Ухожу от тебя замуж

Соня поднялась из-за стола и тяжело вздохнула. Дежурный хирург ушел в приемный покой, и, оттого что она осталась одна в ординаторской, чувство напрасно утекающего времени ощущалось особенно остро.

Подойдя к зеркалу, она пригладила волосы и вгляделась в свое отражение. Увы, Соня не только позиционировала себя отличницей, но в двадцать восемь лет еще и выглядела ею. Неудивительно, что многие больные не принимают ее всерьез. Наверное, когда к тебе подходит пухлая девочка, которой только бантиков в косах не хватает для полноты образа, поневоле запаникуешь и потребуешь консультации профессора.

Соня думала хоть постричься для солидности, но ее густые волосы составляли предмет маминой гордости, так что расстаться с ними было нельзя. Она пыталась убирать их в строгие прически, но в сочетании с румяными щеками, круглыми серыми глазами и носиком пуговкой всякие кички и улитки выглядели как рояль в избе. С распущенными волосами в хирургическом отделении находиться категорически запрещено, пришлось хранить верность школьной косе.

Она от природы была склонна к полноте, но любила заниматься спортом, летом – велосипед, зимой – лыжи, и стала настоящей фитоняшкой, крепкой и подтянутой.

В спортивной одежде Соня смотрелась очень неплохо, но маме нравилось, когда дочь одевается «женственно». Приходилось носить юбки и платья, красивые сами по себе, только вот превращающие ее в обычную толстушку.

Хирургическая роба тоже скрывала рельефные формы, так что заинтересованные мужские взгляды редко выпадали на Сонину долю. «Может, и к лучшему, – думала она, – все же служебные романы и даже легкие интрижки на рабочем месте к хорошему никогда не ведут.

Еще в школе Соня поняла, что не пользуется бешеным успехом у молодых людей – и никогда не будет, и довольно легко смирилась с этим обстоятельством. Сексуальная востребованность казалась ей всего лишь формой самоутверждения, а она и так живет не зря. Она умная, деятельная, заслужила уважение руководства, к чему ж расстраиваться, что всякие придурки не исходят слюной, глядя на нее? Это удел недалеких и убогих людей – хвастаться своими любовными победами и внешней привлекательностью.

Несмотря на пережитое любовное разочарование с однокурсником и полную тишину на личном фронте после него, Соня верила, что существуют мужчины, которым важна душа женщины, и когда-нибудь она обязательно встретит свою «половинку».

По вечерам они с родителями мечтали о том, как это будет, как Соня приведет в дом своего избранника и как прекрасно они все вместе заживут. Мама обещала, что дочери даже в декрет не придется идти, пусть только родит внука, а она уж примет на себя все заботы.

Соня улыбалась, представляя себе эту идиллию, у которой был только один недостаток – она никак не хотела воплощаться в реальность.

После того как Соня поступила на работу, круг ее общения замкнулся, в больнице не было такой текучки из клинических ординаторов, аспирантов и просто слушателей, как на кафедре, и встретить любовь всей своей жизни стало просто негде.

Работали в больнице молодые и неженатые мужчины, симпатичные и хорошие врачи, но никто из них не заинтересовался Соней, и, хуже того, сам не затронул ее сердца. Приятные ребята, но обычные, родители бы не обрадовались, приведи она кого-то из них в дом.

Большинство ее ровесниц вышли замуж так давно, что некоторые успели даже развестись, и почти все обзавелись детьми. Соня не завидовала им, но когда узнавала, что однокурсница ждет второго ребенка, то становилось немного неуютно.

Все рожают, а она даже ни разу не занималась сексом – куда это годится? Во всем отличница, а в этой области самая отстающая! Но любовь это такая дисциплина, где не сдашь зачет в одиночку…

В этом году зима долго не хотела отступать, весь март простояли морозы и в середине апреля лежал еще полноценный снег. Солнце село, оставив после себя лиловый свет заката, и в легком ветре чувствовалось теплое обещание скорой весны. В таких сумерках трудно усидеть дома, и Соня решила пройтись на лыжах.

Она бежала по глубокой накатанной лыжне вдоль парка, иногда ловила свое отражение в зеркальных стеклах торгового центра, расположенного на другой стороне улицы, радовалась, что движется так ловко и выглядит весьма миленько в спортивном костюме, и ускоряла темп выше обычного. Засмотревшись на себя, она не сразу заметила мужчину в морской форме, быстро идущего навстречу, и встретилась с ним глазами, только когда он подошел совсем близко.

– О, госпожа метелица! – воскликнул мужчина.

