Буриданы

Наконец вода закипает, я наливаю брату чай, и вдруг ясно вижу на его глазах черную повязку, возникает искушение сказать: «Хуго, сними ее, не то опрокинешь чашку» — но какой смысл, он не поймет. Но ничего, однажды повязка сама спадет с его глаз, и тогда он увидит, что чаша, из которой он пил свои мечты — пуста…

Глава четвертая. Приспособление

Прошел год тысяча девятьсот восемнадцатый и настал новый, тысяча девятьсот девятнадцатый, все надеялись, что будет полегче, а вышло наоборот. Зиму Буриданы на новой квартире как-то пережили, по крайней мере не мерзли, хотя охота за дровами и занимала все свободное время. Весной Алекс снова перевез Марту с детьми на дачу, там было проще добывать еду, Софии не приходилось ездить в такую даль за молоком, да и общая атмосфера тяготила меньше. Сам он отправлялся на дачу в конце каждой недели, правда, это было весьма утомительно, но он не умел быть один, скучал по семье. Все воскресенье он бездельничал, учил Германа и Софию ухаживать за грядками, ходил с Эрвином и Викторией гулять в лес и играл с Лидией, после обеда же сидел на веранде в кресле и читал. Раньше он никогда не получал удовольствия от праздности, но, наверное, последние тяжелые годы вымотали его. Книг на даче было мало, не найдя ничего нового, он снова взялся за «Преступление и наказание». На этот раз роман произвел на него совершенно иное впечатление, до войны, когда он читал его впервые, он сочувствовал мукам совести Раскольникова, а теперь они его совершенно не трогали. Интересно, подумал он, почему русским надо обязательно сделать героем именно убийцу? Почему нельзя было выбрать на эту роль хотя бы такого в целом разумного человека, как Лужин, — но нет, тот был выставлен последним негодяем. А следователь, какой он у Достоевского отталкивающий — чего ж удивляться, если после чтения такого романа народ кинется вешать приставов?

Он встал и пошел поделиться впечатлениями с Мартой, которая в комнате что-то шила, кажется, чинила жакет то ли Виктории, то ли Лидии. Марта сразу бросилась защищать Достоевского, объясняла, какая у того была несчастная судьба, много лет провел на каторге, естественно, что после этого он следователей не жаловал. Алекс не стал с ней спорить, ему очень хотелось сказать Марте, что единственный симпатичный персонаж в этой книге, по его мнению, Свидригайлов, но он струсил — кто знает, как среагирует жена, если он похвалит старого развратника, еще подумает, что он в Москве тоже бегает за молодыми большевичками.

На перроне Алекса обыскали, но поскольку кроме портсигара и спичек у него в кармане ничего не было, отпустили, в отличие от спекулянтов, которые остались под арестом. Москва до сих пор была словно в осаде, и устроили эту блокаду не белые, а сами большевики. Казалось, что они поставили себе целью уничтожить жизнь в собственной столице: заградотряды останавливали поезда и конфисковывали все продукты, а если они что-то пропускали, это забирал уже патруль на вокзале.

Выйдя на улицу, Алекс пошел пешком в сторону комиссариата. Город без транспорта выглядел жутко, но что делать, если в Москве не осталось ни извозчиков, ни трамваев — лошади были съедены уже зимой, и, наверное, та же участь постигла бы и трамвайные вагоны, если бы они были из материала помягче. Да и кого этим несуществующим извозчикам и водителям трамваев возить? Большинство москвичей было или убито, или умерло от голода, или бежало за границу, или просто в деревню, остались лишь те, кому некуда было деваться, от силы тысяч двадцать душ. Вот улицы и пустовали, можно было долго шагать, не встретив даже собственной тени. Марта говорила, что это напоминает ей древний Рим, где после имперского блеска наступил день, когда на руинах форума паслись гуси — по мнению Алекса, сравнение не совсем уместное, поскольку в Москве давно съели даже голубей.

