Ухожу от тебя замуж

В приемный покой обратилась пожилая женщина с болями в животе. Соня диагностировала острую кишечную непроходимость, вероятнее всего спаечную, и предложила старушке операцию. Та согласилась, Соня назначила кардиограмму, осмотр терапевта и небольшую инфузию в качестве предоперационной подготовки, и все шло замечательно, пока не появились родственники. Есть такая категория близких и родных, которые главным проявлением любви к заболевшему члену семьи считают хамство врачу и ниспровергание всех его рекомендаций.

В общем, не в меру ретивые родственники старушки с порога обвинили Соню в некомпетентности, а свою бабушку в беспечности и глупости: как она могла довериться такому молодому и явно тупому доктору, как Соня?

Бабка, единственный адекватный человек в семье, пыталась их остановить, но дурная волна уже поднялась, начались звонки всяким высокопоставленным знакомым, штурм кабинета начмеда и прочие штучки, которые никогда не способствовали скорейшему выздоровлению пациента.

Очень быстро родственники выяснили, что в больнице работает настоящий профессор, и то, что Соня не запросила его консультации, прежде чем принять решение об операции, показалось им не просто самонадеянным, а преступным.

Чем-чем, а самонадеянностью Соня никогда не страдала, но случай старушки казался ей очевидным, и она подумать не могла, что у Стрельникова будет другое мнение. Поэтому она вызвала его даже с некоторым злорадством, предвкушая, как он подтвердит ее диагноз и выбранную тактику и родственники поймут, как были не правы. Может быть, им даже станет стыдно, хотя это и маловероятно.

Каково же было ее изумление, когда Виктор Викторович сказал, что не видит необходимости в операции! Соня пыталась возражать, показывала снимок брюшной полости с «уровнями», говорила, что боли сохраняются, несмотря на инфузию спазмолитиков (в процессе скандала она все же успела госпитализировать бабку и назначить ей капельницу), а отсутствие рвоты и относительно мягкий живот можно отнести на счет преклонного возраста пациентки.

Стрельников, ослепительно улыбаясь родственникам и пациентке, провозгласил известные максимы, что живот это не ящик стола, куда можно залезать при каждом удобном случае, и лучшая операция та, которая не сделана. Спаечная непроходимость обычно разрешается без операции, так что достаточно дать барий и наблюдать.

Вся история разворачивалась в конце рабочего дня, и, дав такие наставления, Виктор Викторович отбыл домой, а Соня осталась еще на два часа, все равно надо было писать истории. В шесть вечера она сунулась в палату, но родственники буквально не пустили ее к бабке, и, чтобы не накалять обстановку, она передала пациентку под наблюдение дежурного врача и ушла.

Дежурил доктор из поликлиники, который не хотел быть святее папы римского. Раз профессор сказал, что оперировать не надо, то и не надо, тем более что лень. Следующий день была суббота, в восемь утра заступила Лариса Васильевна, увидела страдающую пациентку и снимок, на котором барий никуда не продвинулся, и, пользуясь тем, что родственники еще не пришли, потащила бабку в операционную, проклиная Виктора Викторовича и дежурного врача за то, что доставили ей лишнюю работу.

После операции старушка поправилась довольно быстро, но родственники остались недовольны и стали бомбардировать все инстанции жалобами. То ли они не сообразили, что своей непомерной активностью почти на сутки отсрочили жизненно необходимую для бабки операцию и если бы не Лариса Васильевна, все могло бы кончиться гораздо хуже, то ли просто любили склочничать, то ли Соня им очень не понравилась и они захотели ей отомстить… Трудно сказать, что двигало этими людьми. Удивительным образом весь их гнев обрушился на Соню, о том, что именно Виктор Викторович решил отложить операцию, они словно забыли. Из текста их жалобы следовало, что Соня не распознала острой хирургической патологии и бросила пациентку помирать. К сожалению, из истории болезни можно было понять примерно то же самое. Стрельников не оставил своей записи, а что больная госпитализируется под наблюдение, а не в операционную, было выведено Сониной рукой, и стояла только ее подпись.