Соня смущенно отвела взгляд и покатила дальше, но боковым зрением поймала какое-то движение и обернулась. Человек растянулся на обледеневшем тротуаре. Она бросилась вылезать из лыжни, чтобы помочь ему, но он энергично замахал ей рукой:

– Все нормально, нормально! Езжайте дальше, просто я загляделся на вас и упал.

Он быстро поднялся, улыбнулся Соне и зашагал по своим делам.

Соня тоже двинулась в путь, немножко потешила свое женское тщеславие мыслями о том, что ее красота в буквальном смысле сбила человека с ног, а к вечеру выкинула этот эпизод из головы.

Следующий день была пятница и Сонино дежурство. Она давно заметила странную и необъяснимую закономерность: пока на дворе белый и рабочий день, функционируют все диагностические кабинеты и наиболее компетентные специалисты находятся на службе, граждане упорно сидят по домам в твердом убеждении, что «пройдет само». Но стоит только пробить восьми вечера, всем докторам разойтись, заперев на ключ аппараты УЗИ, КТ и прочие, так что уровень диагностики приемного отделения откатывается минимум на век назад, то как по волшебству всех болящих осеняет мысль, что само не пройдет и надо наконец идти в больницу. Эта пятница не стала исключением, Соня до утра возилась с трехсуточным аппендицитом, пятидневной кишечной непроходимостью и двухнедельным черт знает чем, о котором могла сказать пока только одно: в экстренной операции не нуждается, можно положить под флагом панкреатита и спокойно обследовать.

Она с нетерпением ждала утра, радуясь, что наступает суббота, значит, не нужно после бессонной ночи высиживать еще целый рабочий день, а можно сразу пойти домой и лечь спать.

Без одной минуты восемь раздался звонок из приемника и одновременно открылась дверь, и в ординаторскую вошел сменщик – хирург из поликлиники. Но Соня уже сняла трубку…

Вообще, если человек не любит экстрим, ему не стоит обращаться за медицинской помощью во время пересменки. Затея эта обречена на провал: в будние дни врачи на пятиминутке, которая может продолжаться час, а в выходные тоже ничего хорошего. Врач в любом случае будет злой – или потому, что не успел уйти вовремя и сейчас тратит на пациента личное время, или потому, что не успел прийти, выпить кофе и смириться с неизбежностью, как уже пора спасать людей.

Соня имела полное право передать сменщику, что его ждут в приемном, и отправиться домой, но знала, что он будет очень недоволен, поэтому пошла сама.

Она сразу узнала позавчерашнего знакомца, хоть в этот раз он был в джинсах и свитере, а не в шинели. Он тоже ее узнал, вскочил, воскликнул: «Вы?» – и сразу схватился за бок, что позволило Соне тут же диагностировать у него перелом ребра.

Она осмотрела пациента и на всякий случай сделала ему УЗИ, чтобы исключить повреждения внутренних органов.

Из любопытства заглянула в компьютер к медсестре, куда та внесла данные пациента, и выяснила, что зовут его Герман Морозов и что он капитан первого ранга. Надо же, подумала Соня, большой чин, а ведет себя скромно и просто.

Получив рекомендации, Герман ушел, и Соня о нем как бы забыла, но весь день пребывала в отличном настроении, а когда задумывалась, почему это у нее на душе так хорошо, то понимала – из-за утренней встречи. Ей приятно было думать, что Герман теперь знает, что она не только лыжница, но и компетентный врач, и что назначенное ею лечение быстро ему поможет.

В понедельник он пришел снова, уже с цветами, и пригласил Соню на свидание.

Наверное, соглашаться не стоило, все же Морозову стукнуло уже сорок пять лет и он признался, что до встречи с Соней трижды был женат. Трижды! Один развод еще можно отнести на неопытность, второй на невезение, но третий… Это уж закономерность, свидетельствующая, что человек совсем не может поддерживать длительные отношения, короче говоря, психопат.

Кроме того, Герман служил на Дальнем Востоке, а сюда приехал защищать докторскую диссертацию по какой-то суперсекретной теме в суперсекретном военном институте и долго задерживаться не собирался. Он даже внешне не соответствовал Сониному идеалу: среднего роста, коренастый, с «рязанской», как сказала бы мама, физиономией. Соне всегда нравился Эштон Катчер, а тут скорее Эд Харрис, причем не в молодости. Глаза у Германа, впрочем, были хороши, серые, лучистые, но иногда Соне во взгляде своего поклонника чудилось что-то ледяное и страшное.

