Буриданы

— Во сне. Он ехал в автомобиле, держась копытами за руль, а я сидела рядом.

— Надо уложить тебя спать в комнате Дуни, она ведь теперь пустует, там на стене висит икона, и черт туда входить побоится.

Эта слабенькая угроза возымела весьма сильное действие — Виктория громкогласно зарыдала.

— Не хочу в комнату Дуни!

Алекс с улыбкой подхватил дочь — довольно тяжелая уже, однако, и прижал к груди.

— Ну хорошо, подождем немного, может, Дуня еще вернется.

Виктория сразу успокоилась.

— Когда Дуня вернется, маме не надо будет больше варить суп?

— А что, ей это не нравится?

Виктория уткнулась носом прямо в ухо Алекса.

— Очень не нравится, — шепнула она.

Да, подумал Алекс, даже намного более богатые, чем Марта, дамы были теперь вынуждены сами заботиться о хозяйстве, Марта еще держалась молодцом, когда подгорала картошка или суп оказывался пересоленным, жаловалась только на свою рассеянность, а вот супруга фабриканта Щапова выступила перед гостями с целым маленьким спектаклем. «Она вышла к нам, неся большое блюдо с печеньем, и сказала: „Вот видите, милые дети, до чего нас довела революция — мне приходится самой угощать вас“», — рассказывала София после возвращения со дня рождения одноклассницы, праздновавшегося вроде недавно, но словно в прошлой жизни — на сегодня Щаповы были то ли в Париже, то ли в могиле.

— Дай папе раздеться…

Поставив Викторию на пол, он увидел, как из тускло освещенной гостиной на порог вышли Герман и София.

— Добрый вечер, папа!

Он обнял Софию и похлопал Германа по плечу.

— А где мама прячется?

— Лидия заболела, мама с ней.

Этого Алекс и боялся — невозможно было поддерживать огонь в железной печке постоянно, а потушишь, квартира очень скоро начинает напоминать хлев, вот и он, сняв пальто, сразу же надел жилет из овчины, на детях были такие же, он купил их осенью у одного скорняка-еврея, как чувствовал, что понадобятся, — вообще он тогда запасся самыми странными вещами.

В гостиной горели керосиновые лампы, дававшие света куда меньше, чем электрические лампочки, но все-таки больше, чем свечи, которыми многим приходилось довольствоваться. Посреди комнаты дымило его главное «на всякий случай» приобретение — небольшая чугунная печь; в августе он ее купил за вполне сносную цену, сейчас такая же, но похуже, стоила бешеных денег. Да, ныне в намного более благоприятном положении оказались те москвичи, у которых не было модных новинок вроде газа или электричества, а самые обыкновенные печь или плита, для них пару веток всегда можно было где-то подобрать — а вот их дом, оснащенный всеми прелестями цивилизации, превратился в ловушку, не имевшую выхода. То есть какой-то выход, конечно, был — найти и себе подобное «варварское» жилье, но Марта не соглашалась бросить квартиру, да и Алекс не хотел так просто ее покинуть, ведь, кроме нее, после ликвидации магазина у него почти ничего не осталось. Правда, уже шли слухи, что дома тоже будут национализированы, — но успеют ли это провернуть, возможно, власть большевиков рухнет раньше?

Дымохода в комнате, конечно, не было, дым из печи выходил по трубе, подведенной к окну, потому все вокруг уже покрылось копотью; во сколько в один прекрасный день, когда все закончится, обойдется ремонт, можно было только гадать — но благодаря этому забавному нагревательному прибору они все-таки как-то жили — правда, Лидия с ее слабым организмом уже заболела, да и Герману это тоже вряд ли пойдет на пользу…

— Папа, ты наверняка голодный. Сейчас я накрою на стол.

София поспешила на кухню, Виктория побежала ей на помощь, Герман же проковылял к дивану, на котором лежала открытая книга.

— Газ дали?

