Ухожу от тебя замуж

Он покачал головой:

– Соня, я тупо не готов.

Соня улыбнулась, хотя ей было совсем не весело. Пригубив кофе, она поднялась и сказала, что пора домой.

Думала, что Герман просто вызовет такси, но он проводил ее до самого подъезда. Весь путь прошел в молчании, и только прощаясь, Соня набралась духу и все-таки спросила:

– Мы больше не увидимся?

– От тебя зависит. – Герман взял ее за руку и крепко сжал. – Если ты хочешь чего-то больше, чем просто перепихнуться, то я тоже.

– Фу, Герман, сейчас так не говорят. – Соня засмеялась от радости. – Животный секс еще куда ни шло.

– Я влюбился в тебя и прямо сейчас сделал бы тебе предложение, только боюсь, ты подумаешь, что я псих и меняю жен с непринужденностью Генриха Восьмого, – сказал Герман мрачно, – но я хочу на тебе жениться, это да.

Соня хотела ответить, что никак не ждала такого поворота, но Герман остановил ее:

– Пока не говори ничего. Узнаем друг друга получше и вернемся к этому вопросу.

Через неделю Герман защитился и улетел к месту службы. Перед отъездом он сделал официальное предложение, сказал, что не торопит Соню с ответом, так что, если она сразу не скажет «нет», пусть думает, сколько хочет.

И Соня стала думать. Кончилась весна, прошло лето, и уже близился к концу первый месяц осени, а она все думала и никак не могла решиться. Герман – хороший человек и завидный жених, но ради брака с ним придется пожертвовать слишком многим. Во-первых, уехать от родителей, которые любят свою дочь и не хотят никуда отпускать. Разве можно так поступить с мамой и папой? С самого рождения Соня видела и знала, что родители живут ради нее, интересы ребенка у них всегда на первом месте, мама так даже ушла с работы, чтобы возить дочь в престижную языковую школу, а потом в музыкальную и на спорт, чтобы девочка всегда имела полноценное горячее питание и режим дня и не отвлекалась на разные бытовые мелочи. Дома всегда было чисто и уютно. Когда подружки рассказывали о том, как родители орут на них, наказывают и бойкотируют, Соне казалось, будто они прилетели в школу с какой-то другой планеты, так все это было не похоже на благодать, царившую в ее семье. Хорошо же она отблагодарит родителей за все заботы, если укатит жить с чужим мужиком на краю земли!

И с каким мужиком, господи! Старше себя почти на двадцать лет, с тремя браками и двумя взрослыми детьми в анамнезе. Да его паспорт больше похож на авантюрный роман, чем на человеческий документ! Она сама была в шоке от биографии своего поклонника, что уж говорить о родителях, которые растили хорошую девочку для хорошего мальчика, никак не для старого авантюриста. Соня могла бы поспорить с кем угодно и на что угодно, что они не одобрили бы Германа, пусть бы он даже согласился переехать к ним, а не собирался забрать молодую жену на другой конец страны. Папа, человек остроумный и любящий русскую классику, наверное, дал бы ему прозвище Бальтазар Балтазарович Жевакин, высмеял и отказал от дома, просто не поверив, что умненькая и рассудительная дочь способна увлечься подобным субъектом.

Так что Соня ничего не рассказывала родителям про Морозова.

Конечно, нежелание огорчать папу с мамой и покинуть родительский дом было главной причиной, из-за которой Соня не решалась выйти замуж, но терзали ее и другие опасения. Бросать работу тоже было как-то неудобно. Соня упрекала себя в самонадеянности, в бахвальстве и раздутой самооценке, но все же ей казалось, что без нее хирургическое отделение если не рухнет, то серьезно пошатнется. Кто возьмет на себя ответственность? Стрельников? Ему нельзя по закону, и, кажется, он озабочен только самим собой. Литвинов? Лариса Васильевна? Не захотят.

Соня вздыхала, пыталась убедить себя, что незаменимых нет, но мучилась страшным чувством вины от одного только, что думает уйти с этой работы.

Но даже если бы вдруг она решилась на разговор с родителями, и те благословили бы ее и отпустили (крайне маловероятно, но вдруг), и удалось бы избавиться от чувства ответственности за хирургическое отделение, оставалось еще одно существенное препятствие: Соня не была отличницей не только в сексе.

