямо к этой бочке, сел и похлопал по жести — чего стоишь, мол? Место было удобное, отсюда был виден отрезок железной дороги, так что приход состава не проглядишь.

— Немного времени у нас должно быть.

Он вытащил из кармана портсигар, сунул самокрутку в рот, закурил и только потом поймал жадный взгляд Татьяны. Неужели она стала курить? Он безмолвно протянул ей портсигар — раньше, в мирное время, он никогда бы такого не сделал, наоборот, вырвал бы у девушки сигарету, если б той пришло в голову покрасоваться, но теперь все это уже не имело значения, время, отведенное на воспитание людей, кончилось.

Она действительно взяла самокрутку, неумело помяла ее, но, когда Алекс чиркнул спичкой, довольно ловко закурила и даже затянулась.

— Рассказывай, — велел Алекс.

— Тетя перехала в Новгород, еду к ней, она обещала найти мне работу, в Москве трудно…

— Не ври.

Как только Татьяна начала излагать свою легенду, Алекс сразу понял, что она придумала ее только что, и все-таки был удивлен, когда она опять вздрогнула и испуганно огляделась вокруг.

— Не нервничай, никому до нас нет дела.

Действительно, никто не обращал на них внимания, патруль, беспорядочным шагом приближавшийся к вокзалу, в том числе. Среди спекулянтов началась паника, часть проскользнула в вокзальное здание, часть растворилась среди прохожих. Сейчас такое время, когда каждый занят только самим собой, подумал Алекс — озабочен либо тем, как бы откуда-то что-то добыть, либо, как добытого не лишиться. Борьба за существование, как говорила Марта.

— И куда же ты все-таки направляешься? В Добровольческую армию?

Татьяна обалдело вытаращилась на Алекса. Попал в точку, подумал он, однако удовлетворения не почувствовал.

— И как ты собираешься туда пробраться?

Только сейчас Татьяна словно очнулась и покачала головой.

— Нет, Алекс, это не то, что ты подумал. Мне действительно надо ехать, но в другое место.

— Куда?

Алексу надоели его собственные покровительственные интонации, и последний вопрос он задал без оттенка превосходства, а просто как старый друг. И это подействовало куда больше, боязливость Татьяны улетучилась, из ее взгляда исчезла строптивость, и, когда она наконец открыла рот, это была почти прежняя Татьяна — пылкая, откровенная, наделенная живой фантазией.

— Я не имею права тебе сказать. Пожалуйста, Алекс, только не начинай меня отговаривать! Ты же видишь, что вокруг происходит! Это не жизнь, а настоящий ад! — Она снизила голос до заговорщического шепота. — Со всем остальным еще можно бы примириться, но они же собираются продать Россию немцам! — Быстро поняв, что это для Алекса сложная тема, она поспешила уточнить: — Я не имею в виду тех немцев, которые здесь жили, а пруссаков. Ты не слышал, что большевики приехали из Германии в Россию в пломбированном вагоне? Они все немецкие шпионы! Почему они пол-России отдали немцам? Наверняка они об этом давно договорились. И все, кстати, продолжается. Ты знаешь, кто в Москве самая важная персона, чьих распоряжений слушается сам Ленин? — Не дожидаясь ответа, она выпалила: — Барон Мирбах, германский посол! — и только теперь умолкла, вопросительно глядя на Алекса — что он обо всем этом думает?

Раньше Алекс отшутился бы, но груз происшедших событий словно поставил печать запрета на подобный тон. Но и серьезно говорить на такие темы, не зная всех тонкостей происходящего, было трудно. Что Ленин — негодяй, это, конечно, понятно, но что немецкий шпион? Вряд ли все было так просто. Скорее тут шла какая-то очень сложная игра, Ленин, принимая немецкую помощь, в ответ наверняка обещал многое, но в действительности он, надо думать, ждал момента, когда его власть станет достаточно сильной, чтобы прогнать немцев за Вислу. То есть он использовал Вильгельма для достижения своих отдаленных целей — а что было его отдаленной целью? Мировая революция? Ну, что ему удастся захватить весь земной шар — в это Алекс не верил, но Россию — да, почему бы и нет, вообще-то говоря, она почти уже была в его руках.