— На полчаса. Мама успела сварить картошку. Хотела приготовить и соус, но огонь погас. Она так огорчилась, что заплакала.

Бедная Марта! После относительного выздоровления Германа она успокоилась и как будто словно расцвела снова, последние пару лет они много ходили в театр, принимали гостей — но трудности, которые неожиданно свалились им на голову, сделали жену нервной, а что касается хозяйства, тут она никогда не блистала.

Алекс пошел к двери спальни и прислушался — изнутри слышалось тихое пение Марты: «Va pensiero...» Он приоткрыл дверь — жена пристроилась на стуле рядом с кроватью и не заметила его, но Лидия сразу села в постели и молча, драматическим жестом протянула обе руки. Алекс подошел, обнял дочь и поцеловал в лобик — тот был горячий.

— Помнишь, я уже вчера сказала, что Лидия мне не нравится, — пожаловалась Марта вместо приветствия.

— Температуру измерили?

— Тридцать восемь и пять. Я пригласила Сперанского, он послушал легкие, сказал, что там все чисто, обычная простуда.

Главным достоинством этого дома было то, что врач всегда под рукой. Кто только не жил в этих семи корпусах — хирурги и терапевты, гинекологи и офтальмологи. Когда Август Септембер где-то обзавелся дурной болезнью, нашелся и на это нужный специалист…

— Август ходил регистрироваться? — вспомнил Алекс.

— Сказал, что в милиции был обеденный перерыв, обещал завтра пойти снова.

В квартиру профессора естественных наук Набокова уже вселили в порядке «уплотнения» рабочую семью с тремя беспрерывно орущими детьми, Алекс решил упредить опасность и сам взять себе квартиранта, по крайней мере на бумаге.

— Папа, а «Мюр и Мерилиз» открыли? — спросила Лидия.

В конце августа они со всей семьей ходили в универмаг покупать старшим детям одежду для школы, Лидии там понравилась одна широкополая шляпа, Марта, «по педагогическим соображениям», запретила выполнять каприз дочки, но Алекс все равно тихонько обещал Лидии, что подарит ей шляпу на Рождество. Теперь до праздников осталось совсем немного, а универмаг был закрыт, Лидия поняла это из разговора родителей и каждый вечер спрашивала, «не открыли ли еще», — она не знала, что Алекс тогда же, осенью, тоже «на всякий случай», уже купил подарок.

— Еще не открыли, но откроют, — утешил дочку Алекс.

Он поцеловал Марту в волосы, пожелал Лидии спокойной ночи и вернулся в гостиную. Стол был уже накрыт, но Алекс хотел сперва посмотреть, чем занимается Эрвин, и заглянул в комнату мальчиков. Там было еще темнее, чем в гостиной, горела только одна лампа, Эрвин лежал на животе, опираясь на локти и натянув одеяло на голову, и читал книгу. Услышав скрип двери, он повернул голову и сразу спросил:

— Папа, кто такие гегуноты?

— Гегуноты? Впервые слышу. Откуда ты это взял?

— Из книги. Вот, посмотри.

Алекс подошел и взглянул — действительно, палец сына указывал на такое слово.

— А ну-ка, дай, я посмотрю вблизи…

Он взял толстый том, нашел начало предложения: «Из Лувра новость распространилась по всему городу, очень обрадовав гегунотов...» — и почесал затылок.

— Папа, это же опечатка! Там должно быть — гугеноты, — засмеялся Эрвин, довольный, что ему удалось провести отца.

— Ах, как скверно, — возмутился притворно Алекс. — Как можно печатать книги с такими ошибками? Завтра же верну ее в магазин и потребую деньги обратно.

— Не надо, папа, не надо, я пошутил! — запаниковал Эрвин.