Еще в одной дисциплине она не была даже двоечницей, потому что никогда ее не изучала. Домашнее хозяйство оставалось для Сони тайной за семью печатями, а стоит ли выходить замуж, если не можешь сварить мужу элементарной каши?

Будучи домохозяйкой, мама все делала сама и считала, что у дочери и так колоссальные нагрузки, чтобы еще заставлять ее подметать или чистить картошку. Лучше пусть позанимается лишний час английским. Или порешает задачки повышенной сложности. Или поиграет на пианино. В конце концов, пусть побегает кросс, проветрит голову от учености, чем будет дышать кухонными парами. «Когда ты налегаешь на учебу, ты лучше помогаешь мне по хозяйству, – говорила мама. – Так мы сэкономим на репетиторах и на обучении, если ты хорошо сдашь экзамены и поступишь на бюджетное отделение. Папа у нас работает инженером, я – по дому, а ты – ученицей, и все у нас прекрасно налажено. Зачем мы будем делегировать друг другу свои полномочия?»

Это казалось логичным и, главное, работало. Соня получила свою золотую медаль, поступила в медицинский институт и думала, раз задача выполнена, надо начинать самой обслуживать хотя бы себя. Но мама снова призвала ее сосредоточиться на учебе. Свободная от всех забот, дочь сможет опередить всех остальных студентов и, значит, взять лучший старт для дальнейшей карьеры.

Соня никогда не признавалась сокурсникам, что ланч-бокс ей собирает мама, и халат гладит тоже мама, и чтобы сменка лежала в сумке, тоже контролирует она. Соня понимала, что это неправильно, в гостях притворялась, что очень даже хозяйственная, и делала слабые попытки переломить ситуацию, но безуспешно. «Успеешь еще похозяйничать», – говорила мама с грустной улыбкой, подразумевающей «когда я умру», и Соня быстро сворачивала тему, чтобы не расстраивать маму и не расстраиваться самой. А потом она пошла в хирургию и появился железный аргумент: «Тебе надо беречь руки!» Она теперь не могла даже посуду помыть без того, чтобы мама с этим лозунгом на устах не отпихнула ее от раковины.

И как прикажете выходить замуж такой неумехе? Она, конечно, не полный, как выражается Литвинов, «рукожоп» в домашних делах, знает, как мыть посуду, и может почистить овощи, не изрезав себе пальцы, но системный подход полностью отсутствует.

Она понятия не имеет, как можно за три часа сварить обед из трех блюд, прибрать квартиру, погладить и… И, наверное, есть что-то еще, что надо сделать приличной женщине по дому, о чем она даже не догадывается. Надо экономно расходовать деньги на хозяйство, вести бюджет, оплачивать коммуналку, а она этого никогда не касалась.

И главное, никогда не пробовала совмещать быт с работой. А вдруг не справится? Вдруг дополнительная нагрузка окажется ей не по силам? И что тогда станет делать Герман?

Соня вздохнула. Он рассказал, что первый раз женился рано, на первом курсе училища, и прожил двадцать лет в счастливом супружестве, вырастил двоих детей и жил бы и дальше, но жене надоела скитальческая жизнь, начались ссоры, за которыми последовал развод. Потом был скоропалительный брак по принципу «дома нет жены», который быстро распался без драм и страстей. Третий брак мало отличался от второго, но там жена ушла к более перспективному офицеру.

Герман не ругал своих жен, не винил их ни в чем, но Соня поняла, что он человек самодостаточный и вполне способен жить один. Он добрый, хороший, сильный и заботливый человек, но только до той поры, пока жена его устраивает. Беспомощную дуру рядом с собой он терпеть не будет, и что тогда? Признать, что она завалила экзамен на жену? Вернуться к родителям побитой собакой и всю жизнь пытаться наладить с ними прежнюю близость? Проситься на старую работу?

Соня обвела взглядом пустую ординаторскую и включила чайник. Бросить в кружку пакетик и залить его кипятком – вот вся домашняя работа, которую она способна выполнить без замечаний.

Вдруг пошел сильный дождь, струи воды под ветром полились в открытое окно, залили подоконник, жалюзи затрещали и выгнулись. Соня вскочила, прикрыла створку и огляделась. Вытереть лужу было нечем.