Ближе к центру появились первые прохожие. Людьми их можно было считать весьма условно, они больше походили на призраки — исхудалые, они с трудом передвигались, и на их бледных лицах отражалось даже уже не отчаяние, а безмерное безразличие. Они знали, что угодили в гигантскую ловушку, из которой нет выхода или, по крайней мере от них тут ничего не зависит. Да, с каждой из четырех сторон света к Москве шли армии белых, но дойдут ли они раньше, чем умрет последний житель? И дойдут ли вообще, ведь это была не первая их атака, несколько раз казалось, что вот-вот, и красные будут разгромлены, но в конце концов их все-таки отбивали. Словно пружина была запрятана во власти большевиков — пружина, готовая в любую минуту распрямиться и нанести ответный удар. Чем все в итоге закончится, предугадать было трудно, Алекс на фронте не был и не имел понятия, каков боевой дух у тех и у других, Хуго в свои редкие посещения, правда, излучал оптимизм, хвалил Троцкого, который, по его мнению, был полководцем лучшим, чем Наполеон, и обещал к осени сбросить белых в четыре разных моря, — но он и должен был так говорить, шурин давно связал свою судьбу с «красным Бонапартом».

Дойдя наконец до комиссариата, Алекс увидел знакомую толкотню у дверей. Если раньше жизнь в Москве сосредоточивалась вокруг универмагов, ресторанов и театров, то сейчас центром тяготения были государственные учреждения, в первую очередь те, где можно было что-то «раздобыть» или «выпросить». Без «бумаги» в этом городе не продавалось ничего, кроме чая, папирос и спичек, — даже мыло. Конечно, существовали еще рынки, которые регулярно «трясли», но где, несмотря ни на что, можно было купить по крайней мере хлеб — правда, за какую цену! На Рождество Алекс открыл свой тайник и вытащил оттуда последние три золотых червонца — раньше за такие деньги можно было опустошить пол-Елисеева, сейчас еле хватило на свиной окорок и черного петуха.

Пробившись сквозь толпу к двери, он показал красноармейцу пропуск и вошел. «Судный день» совсем уже развалился, зато с лозунгом «Мир хижинам, война дворцам!» все было в полном порядке. Поднявшись по мраморной лестнице на второй этаж, он прошел по совершенно истрепанному ковру и без стука открыл дверь в комнату, где когда-то находился будуар третьей жены миллионера, средней руки или, вернее, ноги балерины, а сейчас, спиной к любующейся собой в ручном зеркальце голой Венере, хлебал некрепкий чай младший инспектор по семеноводству Август Септембер (Алекс получил повышение, из него сделали старшего инспектора) — когда они тут поселились, стол Августа стоял у противоположной стены, но он сменил место, поскольку, как он сам говорил, «его нервная система таких картин не выдерживает». И в остальном комната не очень-то отвечала вкусам новой власти, стена была обклеена розовыми обоями, при виде которых Эглитис всегда презрительно хмыкал, а таблицы с результатами анализов лежали грудой на маленьком изящном столике с выгнутыми ножками. Возможно, стоило безопасности ради выкинуть картину и мебель и сорвать обои, как многие и делали, но Алексом овладела какая-то странная строптивость, он не стал ничего менять, а в качестве самозащиты выучил наизусть пару предложений из речей Луначарского, в которых комиссар народного образования призывал хранить ценности искусства прошлого, и цитировал их, когда кто-то выражал сомнение в его пролетарской сознательности.

Верный Август, увидев прежнего хозяина и нынешнего начальника, сразу вскочил и стал хлопотать, принес с подоконника еще одну чашку, сунул ее под самовар, повернул краник, подождал, пока она наполнится кипятком, и даже вытащил из ящика стола коробочку с мелко наколотым сахаром. Алекс сел и только сейчас почувствовал, как он устал, — а ведь расстояние от вокзала до комиссариата было не бо`льшим, чем с маминого хутора до мызы Лейбаку, одна нога здесь, другая там… Вот что делает с человеком голод, подумал он, — чашка сладкого чая была действительно в самый раз.