— Ну ладно, если там других опечаток нет…

Он вернул том сыну, предупредил, чтобы он слишком долго не читал, можно испортить глаза, и пошел обратно в гостиную. София вынула завернутую в одеяла кастрюлю, Алекс сел и стал ужинать. Картошка оказалась едва теплой, но он был голоден и съел целую тарелку, закусывая селедкой — последней, как вчера сказала Марта. Совсем уж последней ли, неизвестно, Марта имела привычку передраматизировать, но надолго запасов, конечно, не хватит. И что тогда? Большевики запретили торговлю, продукты можно было купить только на черном рынке, но там они стоили несусветных денег…

Когда тарелка опустела, София принесла из кухни согретый на керосинке чайник. Дети тоже сели за стол, сонная Виктория влезла Алексу на колени, и он налил всем по полстакана чаю, на большее кипятка не хватило.

— Папа, а мама сказала тебе, что к нам приходил гость? — спросил Герман.

— Кто же?

— Дядя Хуго.

Алекс полагал, что шурин находится в Петербурге, до того как запретили газеты, он несколько раз встречал в них его фамилию — Хуго вошел в Совет депутатов и был даже избран делегатом какого-то съезда; теперь, логически рассуждая, он должен был быть совсем уже у власти.

— Как он сюда попал, не говорил?

— Он сказал, что едет в Брест, на переговоры с немцами. Делегацию возглавляет сам Троцкий.

— Они хотят, чтобы солдаты обеих армий прекратили войну и побратались, — добавила София.

Очередной большевистский бред, подумал Алекс, примерно в том роде, в каком наболтал ему знакомый извозчик Федя. Федя часто стоял у их дома и даже сделал Алексу предложение стать его «постоянным кучером», но Алекс посчитал названную им цену слишком высокой, к тому же он любил при возможности ходить в контору пешком. Тем не менее нередко он услугами Феди все-таки пользовался, и тогда тот знакомил Алекса со своими идеями, одну из которых Алекс хорошо запомнил. «У нас не было бы с немцами никаких недоразумений, — объяснял Федя, — ежели б между нами не было поляков. Царю следовало бы переселить поляков к китайской границе, и все было бы тихо-спокойно». Потом Федя исчез, кто знает, может, добрался до Кремля и определял теперь внешнюю политику большевиков.

— А Хуго объяснил, как он это братание себе представляет?

— Он сказал, что это очень просто, немцы всего лишь должны сделать то же самое, что русские уже сделали — прекратить стрельбу и обратить оружие против своих настоящих врагов, помещиков и капиталистов, — продолжила София.

— Тогда наступит мировая революция, — резюмировал Герман.

— То есть если до сих пор не было угля и хлеба только у нас, то тогда их не будет ни у кого?

Дети умолкли, их лица выражали смущение. Еще не научились спорить с отцом, обрадовался было Алекс, но был быстро разочарован.

— А ты, папа, не веришь, что правилен такой порядок, при котором все равны и никто никого не эксплуатирует? — спросила София.

Надо же, как товарищ социалист умудрился за один визит добиться революционной ситуации, подумал Алекс с ужасом. Даже только ради детей было совершенно необходимо, чтобы эта власть как можно быстрее сгинула.

— Люди никогда не будут совсем равными, всегда кто-то умнее и кто-то глупее, кто-то трудолюбивей и кто-то ленивее.

— Но ведь трудолюбивые отнюдь не всегда богаче ленивых, часто все совсем наоборот. Разве это справедливо?

— Вы и меня причисляете к тем, кто несправедливо разбогател?

София покраснела.

— Нет, папа, но не все же такие, как ты.

— Но они могут быть детьми трудолюбивых родителей. Когда я однажды завещаю вам нашу квартиру, по-вашему, будет справедливо, если ее у вас отберут?

— Если у какого-то бедняка семья еще больше и ей негде жить, то мы, конечно, могли бы немного потесниться, — провозгласила София храбро.

Алекс чуть было не икнул.

— А книги? Их вы тоже готовы раздать? И фортепиано? Вам понравится, если у нас конфискуют рояль?

Этот аргумент заставил детей задуматься. Что значит сосуществовать с другой семьей под одной крышей, они себе просто не представляли, но жизнь без чтения и музыки им, кажется, была не совсем по нраву.