Увидев, что Алекс не торопится высказывать свое мнение, Татьяна опять затараторила:

— Многие поняли, что происходит, и решили действовать. Добровольческая армия не единственная сила, поднялась и Сибирь. В Симбирске, Ярославле и Казани ожидается большое восстание, партии там объединились, чтобы свергнуть большевиков. Алекс, этого месяца Мирбах не переживет. Россия или освободится от большевиков, или…

Она осеклась, поскольку к обычному шуму внезапно присоединился новый, иного рода. Что-то произошло в здании вокзала, оттуда послышались свистки, потом распахнулась дверь, и двое патрульных вытащили наружу сопротивляющегося человека. Руки его были заведены за спину, он дергался, пытаясь вырваться, но не сумел, милиционеры держали его крепко. Какой-то извозчик быстро подъехал к вокзалу, наверное ждал, когда понадобятся его услуги, и задержанного втолкнули в коляску. Перед тем как экипаж уехал, он успел еще крикнуть:

— Смерть большевикам!

На мгновенье воцарилась тишина, все словно застыли в испуге, но, как только коляска исчезла за поворотом, вернулись к своим занятиям. На самом деле Татьяна права, подумал Алекс, все скверно настолько, сколько вообще возможно. Вопрос был не только в политике, сам он, в конце концов, ни в одной партии не состоял, и в каком-то смысле ему было почти безразлично, кто именно правит этой страной, особой духовной связи с Российской империей он не ощущал — но кроме политики была еще экономика, прямо говоря, необходимость выживать. В глубине души Алекс до сих пор надеялся, что большевики образумятся, и это в его понимании выглядело примерно так: помещиков прогонят, землю раздадут крестьянам, но свободное предпринимательство все-таки восстановят, потому что иначе просто невозможно само существование государства, — но сейчас казалось, что все идет только к худшему, недавно был издан декрет относительно неких продотрядов: всем губерниям дали план заготовки зерна, а комиссарам вменили в обязанность разъезжать по стране и отнимать урожай силой. К чему это приведет, было нетрудно догадаться, — к ненависти и сопротивлению. Зерно спрячут, а если спрятать не удастся, то сожгут — и что тогда в следующем году сеять?

— Твою родину они тоже продали немцам, — снова заговорила Татьяна.

И это верно, Алекс хорошо помнил, как он рассердился, когда приехал Хуго и рассказал об условиях Брестского мира. После этого не прошло и двух недель, как немцы маршем вошли в Ревель; таким образом, мечта старого грюндера о великой Германии почти сбылась…

— А ведь неплохо было при царе, а? — спросил Алекс внезапно. — Только мы не умели это ценить. Помнишь, ты еще хотела убить его?

Татьяна густо покраснела.

— Я тогда была молодой и глупой. Сейчас…

Она умолкла, снова быстро огляделась и опять затараторила:

— Алекс, я открою тебе, куда я еду. Спасать царя! Его из Тобольска перевезли в Екатеринбург, со всей семьей. Очень возможно, что с ними хотят расправиться. Вот если бы удалось их освободить, тогда у России был бы символ, вокруг которого могли бы объединиться все честные люди.

Алекс слушал потрясенно.

До чего дошли, подумал он.

— Только, пожалуйста, не начинай меня переубеждать! Я знаю, что это опасно, но что делать, если другого выхода нет? И ты бы поехал, не будь у тебя семьи, я в этом уверена. Среди нас есть несколько эстонцев, они настроены очень враждебно по отношению к большевикам. Алекс, ты не будешь меня удерживать, не так ли?