— Как тут, все в порядке? Эглитис меня не искал?

— Не искал. Я думаю, ему не до нас.

— Почему?

На лице младшего инспектора появилось таинственное выражение, он на всякий случай спустил телефон на пол, накрыл его пустым картофельным мешком (ничего не понимая в технике, он был почему-то уверен, что с помощью телефонного аппарата можно подслушать разговоры, которые ведутся в комнате), затем наклонился к Алексу и шепнул:

— Наши взяли Псков!

Смысл этих слов дошел до Алекса не сразу, Псков, насколько он знал, все время был в руках большевиков, но в конце концов он догадался. Колчак давил с востока, Деникин с юга, Миллер с севера, а с запада, или, если смотреть из Москвы, с северо-запада, наступало еще одно войско белых, которое называли армией Юденича, но главную ударную силу которой, как говорили, составляли воинские части непризнанной Эстонской Республики — вот ее и подразумевал под «нашими» Август. После развала Германской империи казалось, что Прибалтика достанется красным, до Риги латышским стрелкам действительно добраться удалось, правда, скоро их оттуда выбили, а вот эстонские большевики до Ревеля вообще не дошли, им дали отпор «белые» соотечественники, которые под руководством нескольких полковников бывшей царской армии выкинули наспех созданную Трудовую коммуну за реку Нарва и, как теперь выяснилось, решили этим не ограничиваться — на прошлой неделе эстонские войска заняли Ямбург, а теперь, если информация Августа соответствовала действительности, настал черед Пскова.

— Если еще финны подключатся, скоро они будут тут!

Август впал в раж, его глаза горели, наверное, он чувствовал себя уже хозяином какого-то кремлевского кабинета — хотя более вероятно, что, если такое случится, их обоих, как большевистских пособников, расстреляют. Вот почему Август никогда не сможет начать собственное дело, подумал Алекс, ведь для этого нужно уметь считать, арифметика же, увы, доказывала, что эстонцам в войне никогда не победить русских, силы слишком неравны, даже если «подключатся» финны. Поэтому Алекс не очень верил в успех эстонского государства — в конце концов, полагал он, русские как-то договорятся между собой, и тогда «нашим» не сдобровать. Делиться своими рассуждениями с Августом он, однако, не стал, не тот Август человек, с кем можно спорить всерьез, а вместо этого сказал лишь:

— Ну, не знаю, не знаю, стоит ли делить с финнами такой жирный кусок.

Август понял, что над ним насмехаются, сел за стол и обиженно глотнул чаю. Алекс хотел бы еще переспросить, точно ли Псков взяли эстонцы или это все-таки партизаны Булак-Балаховича, но теперь это было уже неудобно, потому он вынул из кармана блокнот с результатами анализов, открыл папку и стал переписывать их в официальную таблицу.

Тут звякнул телефон, и, когда Август снял с него мешок и поднял трубку, выяснилось, что Эглитис срочно требует Алекса к себе. Пришлось идти.

Эглитиса он застал за его главным действием — телефонным разговором. Начальник не сидел за столом, а стоял и почти навытяжку, из чего, как и из его коротких, рубящих реплик, Алекс сделал вывод, что общается он с какой-то важной персоной — кто знает, может даже, с одним из тех двоих, чьи портреты торжественно висели на стене: первого из них Марта называла «тем хамом, который носит жилет и галстук в сочетании с кепкой», а второго из-за кожаной куртки «шофером». У дальнего конца длинного стола корпел над листом бумаги некий посетитель, скорее всего, писал заявление. Его лица Алекс не видел, но что-то в нем показалось знакомым, и он внутренне напрягся. Хотя после октябрьских событий прошло уже почти два года и та, прошлая, жизнь стала медленно уходить куда-то очень-очень далеко, можно сказать, в небытие, он все равно опасался, что встретит кого-то, кто помнит его в качестве «буржуя» и донесет. Конечно, он имел опору в лице Хуго, но шурин вечно был в отъезде, то на одном фронте, то на другом, и мог не успеть на помощь, если ЧК его сцапает — этой организации боялись как огня, и Алекс усмехнулся, как всегда, когда вспоминал, как они с Богдановым зимой после революции надеялись, что она сможет «навести порядок».