Виктор Викторович словно и не участвовал во всей истории, Соня отдувалась одна, приняла разнос сначала у начмеда, потом у главврача и не сдала профессора, хотя очень надеялась, что в конце концов он вмешается и защитит ее. Увы, этого не произошло. Стрельников ходил как ни в чем не бывало, улыбался ей, называл «дружочек мой», превозносил ее таланты, но не признался начмеду.

А Соня ненавидела предательство во всех его видах и готова была скорее терпеть выволочки от начальства, чем донести на своего подчиненного, даже если он сам ее подставил.

Все будто забыли о роли Виктора Викторовича в лечении бабки, в том числе и сам Виктор Викторович.

Несколько дней Соня набиралась духу, чтобы поговорить со Стрельниковым, а потом у него трагически погибла жена. Теперь надо сочувствовать ему, оберегать, а не муссировать старые склоки.

Лучшее, что можно сделать в данных обстоятельствах, – это принять, что Виктор Викторович искушен в административных играх в тысячу раз лучше ее самой, и раз не вмешался в процесс, значит, так надо. А горе от потери жены неизмеримо больше, чем Сонины мелкие обидки, поэтому нужно думать только о том, чтобы профессору Стрельникову было легче вернуться к работе.

* * *

Яблоня и рябина росли как одно дерево, зеленые невызревшие плоды терялись среди алых гроздьев, и перистые листья мешались с круглыми листочками, создавая причудливую крону.

Несмотря на то что наступил сентябрь, листва оставалась зеленой, но все же Александра заметила обломанную ветку с почерневшими мертвыми листьями. На клумбе возле желто-белого домика железнодорожной кассы еще вчера ярко цвел люпин, но теперь его лиловые и розовые соцветия облетели, сменившись седыми бархатистыми стручками, и листья пожухли. Лето прошло.

Александра подошла к газетному киоску, быстро взглянула, не появилась ли в продаже ее новая книга, и покатила коляску с Витей дальше, вдоль ручья. Черная вода, уже усеянная опавшими листьями, текла в нем удивительно быстро, образуя веселые водоворотики вокруг замшелых камней. По кромке воды деловито паслись утки, увидев их, Витя в коляске оживился, а Тузик дернулся с поводка, так что Гриша еле его удержал.

Они взяли щенка в приюте, как и договаривались. Гриша выбрал маленького и грустного пса, о породе которого было деликатно сказано «метис». Черный гладкошерстный щенок мог быть плодом связи кого угодно с кем угодно, и так же невозможно было предугадать, что из него вырастет.

В приюте были щенки и красивее, и породистее, и веселее, но Гриша сразу прикипел к Тузику и как взял на руки, так уж не выпускал до самого дома.

Приобретение собаки слегка осложнило положение Александры. Виктор не стал ругать ее, но заметил, что можно было бы обойтись и без сумасбродств, но если уж ребенку так необходима собака, то ладно уж, он согласен, чтобы Тузик жил во дворе в будке. Довольно долго пришлось убеждать его, что это невозможно, и Виктор скрепя сердце согласился на то, чтобы Гриша держал щенка в своей комнате, но не пускал бегать по дому. «Раз сам завел собаку, значит, сам и должен о ней заботиться», – заключил Виктор наставительно, и Александра кивнула, мол, и на том спасибо.

Свекровь отреагировала несколько острее, даже приехала в неурочный час, чтобы поговорить с Александрой об ее самоуправстве.

– Зачем ты потакаешь детским капризам? – спросила Альбина Ростиславовна сурово. – Если ты думаешь, что Грише полезно о ком-то заботиться, чтобы легче пережить смерть матери, так у него для этого есть младший брат. Вот он действительно нуждается в заботе, а взваливать на нас новые проблемы в такое трудное время совершенно излишне.

– Но мальчик страдает… – попыталась объяснить Александра.

– Но не нужно приучать его спекулировать на своих страданиях! – отрезала свекровь. – Тяжело сейчас всем, а не только ему, и ты портишь ребенка, внедряя в его душу представление, что все должны танцевать вокруг него и удовлетворять малейшие прихоти, раз у него такое горе. Нет, горе у всех, и он должен нести его вместе со всей семьей и преодолевать вместе со всеми, а не выпрашивать себе поблажки, потому что он, видите ли, еще маленький!