Алекс молчал. Конечно, надо бы отговорить девушку, та подвергала свою жизнь нешуточной опасности, — но имеет ли он на это моральное право? Все, ею сказанное, соответствовало истине, он и сам иногда думал, что, будь он помоложе, пошел бы в Добровольческую армию, — но он даже стрелять толком не умел. Неожиданно он вспомнил про Арутюнова, которого он не видел целый год. Старый друг как-то объяснял, как человеку следует вести себя при землетрясении. «Видишь ли, в такой момент нельзя думать о доме, о вещах, надо спасать семью и себя». У Алекса в последнее время нередко возникало ощущение, что земля содрогается, здания рушатся, люди кричат, кругом жуткая пыль, а он стоит под опорной балкой и удерживает ее изо всех сил, чтобы Марта с детьми успели выбежать…

— Да не буду я тебя удерживать, — сказал он мягко. — Скажи лучше, может, тебе что-нибудь нужно? Документами я тебе помочь не могу, но немного еды на дорогу…

Татьяна стала энергично качать головой, объясняя, что она ни в чем не нуждается, у нее все есть, единственное, чего она хотела бы, чтобы Алекс одобрил ее намерения. Она даже схватила Алекса за руку и заглянула ему в глаза, чтобы убедиться в его поддержке.

— Ты ведь понимаешь, зачем я это делаю? Понимаешь, да? — спросила она проникновенно.

Послышался далекий свисток паровоза, и Алекс встал — надо было торопиться, опоздаешь к приходу поезда, уже в него не влезешь.

— Понимаю, — сказал он, увлекая девушку за собой, потом остановился еще на секунду, обнял Татьяну, прижал ее голову к своей груди, втянул в себя знакомый запах густых каштановых волос и шепнул: — Ни пуха ни пера!

Глава третья. Борьба за выживание

Грузовика Алексу не дали, один был в ремонте, другой послали на фронт, с большим трудом, после долгих уговоров, он выпросил повозку, да и то лишь на два часа, так что надо было торопиться. Ссора началась сразу, с первых же вещей, Марта хотела взять с собой все, что могло вынести транспортировку, но две голодные клячи, ожидавшие во дворе, никогда бы не справились с таким грузом. Тогда жена с каменным лицом села на диван, и сдвинуть ее с места оказалось делом почти непосильным. Алекс пытался объяснить, что они переезжают не навеки, а только на одну зиму, но ничего не помогало, Марта была убеждена в обратном.

— Это капитуляция, — сказала она. — Будь они прокляты, будь они все прокляты, во главе со своим Лениным!

Дети беспомощно стояли в дверях, под окном кучер насвистывал «Интернационал».

— Марта, пожалуйста, пойми, вторую зиму мы в этой квартире не переживем. Там у нас будут и печь и плита, можно будет топить комнаты и нормально готовить. Как только Колчака отобьют и Москву снова станут снабжать углем, мы вернемся…

— Но я не хочу, чтобы его отбили, я хочу, чтобы он дошел до Москвы!

— Тише! — шикнул Алекс. — Кучер услышит. Кстати, если Колчак дойдет до Москвы, то нам и вовсе нечего будет опасаться, тогда частную собственность восстановят, и квартира в любом случае останется у нас…

— Ах так, значит, ты все-таки не веришь, что при ином исходе боев нам удастся сюда вернуться! — разгневалась Марта. — Ты обманул меня, да? Молчишь? Я знаю, как только мы выедем, сюда вселится кто-нибудь другой, и мы навсегда останемся без дома. Почему мы должны уезжать, видишь, Богданов никуда не собирается? Почему?

— Потому что у Богданова нет детей, у него только сожительница, которой он, кстати, явно надоел, почему иначе она вечно строит мне глазки! — рассердился теперь и Алекс. — Ты что, хочешь, чтобы Герман снова заболел? А Лидия — ты забыла, что сказал Сперанский, — ей нужна теплая комната!

— Из-за меня не беспокойтесь! — бросил Герман строптиво.