Эглитис стал вроде закругляться. «Так точно, товарищ нарком! Будет сделано, товарищ нарком!» — так он говорил всегда, коротко и ясно, благодаря чему с ним можно было бы работать без особых сложностей, если бы временами он не проявлял необъяснимое упрямство. Вот в подобных случаях Алексу приходилось пускать в ход весь свой не очень-то большой ораторский арсенал, чтобы начальник не совершил очередную глупость.

Положив трубку, Эглитис, не поздоровавшись, сразу приступил к делу.

— Буридан, я тут выписал один мандат, надо помочь Поволжью семенами. Там Фрунзе с Чапаевым выбили белых за Урал, теперь самый раз сеять, но нечего.

Ну хитрец, подумал Алекс про себя, имея в виду, естественно, не Эглитиса, а того типа, который сидел у конца стола и кто, надо полагать, смог заморочить Эглитису голову; вслух же он сказал:

— Поздновато как будто, время сева миновало.

— Знаем, но ничего не поделаешь, раньше шли бои, — продолжил Эглитис решительно. — Товарищ Манучарянц объяснит тебе, какие семена ему нужны, какие могут еще дать урожай. Бери, вот мандат, вместе пойдете на склад и посмотрите, что там можно найти.

«Товарищ Манучарянц» тем временем успел разделаться со своей писаниной и встать, Алекс посмотрел в его сторону, чтобы понять, кто этот ловкий снабженец, и поймал быстрый предупреждающий взгляд Арутюнова, взгляд, который со всей ясностью говорил: Буридан, дорогой, не выдавай меня.

К счастью, жизнь «среди чужих» научила Алекса бдительности. Он с деланным недоверием изучил мандат и проворчал:

— А что, бои точно закончились? Не случится ли так, что урожай достанется Колчаку?

Эглитис был не дурак, если бы Алекс послушно вышел, он сразу задумался бы над тем, почему скупой эстонец вдруг стал щедрым, и кто его знает, до чего додумался бы.

— Колчаку достанется в лучшем случае кедр, на котором он будет висеть, — весело сообщил Эглитис. — И твоему Каппелю тоже. — Он любил дразнить Алекса теми эстонцами, которые сражались на стороне «своих поработателей».

Алекс покорно вздохнул:

— Ну, если начальство приказывает…

Но он, кажется, поторопился, потому что Эглитис вдруг стал внимательным.

— Не нравится мне твое поведение, Буридан. Говоришь, время посева прошло, — а что ж ты тогда сеешь панику? — Очень довольный своим каламбуром, он хохотнул и продолжил: — Или надеешься, что твои эстонцы помогут новому царю на трон сесть? Не мечтай, мы их скоро потопим в Чудском озере, как Александр Невский крестоносцев.

— Мои эстонцы плечом к плечу с другими отрядами Красной армии храбро сражаются против банд Юденича и Деникина, — заявил Алекс торжественно.

Эглитис хмыкнул.

— Храбро сражаются, говоришь? Давеча целый полк твоих «храбрецов» сдался Юденичу в плен.

Лицо Алекса приобрело, наверное, очень глупое выражение, ибо начальник решил объяснить суть дела:

— Да-да, это случилось под Псковом. Однако, скажу тебе, Буридан, это был очень недальновидный поступок. Неужели эстонцы скучают по власти помещиков? Не вернее ли оставить землю за работающим человеком? А ты, товарищ Манучарянц, что ты об этом думаешь?