Словом, все доводы были за то, чтобы отказать Герману, но Соня будто палкой погнала себя на свидание. Она колебалась до последнего, уже одевшись и накрасившись, села на диван и обещала себе, что никуда не пойдет, но какая-то темная сила будто подбросила ее, запихнула в пуховик и сапожки и погнала к ресторану «Токио-Сити», возле которого уже томился трижды разведенный пожилой кавалер с безвкусной цветочной композицией в руках.

Соня решила, что это будет первый и последний раз, но вдруг с некоторым даже ужасом поняла, что ни с кем и никогда не чувствовала себя так свободно, как с Германом. Обычно, общаясь с людьми, Соня все время была начеку, постоянно регистрировала и анализировала реакции собеседника, чтобы он чувствовал себя комфортно и составил о ней хорошее впечатление. Казалось очень важным не сказать ничего лишнего или обидного, а если вдруг по неведению брякнуть не то, сразу уловить, что это «не то», и мгновенно исправиться.

Но Герману она нравилась просто так, независимо от мировоззрения и художественного вкуса, а Соне, наоборот, хотелось, чтобы он разочаровался и больше не звал ее на свидания, вот она и позволила себе роскошь быть самой собой.

Морозов оказался «олдскульный» кавалер, никаких вольностей, кроме поцелуя ручки, себе не позволил и, прощаясь, сказал, что всю неделю будет очень занят предстоящей защитой и позвонит ей в пятницу, в девятнадцать часов. Почему-то эти «девятнадцать часов» растопили Сонино сердце, а когда звонок раздался точно в обозначенное время, она сказала про себя «Ого!». И даже «Ого-го!». У нее самой не было опыта любовных отношений, но бойфренды подруг не радовали своих дам пунктуальностью. Все заставляли ждать, страдать, строить предположения, а в самых острых случаях заниматься дедукцией, отслеживая активность в соцсетях. «Напишет – не напишет? А если не напишет, то почему? Может, самой написать?» – эти мучительные размышления представлялись обязательными, а тут вдруг раз, и не надо. Сказал – в девятнадцать, значит – в девятнадцать. Не дал ни одной секунды для сомнений.

Она напомнила себе про сорок пять лет и трех жен, но все-таки согласилась пойти на второе свидание. В этот раз Герман взял билеты в Мариинский театр.

Соня последний раз была там в детстве и запомнила ощущение сказки, волшебства, предвкушения чуда. Теперь она выросла и в чудеса не верит, но так захотелось, чтобы вечер в театре все же стал особенным…

Она знала, что люди ходят в театр смотреть спектакль, а не показывать себя, и слишком наряжаться – дурной тон. Вооруженная этой максимой, Соня открыла шкаф, пересмотрела свои выходные наряды, почти забытые за ненадобностью, и тяжело вздохнула. Кажется, ее вид ничем не будет принципиально отличаться от того, как она посещала театр первоклассницей, только колготочки в этот раз будут не белые и без банта она, наверное, обойдется. А так – один в один.

«Нет, шаблон надо разорвать», – решила она и с самого утра поехала в город, договорившись встретиться с Германом прямо у театра.

Соня не слишком следила за модой, плохо ориентировалась в последних тенденциях и особенностях разных торговых домов, поэтому опасалась, что, даже потратив все деньги, не сможет создать достойный «лук», но ей повезло. В первом же бутике она попала на доброжелательную продавщицу, которая за несколько минут подобрала ей платье, лучше которого и пожелать было нельзя. Соня надела его, немного побаиваясь непривычной легкости шелка, и вдруг оказалось, что у нее тонкая талия, практически бразильская попа, а когда продавщица подала ей туфли на каблуке, выяснилось, что лодыжки совсем не такие толстые, как Соня думала всю жизнь.

Платье сильно открывало плечи и грудь, поэтому, покрутившись в примерочной, Соня решила, что, может, и купит его, но в театр ни за что не осмелится надеть, а продавщица, видимо, уловив эти сомнения, стремительно подобрала бюстгальтер без лямок и палантин и, оформив покупку, направила Соню в соседний отдел за туфлями и клатчем.

Будучи хирургом, Соня ходила в удобной и практичной обуви, не имела привычки к высоким каблукам и боялась, что не сможет долго продержаться в новых туфлях, но красота, которую неожиданно оказалось так легко обрести, стала безусловным приоритетом. Ради нее стоило терпеть дикую боль в ногах и неминуемые мозоли.

С покупками Соня отправилась к тете Ире, которая все время устраивала семейные дела и поэтому постоянно была перед родственниками в чем-то виновата, но с Соней они были друзьями.

Когда племянница, приняв душ, облачилась в новые тряпочки, тетя Ира завопила от восхищения и сделала ей великолепную прическу и такой макияж, что Соня невольно подумала, зачем тетя зря теряет время на своей госслужбе.