Ну и ладно! Она смотрела вниз, на почерневший от воды асфальт, на глубокую лужу, в которую молотили капли дождя и лопались пузырями, на прибитые пожухлые кроны, на ярко-рыжие кленовые листья, упавшие на землю, слушала быстрый стук дождевых струй по жестяной крыше, приглушенный оконным стеклом, и вдруг так захотелось оказаться рядом с Германом!

Она достала телефон:

– Мама, привет!

– Что случилось, доченька? – тут же отозвалась мама.

– Ничего, я скоро приду.

– Пережди дождь. Я пока сделаю салатик, ты какой хочешь? Греческий?

«Как-то это неправильно, что в двадцать восемь лет я слышу от мамы такие вопросы», – усмехнулась Соня, а вслух спросила:

– Мама, а если бы я встретила человека, живущего в другом городе, и захотела бы выйти за него замуж, ты бы что сказала?

– Что? – заволновалась мама. – Доченька? У тебя кто-то появился?

– Да нет, я чисто теоретически, – соврала Соня. – Просто вы всегда говорили, что хотели бы, чтобы, когда я вышла замуж, мы жили все вместе, а я подумала, а вдруг у меня будет иногородний жених.

– Господи, ну что ты говоришь! Ты такая тонкая, умная девочка, зачем тебе какой-то провинциал! Обязательно найдется хороший мальчик из интеллигентной семьи, которого мы с папой примем в дом.

– Ну а вдруг?

– Конечно, я не была бы в восторге, но ради твоего счастья приняла бы твоего избранника и прописала его к нам.

– Да нет, мама, – засмеялась Соня. – Если бы я уехала к мужу?

– Ты? Но зачем? Зачем куда-то ехать, когда есть прекрасная квартира в пригороде Петербурга? Бросить ее и уехать на периферию? Да твой муж тебя об этом даже не попросит.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Глазом моргнуть не успеешь, как он воцарится у нас и начнет покорять культурную столицу. Провинциалы, они такие. Нахрапистые. Надо быть с ними осторожной. Доченька, я не хочу тебе ни в чем препятствовать, но если вдруг у тебя намечается роман с иногородним, прошу тебя, подумай серьезно, что ему в тебе нравится – ты сама или, как в фильме, ваша жилплощадь?

– Да нет у меня никого, – постаралась успокоить маму Соня. – Просто я вдруг подумала, как бы вы отнеслись к моему отъезду в другой город?

– Сонечка, что ты такое говоришь? Мне даже подумать об этом страшно!

Еще раз заверив маму, что она никуда не собирается, а, наоборот, скоро придет домой, Соня разъединилась и снова стала думать о Германе, как он там один.

Сейчас у него глубокая ночь, наверное, спит, и звонить ему нехорошо. Но все же Соня не удержалась и написала сообщение «ВКонтакте»: «Герман» и добавила кота с сердечком. Что ж, проснется утром, увидит, вдруг обрадуется, что она думает о нем.

Через минуту телефон зазвонил.

– Соня, что случилось?

– Ничего, просто послала тебе сообщение. Извини, если разбудила.

– Я не спал, – заявил Герман, но по голосу было ясно, что он врет.

– Прости, – повторила Соня, – просто я соскучилась. Ну, спокойной ночи.

– Подожди. Соскучилась, так приезжай.

– Герман, а ты не думаешь сам приехать? Ты же теперь доктор наук, наверное, можешь найти здесь хорошее место.

– Любимая, я главный штурман соединения. На мне тут все завязано. Не могу говорить, что именно, но все. Как я брошу и уеду? Или ты хочешь ослабить оборону тихоокеанских рубежей нашей родины?

– Нет, – засмеялась Соня, – этого я, конечно, не хочу.

– Слушай, я не могу тебя заставлять, чтобы ты бросила свою работу, так приезжай хотя бы в отпуск. Распишемся, а потом как-нибудь оно образуется.

– Распишемся, – фыркнула она. – У тебя в паспорте хоть свободное место есть для штампа?

– Найдем! – засмеялся Герман. – Все сделаем, Соня, не переживай.

– А если я пока не решаюсь, сколько ты еще будешь меня ждать?

– Вечно, любимая!

– Н-да?

– Н-да! Будь спокойна.