Арутюнов оживленно закивал.

— Истинная правда, товарищ комиссар, нам, бедным армянам, тоже осточертели турецкие беи, которые вот уже пятьсот лет пьют нашу кровь, ах, если бы удалось освободить Анатолию от их ига, мы были бы вам благодарны до конца своих дней.

— Вот так, Буридан. Слушай и учись…

Теперь надо было быстро удрать.

— Ну что ж, товарищ Манучарянц, пойдем на склад.

Они вышли в приемную, оттуда в коридор. Дойдя до «будуара», Алекс остановился и сказал невыразительным тоном:

— Подождите меня в конце коридора.

Август не должен был видеть Арутюнова — доносчиком он не был, но болтуном — да. Когда Арутюнов пропал из виду, Алекс приоткрыл дверь.

— Если кто-то меня спросит, буду после обеда.

Во взгляде Августа, кажется, мелькнуло любопытство, но достаточно ли этого, чтобы встать, подойти к окну и посмотреть, куда это хозяин пошел и с кем? И вообще, если повернуть в другую сторону и сделать небольшой круг, он ничего не увидит.

Арутюнов терпеливо ждал его там, где велено. Как два чужих человека, они спустились по лестнице и вышли на улицу. Там Алекс снова остановился и сказал тихо, не глядя на друга:

— Пойдем сначала ко мне, я живу тут близко.

— Понял. Секундочку, я отпущу шофера.

С деланным безразличием Алекс следил, как Арутюнов подходит к пыльной машине, говорит что-то человеку за рулем, берет портфель и возвращается. Хорошо устроился, подумал он с удивлением, близким к восхищению, — машин едва хватало даже на кремлевских господ, Хуго вечно объяснял, почему так редко приходит, тем, что «машины не было». Он уже хотел подшутить над ловкостью Арутюнова, но подавил импульс — даже наружные стены комиссариата могли иметь уши.

Они шли молча. Один переулок, второй.

— Ну и жарища.

Это все, что Алекс осмелился произнести даже здесь, на безлюдной улице.

— Континентальный климат, безветрие.

Наконец знакомый двухэтажный дом, карикатура на тот, в котором он раньше жил, но пригодный для зимовки. Подъезд, воняющий подсолнечным маслом, — бывшие соседки, проститутки, были отправлены на фронт в качестве санитарок, и вместо них сюда вселился коммунист из Тульской губернии с семьей. А вот и дверь в квартиру, с облупившейся краской.

Первым не выдержал Арутюнов, как только они вошли, он положил портфель на пол и раскинул руки.

— Буридан, старый друг!

— Арутюнов, дорогой!

Они долго обнимались, хлопали друг друга по плечу и даже поцеловались, как русские.

— Какая у тебя гладкая кожа! — удивился Алекс. — Я тут бреюсь уже три месяца одним лезвием. Это предпоследнее, одно еще в запасе, а потом отращу длинную бороду и подамся в староверы.

— Я спасу тебя от этой страшной судьбы. Когда французы сбежали из Одессы, после них осталось немало парижских изысков. Я с их помощью сбриваю скупость красных начальников, но хватит и на тебя. А то, знаешь, деградация, она вещь скоротечная — сегодня старовер, завтра — скопец…

Арутюнов так и вытащил из портфеля первым делом пачку лезвий и только потом буханку белого хлеба, большой кусок сала и бутылку.

— Дрянной русский коньяк белого цвета, — прокомментировал он. — Закуска — любимое блюдо хохлов. Вот и все, что осталось от нашего давнего блеска, Буридан. А как мы с тобой жили — пили массандровское вино и шустовский коньяк, ели икру и венские шницели.

— Икрой я и сейчас не полностью обделен. Мой шурин ведь нынче важная персона, правая рука Троцкого. Или левая, точно не знаю. В любом случае как-то он явился к нам с двумя банками икры. Я удивился было, с чего такая щедрость? Оказывается, прекратился экспорт икры, и весь Кремль питался ее запасами, чтобы не испортилась. Больше им жрать было нечего, только икра. Шурин сказал, что Троцкий ее уже видеть не может, говорит, убери к черту, а то меня стошнит!