Странное чувство овладело Соней в театре. Прикосновение легкого шелка к телу, чувство неустойчивого равновесия, когда она шла по фойе рядом с Германом, пьянили ее, Соня словно впервые попробовала свою молодость и красоту на вкус. И Герман тут был вовсе ни при чем, просто импозантный спутник красивой женщины, она даже не посмотрела, какое впечатление произвела на него в новом образе.

Но когда они вошли в зал, Морозов слегка приобнял свою даму, положил руку ей на талию, как бы ограждая от врагов, и Соня вдруг затрепетала от этого невинного прикосновения. «Иногда чувство полной безопасности бывает острее, чем чувство опасности», – подумала она и сразу испугалась, что краснеет, но, к счастью, в зале начал гаснуть свет.

В следующий раз Герман пригласил ее к себе. На время защиты ему выделили квартиру в доме Министерства обороны, где останавливались командированные и жили сотрудники института. Как бы гостиница, но без портье и прочего, так что Соня не боялась попасть в неловкую ситуацию.

Фраза «посмотришь, как я живу» была, конечно, очень старомодной, но даже сквозь нафталиновые пары Соня уловила истинный ее смысл.

Что ж, она согласилась посмотреть, как живет Герман, потому что после театра поняла, как ее влечет к нему. Влечет совершенно иррационально, неправильно, но сопротивляться тоже невозможно. Странно, она вроде бы получила медицинское образование, знает, как устроено человеческое тело, знает, что секс может быть приятным занятием, но и только, а тут вдруг при одной только мысли о Германе, о воспоминании, как его ладонь коснулась ее тела сквозь тонкий шелк, сердце будто замирает на секунду, будто жмурится, как от солнца…

Герман встретил ее на улице, с цветами, и, открыв перед своей дамой дверь подъезда, спросил, точно ли она хочет зайти. Соня решительно кивнула и поднялась по лестнице.

У Германа оказалось очень чисто и довольно мило, но казенная обстановка сразу бросалась в глаза. Странно, вроде бы и отделка не самая дешевая, и цвета подобраны со вкусом, и мебель примерно такая же, как у всех, но почему-то сразу видно, что это не дом, а временное пристанище.

Соня прошлась по комнате, размышляя, в чем тут секрет. Почему в служебных квартирах и гостиницах никогда не бывает уютно, а может быть, это просто она слишком волнуется от того, что скоро произойдет…

Герман тем временем прошел в кухню и, судя по звону посуды, принялся там активно что-то делать.

Соня остановилась на пороге, наблюдая, как он, очень симпатичный в брюках от костюма и белоснежной рубашке с закатанными рукавами, стремительно режет лук, двигая ножом, как профессиональный повар. На плите уже нагревалась сковородка.

Улыбнувшись, она подтянула к себе табурет и села так, чтобы не забрызгать новое платье. Наверное, следовало одеться скромнее, в джинсы и блузочку, и уж тем более не стоило брать с собой туфли на шпильках и портить в них паркет Министерства обороны, но что делать, если она так нравилась себе в новом образе!

Соня тряхнула головой, наслаждаясь непривычным ощущением распущенных волос, закинула ногу на ногу, покачала ступней и подумала, будь сейчас на месте Германа любой другой человек, она вела бы себя совершенно иначе. Собрала волосы в пучок и суетилась бы вокруг плиты, демонстрируя, какая она якобы хозяйственная и трудолюбивая.

Но Герман пригласил ее не ради помощи по кухне. Он хочет от нее другого, и она это другое ему даст. Какие еще нужны бонусы?

Герман повязал вокруг пояса вафельное полотенце, в уголке которого виднелся инвентарный номер, выведенный черной тушью, и бросил лук на сковородку. Масло зашипело, и по кухне поплыл приятный аромат.

– Здесь накрыть или лучше в комнате? – спросил Герман, тыльной стороной ладони утерев выступившие от лука слезы.

– Здесь, – ответила Соня. – В комнату пойдем потом.

– Ладно.

В светлых глазах вдруг промелькнуло что-то жесткое, звериное, и Соне стало не по себе. Она смотрела, как ловко Герман встряхивает сковороду, как достает из холодильника небольшую кастрюльку и ставит на огонь, как распадаются под его ножом красные помидоры, и думала, что в сексе он, наверное, такой же умелый и расторопный, как на кухне.

Герман сказал, что готовит для нее свою фирменную картошку, и Соня кисло улыбнулась в ответ.