— На рояле все равно уже играть нельзя, так что пусть конфискуют.

Марта стояла, опираясь на косяк двери, она вошла тихо и, наверное, уже некоторое время слушала разговор. Опять накручивает себя, подумал Алекс.

— Дети, не пора ли вам спать? — сказал он.

Дети послушно встали и разошлись по комнатам, Алекс же пересел на диван и жестом предложил жене присоединиться. Марта вздохнула, но подчинилась.

— Нам надо быть спокойнее, — сказал Алекс. — Время тяжелое, надо друг друга поддерживать.

Он обнял Марту за плечи и привлек ее к себе.

— Прости, — ответила жена, — нервы совсем расшатались…

Некоторое время они молча сидели в той же позе, дыша в унисон, затем Марта задвигалась, освободила одну руку, сунула ее в карман домашнего платья и вынула листок бумаги.

— Что это?

— Хуго оставил на всякий случай, хотя я и сказала, что вряд ли это тебя заинтересует.

На бумажке был написан какой-то адрес и фамилия — Эглитис.

— В Наркомземе ищут человека, который разбирался бы в семеноводстве. Хуго полагает, что тебе можно доверять, несмотря на подозрительный предыдущий этап жизни, — все-таки по происхождению крестьянин.

Первым импульсом Алекса было порвать бумажку, но, немного подумав, он изменил мнение.

— Да, возможно, это шанс…

Марта удивленно посмотрела на него.

— Неужели ты готов идти на службу к тем, кто превратил тебя в нищего?

Алекс пожал плечами.

— А что мне остается? Тогда мы хотя бы получим нормальные продовольственные карточки. Нынешние, сама знаешь, что они есть, что их нет.

Продовольственных карточек выпускали четыре вида, Алекс, как «бывший», вынужден был довольствоваться самой последней, четвертой, категорией, по которой обычно ничего, кроме спичек, не выдавали. До сих пор благодаря его запасам дела обстояли еще не так плохо — ну а когда они будут исчерпаны? Или если какой-то патруль найдет его тайник и конфискует еду? С адвокатом Коломенским именно так и случилось, он еще легко отделался, его не расстреляли, а лишь послали на «общественно-полезную работу», убирать снег — но разве работать в Наркомземе хуже, чем махать лопатой?

Так он Марте и сказал — жена выслушала его и положила голову на плечо Алекса.

— Если ты в состоянии это сделать, иди. До бесконечности так все равно продолжаться не может.

Он приходит каждую ночь, когда я, наворочавшись, наконец засыпаю, придет, встанет в изножье и ждет, когда я проснусь. На нем длинное черное пальто, на глаза надвинут капюшон, так что лица его я не вижу, а лишь слышу дыхание. Я протягиваю руку, ища Алекса, но в постели рядом никого. Тут он начинает тихо смеяться и вытаскивает булатный нож. «Кто ты?» — спрашиваю я сиплым голосом. «Свобода», — отвечает он, и поднимает нож. Я жду его удара, но вместо того он отворачивается и выходит из комнаты, держа нож наготове. Я вскакиваю, бегу в комнату ребят — он там, стоит у кровати Германа с занесенным над мальчиком ножом, я кидаюсь на него, хватаю за запястье, но он отталкивает меня, и в следующий миг я вижу его уже в изголовье Эрвина. «Чего ты от нас хочешь? — хриплю я. — Что мы тебе сделали?» — «Мне от вас ничего не надо. Просто вы позвали меня, я и пришел, — отвечает он. — Сбросил оковы, разнес стены тюрьмы, сорвал решетки с окон, и вот он я». И опять смеется.