Они печально посмеялись, потом Алекс стал накрывать на стол. В чулане он, кроме пачки чая, ничего не нашел.

— А вот мне тебя нечем угостить. Обедаю на работе, а вечером дома, если очень проголодаюсь, грызу ногти.

— А где твоя семья?

— В деревне, в нескольких десятках километров от Москвы. Там проще, у крестьян можно выменять на одежду молоко и даже картошку.

Арутюнов оценивающе прошелся взглядом по комнате.

— Свой шикарный буфет ты все-таки сохранил. И кресла. Молодец, а то знакомый, у которого я ночую, зимой сжег в печке всю мебель, а потом и паркет.

— Ленив твой знакомый. Москва не Петербург, тут немало деревянных домов, время от времени тот или другой выдают на дрова, только тогда надо действовать быстро.

Они уселись, и Арутюнов предложил выпить за встречу. Алекс не осмелился допить до дна, даже небольшого глотка было достаточно, чтобы сердце забилось быстрее, настолько изнурен был организм.

— Рассказывай, — сказал он, осторожно, чтобы не повредить пищеварению, откусывая от бутерброда с салом.

Судьба Арутюнова мало чем отличалась от судьбы сотен тысяч других россиян, которых революция и Гражданская война выбили из привычного ритма жизни, разлучили мужей с женами и родителей с детьми, посеяли даже не панику, а смерть, разрушили дома и разбросали семьи по всему миру. Его старший сын вступил в Добровольческую армию и погиб во время Ледяного похода, жену с младшим сыном и дочерью Арутюнов отвез подальше от войны, в район Сочи, где жили его дальние родственники, а сам поехал искать старшую дочь, которая была замужем и жила в Каховке, в опасном месте, где власть постоянно менялась, большевиков сменял Деникин, Деникина Петлюра, Петлюру Махно, Махно большевики. Какой-то знакомый «спец» смастерил Арутюнову фальшивые документы на имя сапожника Манучарянца, но ошибся с годом рождения, сделав его моложе, чем он был, и из-за этого Арутюнов попал под большевистскую мобилизацию.

— К счастью, они быстро поняли, что в качестве снабженца от меня больше пользы, чем от пулеметчика.

Так началась «карьера» Арутюнова у красных, он кормил Тухачевского и Жлобу, Вацетиса и Сталина, все время боясь, что какой-то ростовчанин его узнает и выдаст, но пока опасность его миновала, начальники были им довольны, и только сам он страдал, что должен работать на тех, кого в душе презирал.

— Красные глупы, они знают только один язык — язык угроз. Дай поесть, а то поставлю к стенке! Разве хитрый крестьянин в такое время может не прятать продукты? Я с ними всегда спокойно договоривался, объяснял, что идет война и во время любой войны армия отбирает у гражданского населения сколько может, потому отдай лучше мне половину добровольно, другую тогда я оставлю тебе.

Дочь Арутюнов так и не нашел, из Каховки она эвакуировалась в Харьков, из Харькова в Белгород, из Белгорода в Тулу, а там ее следы пропали. От остальных членов семьи его отделила линия фронта, Сочи одно время и вовсе был у грузинов, пока Деникин их оттуда при помощи дашнаков не выбил.

— А почему ты сразу, как эта кутерьма началась, за границу не уехал? — поинтересовался Алекс. — С юга это ведь было не так сложно, как отсюда. Даже из нашего дома — не из этого, а из того, где я раньше жил, — несколько семей сбежало в Ростов, чтобы потом оттуда эмигрировать.