Когда она закончила разговор, дождь внезапно прекратился, за деревьями даже показался небольшой ломтик чистого неба, и Соня быстро вывела велосипед и покатила домой, пока снова не зарядило. Грустное настроение испарилось без следа, она ехала быстро и, пользуясь тем, что на улице мало прохожих, направляла велик в самую середину луж и смотрела, как вода расступается, разлетается под передним колесом, будто под носом корабля.

Соня не была еще до конца уверена, что любит Германа так, как жена мужа, но одно знала точно – себя саму она любит только рядом с ним.

* * *

Александра немножко боялась снова встретиться с бывшей свекровью, зная, как та долго помнит обиды, но, наверное, Виктор все же поговорил с матерью.

В следующий раз, как им пришлось увидеться, Альбина Ростиславовна очень сердечно приветствовала бывшую невестку.

– Ты прости меня, Сашенька, что я была резка с тобой, – сказала она ласково.

Александра так изумилась, что даже не нашлась, что ответить. Подобная нежность была несвойственна свекрови даже в золотые времена их отношений.

– Да, я немножко перешла границы, но ты, милая, должна меня понять, – продолжала Альбина.

Александра примирительно улыбнулась и, заметив, что кофе в турке начинает подниматься и шипеть, отвернулась и быстро сняла ее с огня.

Достала из буфета кофейные чашечки тонкого костяного фарфора с бледным цветочным рисунком и, глядя, как их прозрачная белизна заполняется густой темной жидкостью, вдруг подумала, что это чашки Инги. Такое порой бывало с ней: когда Александра впервые вошла в этот дом, чувство неловкости, неуместности своего пребывания здесь сильно мучило ее. Неприятно было все, словно она, находясь в этих стенах, пользуясь Ингиными вещами, отнимает у нее то, что должно оставаться после смерти человека. Дом хранил память о безвременно ушедшей хозяйке, а Александра вторглась в него, как захватчица, и память эту уничтожала.

Потом она привыкла, смирилась с положением невольной захватчицы и стала хозяйничать без мучительного чувства вины, оправдываясь тем, что заботится об Ингиных детях, но порой брала какую-нибудь вещь, и воспоминание о погибшей женщине ударяло ее, словно током.

Подавая Альбине чашку, Александра заметила, что рука немного дрожит.

В кухне было прохладно, и свекровь обхватила чашку ладонями, чтобы погреться. На плечах у нее лежал оренбургский платок-паутинка, верный спутник жизни. Кажется, именно в него Альбина куталась, когда Александра впервые пришла представляться ей не как одноклассница, а как невеста сына. А вот тут, возле уголка, должна быть штопка – лет пятнадцать назад платок пострадал в схватке с соседским котом, Альбина страшно расстроилась, но Александра нашла клубок шерсти, похожей на пух, и аккуратно зашила прореху. Ага, вот она, не бросается в глаза, но если знаешь, где искать, то найдешь. Теперь уже точно не вспомнить, но, кажется, никто не поблагодарил ее за спасение любимого аксессуара. Правда, надо отдать справедливость свекрови, и кота сильно не ругали. Интересно, подумала Александра, что станет с платком потом? Наверное, Гриша утеплит им колясочку своего ребенка или, если попадется ему хозяйственная жена, она будет укутывать кастрюлю с тестом, чтобы быстрее поднялось. А потом платок изотрется, истлеет и пропадет, будто сам по себе, и иногда только вспомнят, какая это была теплая и нужная вещь, обязательно прибавив, что теперь таких уж не делают.

– Я, Саша, считаю тебя членом нашей семьи, – сказала свекровь торжественно, – и развод тут ничего не изменил. Именно поэтому я позволила себе немножко больше по отношению к тебе, чем к постороннему человеку. Только поэтому, Сашенька.

– Альбина Ростиславовна, я тоже к вам хорошо отношусь, понимаю, как вам тяжело, и не сержусь, и уж точно прощу вам намного больше, чем постороннему человеку, – улыбнулась Александра.

– Ах, Саша, милая, ты не знаешь, а я была на твоей стороне. Как я умоляла Витю сохранить ваш брак, если бы ты только знала, моя девочка!

Александра притянула к себе миску с намытыми овощами и начала чистить морковь, надеясь, что свекровь поймет этот не слишком тонкий намек.