Потом я просыпаюсь, в комнате холодно, а я в поту. В квартире тихо, все спят. Я прислушиваюсь к тому, как бьется сердце, как пульсируют сосуды в висках, как тяжело дышит Алекс. Мне страшно, хочется прижаться к нему, но нельзя, Алексу нужен отдых, завтра все начнется сначала — пешком на работу, весь день в Наркомземе, поздно вечером пешком же обратно. Он настаивает, чтобы мы перебрались в другую квартиру, но я не хочу, у меня дурное предчувствие, мне кажется, что, если мы однажды предадим свой дом, мы уже никогда сюда не вернемся. Скоро весна, тогда будет легче, возможно, Алекс вывезет нас на лето из города, хирург Костомаров недавно уехал, сказал, что попытается добраться до Киева, и попросил Алекса, чтобы он присматривал, насколько это возможно, за его квартирой и дачей. Дача — это не предательство. Костомаров звал с собой и нас — чтобы потом из Киева вместе бежать в Берлин, но мы не осмелились — у него двое детей, у нас пятеро. И вообще, для того чтобы появиться перед родственниками в качестве бездомных бродяг, просить милостыню — для этого ситуация должна быть совсем безнадежной. Сейчас это все же не так, на юге, говорят, создали армию из добровольцев, я думаю, так это и должно было случиться, иначе просто нельзя. Если все нормальные люди объединятся против большевиков, то, возможно, их уже к осени прогонят.

Но почему все так пошло? Мне часто вспоминается один эпизод, которому мы были свидетелями, когда Алекс как-то после театра повел меня для разнообразия ужинать к Тестову. Обычно мы ходили в «Альпийскую розу» или в «Билло», иногда и в «Савой», но на этот раз ему захотелось попробовать русскую кухню. У Тестова было много народу, почти все пьяны, столы тесно заставлены блюдами, когда Алекс заказал всего лишь одно холодное мясное ассорти на двоих и бутылку шампанского, на нас посмотрели как на ненормальных — как на ненормальных или как на нищих. Мне показалось, что один официант шепнул другому: «Не обращай внимания, это немцы». Просидели мы там недолго, и именно в тот момент, когда собирались уходить, из фойе послышался жуткий грохот. Мы были уже на ногах, я вздрогнула, но Алекс сказал, чтобы я не боялась, мы пошли в гардероб и в дверях чуть не столкнулись с посетителем, направлявшимся из фойе в зал. Вдребезги пьяный, с красными и словно бешеными глазами, он шатался, размахивал бумажником и как будто хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова. Выйдя в фойе, мы увидели, что большое зеркало разбито, а на ковре среди осколков лежит бутылка шампанского — она осталась целой. Официанты уже убирали, мы прошли в гардероб, Алекс спросил у швейцара, что случилось, и тот сказал: «Да ничего особенного, господа немного развлеклись». Рядом стоял один знакомый Алекса, пока я надевала шляпу, они поговорили немного, и, когда мы уже были на улице, Алекс пересказал мне услышанное от него — оказывается, это вовсе не было случайностью, посетитель, некий купец, именно так все и запланировал, он заявился в фойе с бутылкой шампанского, огляделся, швырнул бутылку с размаху прямо в зеркало и пробормотал: «Офц-нт…счт». И вернулся в зал.

Я думаю, из той дыры, которая образовалась, когда разбилось зеркало, и вошел человек в черном — и не только оттуда. Таких дыр, наверное, было неисчислимое множество. И в наш дом путь ему был открыт, через дверь, которую оставил неплотно притворенной Вертц. Это случилось еще летом, он приехал неожиданно, когда Алекса не было в Москве, принес гостинцев, сидел смущенно в гостиной, слушал, как София играет на рояле, выпил одну чашку кофе, другую, третью, и ушел. Создалось впечатление, что у него тяжело на сердце, что он хочет что-то сказать, извиниться за то, что случилось в марте, либо, наоборот, повторить признание, но не осмеливается, он же такой стеснительный. Только, уходя, он оставил дверь в квартиру слегка приоткрытой, словно для того, чтобы я позвала его обратно или чтобы юркнула за ним в подъезд, чего я, конечно, не сделала, — и вот через эту щель и вошел человек с булатным ножом.