— А ты молчи! — взбесился Алекс. — Может, ты пойдешь вместо меня в комиссариат работать, раз ты такой умный? Хорошо, я согласен. Марта, встань! Иди садись в свое любимое кресло, французская принцесса!

Марта испугалась и безмолвно пересела в кресло, Алекс же лег на диван, задрал ноги в сапогах на спинку и стал тоже насвистывать «Интернационал».

— Все, я ухожу в отставку. Я уже не твой муж, я уже не ваш отец, теперь вы будете кормить меня и смотреть, чтобы я не мерз…

В итоге они договорились, что с собой возьмут только самое необходимое плюс «мебель из мызы», с которой Марта не соглашалась расстаться, поскольку считала ее семейным талисманом. Рояль оставили в квартире, Алекс обещал договориться с Зоей Владимировой, что уроки продолжатся здесь, по крайней мере до холодов.

— А кто там наши соседи? — спросила Марта, когда они уже шлепали рядом с повозкой по осенней московской грязи.

— Две проститутки, — ответил Алекс в сердцах, но Марту это не смутило, наоборот, она рассмеялась.

— Значит, попадем в достойную компанию.

Их временный, надо надеяться, дом находился вблизи от школы Германа и Софии, во внутреннем дворе, это было старое двухэтажное каменное здание, типичное для Москвы. Мебель разместили с трудом, в одной комнате устроили как бы «гостиную», в другой — спальню, Алекс зажег огонь в плите (печь он затопил уже утром), и Марта быстро успокоилась, даже открытый огонь не вызвал у нее нервного трепета.

— Герман и София, теперь вы будете ходить в одну школу, в ту, в которой раньше училась София. Уроков, правда, пока не предвидится, но там вас будут кормить, так что завтра утром отправитесь. Я договорился обо всем с новым директором, скажете ему только свою фамилию, он знает.

Он просил кучера подождать и теперь вернулся в повозке на работу. Там его ожидала всякого рода суета, куда-то пропали семена, которые должны были прибыть из Костромы, он послал Августа Септембера на их поиски, сам же пошел на склад взять пробы вчерашней партии. Что семена негодные, было видно и на глаз, то ли в продотряд попали горожане, ничего в свойствах зерна не смыслившие, то ли хитрые крестьяне напоили их самогоном. Алекс составил акт и отправил с посыльным Эглитису. Долго того ждать не пришлось, примчался, широко шагая, в кожаной куртке нараспашку, и сразу стал орать.

— Почему ты вообще складировал такие семена?! Почему немедленно не сообщил мне?!

Алекс объяснил, что семена отнюдь еще не складированы, партия прибыла ночью, и даже проб еще не взяли.

— Откуда тогда ты знаешь, что она негодная?

Алекс рассердился, сунул руку в мешок и высыпал на ладонь Эглитиса горсть зерна.

— На, понюхай сам, если не веришь! Или ты забыл, как зерно должно пахнуть?

Эглитис понюхал и помрачнел.

— Да оно же заплесневело…

— А я что говорю!

Эглитис обещал написать жалобу на продотряд и спросил, что с зерном делать.

— На мельницу отправить, что тут еще сделаешь, — пожал Алекс плечами. — Урожая из него не вырастить.

Когда он наконец в темноте вошел в свою новую квартиру, он был совершенно вымотан и подумал, что, если Марта опять начнет жаловаться, ей-богу, он ее побьет. Но оказалось, что дома все спокойно, Марта в хорошем настроении, Алекс поужинал, съел большую тарелку пшенной каши, потом огляделся, куда бы пересесть со стаканом чая, но не нашел свободного места и остался там же. Дети в задней комнате все вместе играли во что-то, Марта присела рядом с ним и положила голову ему на плечо.

— Алекс, ты не бросишь нас?

— Это что еще за глупости?

— Не знаю… Мало ли что может случиться. Встретишь какую-нибудь молодую красноармейку, влюбишься…

Алекс в ответ только обнял Марту и крепко прижал ее к себе.