Молодец, хорошо он все делает, но слишком уж привычно. Сразу становится ясно, что ритуал обольщения картофелем проводился много-много раз и теперь доведен до автоматизма. Интересно, сколько дурочек побывало на ее месте? О трех известно официально, а на самом деле…

Соня вздохнула. Идея переспать с малознакомым мужиком только потому, что она испытывает к нему необъяснимое физическое влечение, внезапно перестала казаться мудрой, но что делать? Поужинать, притвориться дурой и уйти? Тогда Герман обидится и обзовет ее нафталиновым термином «динамо», или как там обозначали неуступчивых и лживых девушек в далекую пору его молодости. Уйти прямо сейчас? Но Герман ничем ее не обидел…

Вот странность, чем меньше ей нравится Морозов, тем больше она волнуется, какое мнение сложится о ней у него. Маразм, если вдуматься. Надо просто подняться, извиниться и уйти.

Но только Соня набралась духу встать с табурета, как Герман снял сковородку с огня и разложил еду по тарелкам. Кажется, восхваляя свою стряпню, он не соврал, ломтики картошки с золотистой корочкой выглядели очень красиво, но Сонины мысли сейчас были далеки от гастрономии. «Лучше бы мы сначала сделали все, а потом поужинали уже», – думала она мрачно, гоняя по тарелке картошку с мясом, чтобы со стороны казалось, будто она ест.

– Что с тобой, Соня? – Герман отложил вилку и внимательно посмотрел ей в глаза.

Она покачала головой, мол, ничего.

– Не волнуйся.

– Я и не волнуюсь.

– Я вижу, – проговорил Герман. – Слушай, я бы сказал тебе «не бойся», если бы не знал, что после таких слов надо как раз начинать бояться, даже если до сих пор ты этого не делал. Поэтому ты меня, конечно, бойся, но если не хочешь, ничего не будет.

– Что ж не будет? – усмехнулась Соня. – Картошку только зря переводил.

– Ну вот именно! – хохотнул невесело Герман. – Ты волнуешься и не ешь, а мне обидно. Может, я тебя хотел поразить своими кулинарными талантами.

– Поразил.

– Тогда пойдем?

– Пойдем.

Они перешли в комнату и сели на краешек кровати. Соня машинально расправила покрывало и подумала, что и тут у всего найдется инвентарный номер, но Герман стал целовать ее и провел рукою по бедру, и мысли все куда-то улетучились.

Соне было приятно чувствовать губами обветренную кожу его лица и совсем не страшно лежать в его объятиях. Наоборот. Никогда раньше она не была уверена, что ничего плохого не может с ней произойти, и вдруг, вместе с теплотой, разлившейся по телу от прикосновения рук Германа, внезапно пришло совершенно ясное сознание, что ничего плохого в принципе не бывает, а просто у жизни разный вкус, и какой бы он ни был, сладкий ли, горький, но он всегда прекрасен. А вкус смерти ей никогда не придется узнать. Мысль была так очевидна, что Соня даже не пыталась облечь ее в слова. Просто обняла Германа покрепче.

«Здравствуйте, меня зовут Соня, и я сексоголик, – усмехнулась она про себя. – Вдруг мне так понравится, что я попаду от Германа в зависимость? Кажется, сейчас не его надо бояться, а себя самой».

Герман снял с нее платье, и Соня потянулась к выключателю бра.

– Зачем? – хрипло сказал Герман. – Ты такая красивая…

– Мне будет неловко. И вообще, – Соня замялась, но все же собралась с духом, – будь, пожалуйста, осторожен. Я до тебя ни с кем не была.

– Что?

Морозов отпрянул.

– Да ничего, – пожала печами Соня, стараясь, чтобы это звучало не пафосно, а как можно более буднично. – Просто говорю.

Не глядя на Соню, Герман подал ей платье и вышел. Когда Соня, одевшись и заплетя волосы в привычную косу, вышла на кухню, Герман уже убрал со стола, а в углу уютно шумел чайник.

– Садись, сейчас кофейку попьем. – Герман достал изящные чашечки, и Соня вдруг подумала, что все у них происходит в каком-то зеркальном варианте. Это она должна кормить Германа и отказывать ему, а не наоборот.

– Герман, все нормально. Я взрослый человек, и мне давно пора было этим заняться. Чего ты вдруг?

Он улыбнулся:

– Первый раз должен быть особенным. Не с таким облезлым старым псом, как я.

– Ой! – фыркнула Соня. – Не заставляй убеждать себя, что ты не облезлый и не старый. Сам это знаешь.

– Спасибо, но когда-нибудь ты встретишь прекрасного молодого человека, влюбишься в него и порадуешься, что не уступила мне.

– Герман, «кто-нибудь когда-нибудь» обычно означает «никто и никогда».