– Конечно, поначалу шантаж твоего отца настроил меня против навязанной невестки, – свекровь сделала маленький глоточек кофе и покатала его во рту, смакуя, – но потом я поняла, что ты к этому непричастна, и с годами ты стала мне как дочь. Ваш с Виктором разрыв стал для меня сильнейшим ударом, Сашенька!

– Для меня, в принципе, тоже, – буркнула Александра, тонкими полосками снимая с моркови кожуру.

– Ты, наверное, не знаешь, но у меня даже был сердечный приступ, когда Витя объявил мне о разводе. Понимаешь, я росла в дружной семье, сама счастливо живу в браке и просто не думала, что такое уродливое явление может нас коснуться. Я всегда считала, что развод – это для низких и подлых людей, а не для нас. Просто надо прилагать усилия к тому, чтобы быть счастливым, а не думать, что это сделает для тебя кто-то другой.

– Вы правы, Альбина Ростиславовна, ваш сын определенно прилагал усилия к тому, чтобы быть счастливым, тут не поспоришь. Именно из-за этого я с ним и развелась.

– Саша, не надо ерничать. Я ведь хочу тебе только добра! Да, мой сын совершил огромную ошибку, что связался с этой женщиной…

– Вы находитесь в доме этой женщины, – перебила Александра, но свекровь нисколько не растерялась, а мягко и доверительно продолжала гнуть свое:

– Саша, она всегда оставалась для меня чужой, посторонней, и я так и не смогла воспринимать ее как члена нашей семьи, хоть она и родила Вите двоих детей. Как-то, знаешь, не могу уважать женщин, которые валяются с женатыми мужчинами. Кроме того, я не понимаю, зачем она увела его из семьи, когда сама думала только о карьере? Уверяю тебя, долго этот нелепый брак все равно не продержался бы и Виктор вернулся бы к тебе при любых обстоятельствах.

– Теперь не проверишь, – вздохнула Александра и почувствовала, как стало горько во рту. Несправедливо, что стоит тебе умереть, как те, кто клялся тебе в любви, тут же начинают делать вид, будто тебя никогда и не было. Будто ты не жила, не любила, не рожала детей, а просто была досадным эпизодом в жизни Виктора Стрельникова, его даже не ошибкой, а просто зигзагом, петлей, описав которую, он снова вернулся на ровную дорогу своей жизни. Возникла из тумана и ушла в него, растворившись бесследно…

Свекровь встала, закуталась поплотнее в свой платок, внезапно подошла к Александре, поцеловала в макушку и, понизив голос, сказала, что Виктор жаловался ей, как сожалеет о разводе и больше всего на свете хотел бы снова быть вместе со своей Сашулей.

Александра ничего не ответила, просто погладила морщинистую руку свекрови, которую та положила ей на плечо.

Как-то Александра заметила, что маленький Витя вырос из демисезонного комбинезона и купить новый лучше сейчас, чтобы не быть застигнутыми врасплох внезапным похолоданием.

Виктор повез их с детьми в торговый центр, где они неплохо провели время, выбрали костюмчик для Вити, заодно купили Грише кроссовки, а потом бывший муж отвел ее в отдел «Гермес» и сам выбрал очень красивый платок с необычным рисунком. «Я же помню, Сашуля, как ты любишь всякие такие штучки», – сказал он, улыбаясь, и Александра с удовольствием украсилась новым аксессуаром.

Они гуляли по торговому центру и отражались в зеркалах, которых тут было в избытке. Александра задерживала взгляд, смотрела, как они идут – будто дружная семья, плакатный вариант. Мудрый состоятельный отец несет покупки, немолодая, но красивая и ухоженная мать катит колясочку с красивым и радостным малышом, которого бог послал ей в последний момент, и старший ребенок, серьезный, как полагается человеку, вступающему в переходный возраст. Все дружные, любящие, прямо загляденье, а для покойной Инги место осталось лишь в сердце ее старшего сына…

Наверное, люди смотрят на них и завидуют, не зная, насколько фальшива эта картинка, и Александра вдруг почувствовала фальшь так же остро, как зубную боль. И новый платок, приятно ласкающий шею, показался не милым подарком, а жестокой насмешкой. Вдруг вспомнилось, что она читала в романах про деревенскую жизнь, как парни уламывали девушек на секс именно с помощью платочков.

Александра отстала на пару шагов, незаметно стянула свой «Гермес» и убрала в сумочку.