Хуго был в ярости, шлепнулся на «трон» с размаху, так что скрипнули пружины, и потребовал горячего чаю.

— Эти чертовы эстонцы, сородичи твоего мужа, убили моего лучшего друга!

Спорить с ним не имеет смысла, траур не терпит грызни. И так все стало еще запутаннее, чем было, Россия лишилась царя уже раньше, теперь без императора осталась Германия — Германия, родина твоих родителей, Марта, единственное место, где ты на несколько дней почувствовала себя как дома! Неужели начнется мировая революция, как надеется Хуго? Вернее, надеялся, в последнее время куража у него стало меньше, бюргеры не поддержали планов Либкнехта и Люксембург, они избрали другое правительство, «буржуазное», как Хуго презрительно выражается. Да и «чертовы эстонцы» тоже оказались более крепким орешком, чем Хуго полагал, после ухода императорских войск обзавелись собственной властью и с оружием в руках встретили «красных», перешедших через Нарвскую реку и двинувшихся в сторону Ревеля — там этот «лучший друг» и погиб. Но что может горсточка чухны против кремлевского интернационала? Русские и китайцы, латыши и евреи, все они уверены в одном — что прорубленное Петром «окно в Европу» надо прикрыть красной занавеской. Они уже отвоевали Везенберг и Дорпат, наверняка скоро дойдет дело и до Ревеля. По крайней мере, так считает Алекс, почему-то он не очень верит в своих, говорит, что те никогда не умели держаться вместе, наверняка опять перессорятся между собой, как, собственно говоря, уже и случилось, ведь в авангарде нападающих шагают их же собственные, эстонские, большевики — так что в каком-то смысле там идет такая же гражданская война, как по всей России. «И поскольку нас так мало, — говорит Алекс, — меньше даже одного-единственного миллиона, то сама подумай, что мы можем, если еще и немалая часть наших присоединилась к красным?» Хотя, возможно, он просто боится сглазить — ибо в душе он, естественно, на стороне ревельских ребят, «у нас ведь впервые в истории свое правительство», говорит он с некоторой гордостью, хотя и не очень надеется, что это правительство долго продержится. Однажды мы с ним даже поссорились, когда он сказал: «Представь себе, Марта, если вдруг случится так, что эстонцам удастся построить собственное государство, тогда ведь у немецких баронов отнимут землю и восстановят таким образом историческую справедливость» — и я отпарировала: «Когда у тебя отобрали магазин и деньги, тогда тоже восторжествовала историческая справедливость?» Он пытался объяснить, что это две разные вещи, его-то имущество добыто трудом, немцы же завоевали Эстонию и поработили население, — но затруднился с ответом, когда я поинтресовалась: а те бароны, которые живут в Эстонии сейчас, кого-то сами «порабощали»? А если нет, то в чем они виноваты, чтобы отбирать у них землю и имущество? И куда им тогда идти — служить новой власти, как ты сейчас? Тебе нравится работать на большевиков?

Пока согревается самовар, спрошу у Хуго, нет ли новостей из Ростова. Там случилась все та же беда — везде были немцы, и все они уехали, как только Вильгельм отрекся от трона. Что стало с отцом, матерью, Альфредом? Хуго не знает, он тоже озабочен этим, даже забывает на минуту про смерть друга. Обещает отправить кого-нибудь за сведениями о судьбе родителей, как только Ростов будет освобожден. Освобожден! И это у них получится? На юге никогда не любили большевиков, казаки, верные царю мужики, воспротивились новому порядку, хотя им он как будто и выгоден. Что их подталкивает, чувство чести? Скорее инертность, привычка послушания. Всегда, Марта, ты предпочитала гордую независимость животной покорности, неужели теперь уже нет? Кто знает, может, циник Наполеон был прав, когда сказал, что пусть Бога и нет, но церковь все равно нужна? Толпа не умеет быть просто гордой, она сразу звереет, должен быть какой-то кнут, чтобы ее утихомирить…