Александра нахмурилась, чувствуя привычное бессилие перед демагогией свекрови. Она могла бы возразить, что «вся семья» двенадцать лет знать не хотела Гришу, отец не только не был ему другом и помощником, но даже алименты толком не платил. Что Гриша способен ухаживать за собакой, но все же слишком мал, чтобы его можно было использовать в качестве няньки для брата.

Да, можно было бы привести эти аргументы, но что в них толку, если ни отец, ни бабушка не видят, как преобразился Гриша с появлением Тузика!

– Наверное, я ошиблась, что взяла собаку, не посоветовавшись с вами, – сказала Александра кротко, – но теперь уже нельзя ее забрать, чтобы не нанести ребенку тяжелой травмы. Давайте потерпим, ладно?

Альбина Ростиславовна поджала губы, но в конце концов даровала недостойной невестке свое прощение с условием, что впредь та не будет ничего делать без разрешения членов семьи.

Александра в принципе и не собиралась вмешиваться, но началась учебная пора, и Гриша сказал, что папа перевел его в другую школу. Александра обомлела: ей и как женщине, и как бывшему учителю, и просто как здравомыслящему человеку идея разлучить ребенка с привычным окружением и поместить в незнакомый детский коллектив показалась абсурдной до жестокости. В прежнем классе у Гриши есть друзья, которые помогли бы переживать горе, и учителя, зная ребенка, относились бы к нему снисходительнее. А теперь… Даже в нормальном состоянии новичку трудно наладить отношения в новом коллективе, а уж когда ребенок убит горем, это практически невозможно. Дети жестоки и беспощадны, не станут разбираться, отчего да почему новенький ведет себя странно, просто затравят, и все.

Но Александра ничего не могла сделать: раньше Гриша учился в школе в центре Петербурга, рядом с местом работы матери. Инга отвозила его утром, забирала только вечером, и ребенок коротал день или на продленке, или в спортивной секции. Теперь Виктор работал в пригороде, и делать каждый день по два раза огромный крюк, лишь бы только Гриша учился в родной школе, казалось ему глупостью. Зачем, когда буквально в двух остановках от дома есть прекрасная гимназия? Александра навела справки у бывших коллег – что ж, гимназия действительно прекрасная. Бывшие коллеги даже устроили ей встречу с директором, грузной теткой с завораживающе сложной прической, Александра объяснила ситуацию и попросила, чтобы педагоги первое время проявляли чуткость к Грише Стрельникову. Старинное здание гимназии, приветливые учителя и демократичная манера директрисы произвели на Александру самое хорошее впечатление, так что на обратном пути она решила, что Виктор прав. Новое окружение подействует на Гришу благоприятно, заставит отвлечься от тоски по матери. Но как быть со спортивной секцией? Мальчик любил заниматься, делал серьезные успехи, и самые близкие друзья у него были там, а не в классе, и тренер внимательно относился к Грише, занимался с ним. Даже если Александра и найдет спортивную школу такого же уровня рядом с домом, ребенку будет очень сложно занять в ней такое же положение. Пока еще новый тренер разглядит Гришин потенциал, пока начнет с ним работать, тем более что у него наверняка есть свои любимчики…

В общем, когда у тебя водятся кое-какие денежки, приемлемое решение находится быстро. У ее подруги Лиды была тетка, энергичная пенсионерка, любившая подзаработать лишнюю копеечку, и Александра легко договорилась, что она будет возить Гришу на тренировки. Этот расход она могла себе позволить. Александра относилась к Лидиной родственнице с большой симпатией и не боялась отпускать с ней ребенка. Оставалось только следить, чтобы Гриша не забросил уроки, но, с другой стороны, он привык проводить много времени в дороге.

Гриша с Виктором ушли в школу и на работу, Витя еще спал, и Александра сварила кофе себе и свекрови, которая сегодня ночевала у сына и еще не ушла домой.