— Ну да, одно время Большой бульвар, где когда-то находилась твоя квартира, Буридан, весьма напоминал Невский проспект, графы и графини прогуливались в ожидании парохода, который отвезет их в Константинополь. Ох, сколько тогда в Ростове было доступных женщин! Не каких-то там казачек,

а настоящих дам, которые уже понимали, что их песенка спета, и брали от жизни, что еще возможно. Ел и пил там и я, но все, как говорится, по усам стекло, и в рот ничего не попало. Но скажи мне, Буридан, как ты себе представляешь, чтобы я вместе со своей женой и детьми высадился с парохода в Константинополе? Какие мне для этого понадобились бы фальшивые документы? Да даже если бы это были прекрасные документы, на фамилию, скажем, графа Фредерикса, куда мы дели бы свои карие глаза и кривые носы? Ты что, не слышал, что турки проделали с армянами в пятнадцатом году?

Кое-что про эту резню Алекс читал, он поинтересовался подробностями, но Арутюнов вдруг ушел от вопроса.

— Буридан, дорогой друг, это не застольный разговор! Чтобы говорить о таком, надо быть очень-очень пьяным, настолько пьяным, что уже не помнишь, что ты мелешь, а до такой степени мне напиваться нельзя, иначе забуду свою новую фамилию. Лучше рассказывай ты, как ты все эти годы жил? Почему ты не сбежал в Берлин или хотя бы в свою Остзейскую губернию?

Алекс рассказал, как сначала ему было жаль бросать свою большую и красивую квартиру, как потом он надеялся, что власть большевиков продержится недолго, и как, наконец, обнаружил, что, в общем-то, бежать уже и некуда — всюду фронт.

— Конечно, твои дела не так уж и печальны, — сказал Арутюнов, когда Алекс умолк. — Ты все-таки старший инспектор по семеноводству, нужная государству профессия. Когда война закончится, можешь и повышение получить.

— Арутюнов, мы же с тобой свободные люди, самостоятельные предприниматели! Как ты представляешь меня, до конца жизни выполняющего чьи-то приказы? В глубине души я все же надеюсь, что белые победят…

Арутюнов стал вдруг смертельно серьезным и понурил голову. Небольшого роста, он почти утонул в «троне», его плечи опустились. С испугом Алекс увидел, что это уже совсем не тот Арутюнов, который когда-то на его свадьбе держал вдохновенные, остроумные речи. Конечно, годы есть годы, но случилось еще что-то, и это относилось к душе друга — он словно поставил крест на своей жизни. Интересно, подумал Алекс, как я выгляжу в его глазах, произошли ли со мной такие же бесповоротные изменения?

— Не надейся! — прохрипел Арутюнов наконец с горечью. — Белые не победят. Я был на фронте, я видел. Красные разобьют их в пух и прах.

— Почему ты так в этом уверен?

— Они более голодные.

Алекс задумался — тут было что-то, близкое к правильной оценке ситуации. Действительно, ведь и он перевидал немало сторонников новой власти, их отличала от людей царского времени большая жизненная сила.

— Знаешь, как белые идут в бой? — продолжил Арутюнов. — С папироской в зубах. Они полагают, что это большой шик, но по-моему — глупость. Так они показывают, что хотят не победы, а смерти. — Он еще немного помолчал и завершил: — Так что, Буридан, я скажу тебе — не надейся ни на кого, кроме как на самого себя. Теперь новый порядок, надо к нему приспособиться. Мы, армяне, к этому привыкли, я имею в виду к приспособлению, мы это вынуждены делать веками, то мы приспосабливались к древним римлянам, то к персам, то к византийцам, то к туркам — приспособимся и к большевикам. Учись этому. Наша с тобой песенка, как у этих петербургских дам, спета, мы больше хозяевами не станем. Теперь очередь за нашими детьми. Сделай все, чтобы у них что-то получилось, — я только ради этого еще и живу. Ах, найти бы старшую!

Алекс вдруг вспомнил что-то.

— А ты не знаешь, что стало с моими тестем и тещей? Марта волнуется, уже два года от них никаких вестей.