– Я договорилась с одной надежной женщиной, моей старинной приятельницей, чтобы возила Гришу на спорт, – сказала она, подавая чашку Альбине Ростиславовне. – Вам нужно только с ней познакомиться, чтобы не волноваться за ребенка, и все. Финансовую сторону я взяла на себя, не беспокойтесь.

– И что теперь, мы тебе в ножки должны за это поклониться? – вдруг выкрикнула свекровь и оттолкнула чашку так, что часть кофе выплеснулась на блюдце.

– Простите? – оторопела Александра.

– Что ты выхваляешься?

– Да я просто хотела, чтобы Гриша не бросал спорт…

– Нет, не просто ты хотела! Очень не просто! Вечно выпячиваешь свои заслуги, Саша, не успеешь еще ничего сделать, как уж требуешь, чтобы тобой восхищались, благодарили тебя, а если этого нет, то ходишь недовольная. Мы все одно дело делаем, все трудимся, все жертвуем чем-то ради детей, так почему ты должна быть на особом положении? А? Скажи мне, пожалуйста, почему я должна думать не о том, как помочь своим внукам, а в глаза тебе заглядывать, достаточно ли я оценила твои услуги? Не пропустила ли какого твоего благодеяния?

От абсурдности этой речи у Александры дух перехватило. Но упреки были настолько несправедливы, настолько не имели ничего общего с реальностью, что невольно возникала мысль: Альбина права, это она, неблагодарная невестка, не видит очевидного. Ну не может человек в здравом уме выкатывать подобные претензии без основания!

Она нахмурилась, вспоминая, чем могла обидеть свекровь.

– Помогаешь, так помогай, – продолжала та уже совершенно успокоившись и перейдя на свой фирменный назидательный тон. – Добро, Сашенька, надо делать не ради саморекламы. И деньгами своими, кстати, тоже нам в нос не тыкай, а то я ведь могу тебе напомнить, как ты моего сына обобрала. Если бы вы при разводе все честно поделили, мы сейчас могли бы лучших нянек детям нанять.

Александра опустила глаза. Возразить было нечего. Сообразив, что скандал не разгорится, свекровь быстро собралась и уехала, а Александра целый день ходила с неприятным тягостным чувством. Она и без напоминаний Альбины Ростиславовны часто думала, что поступила очень нехорошо и даже подло, забрав себе все имущество. Но не ради себя же, ради Кати, любимой Альбининой внучки! А заботой о детях она не только не хвасталась, но вообще никому о ней не говорила!

Когда бывший муж возвращался с работы, она давала ему возможность спокойно принять душ, кормила обедом, мыла посуду и только потом уходила, и Виктор быстро вернулся к старой привычке за едой рассказывать ей о прошедшем дне. Александра, как и прежде, слушала его вполуха, только кивала и время от времени издавала возгласы восхищения. Но сегодня она осмелилась перебить его и рассказать про утреннюю выходку Альбины.

– Не знаю, чем я могла ее обидеть, Витюша, – вздохнула она и удивилась, как легко, будто само собой, произнеслось ласковое имя мужа.

Он отодвинул тарелку, взял Александру за руку и мягко притянул к себе:

– Сашенька, роднуленька моя, ну не сердись!

– Да я не сержусь, просто неприятно.

Гриша уехал на тренировку, маленький Витя возился в манежике, и даже Тузик спал в комнате наверху, и в этой тишине к Александре вдруг вернулось прежнее чувство уютного спокойствия, будто они с Виктором по-прежнему женаты и никогда не было никаких измен…

Виктор обнял ее и, кажется, хотел усадить себе на колени, но она мягко выскользнула, чтобы убрать со стола пустую тарелку и подать чай.

– Просто мама устала, вот и все. – Виктор поймал ее ладонь, поцеловал и прижал к своей щеке. – А когда человек устал и ослабел, он злится, это естественно. А мы с тобой давай будем сильными и не станем обижаться.

«Мы не с тобой», – хотелось сказать Александре, но бывший муж смотрел на нее с такой нежностью, что она растерялась.

– Если бы ты только знала, как я жалею, что мы разошлись. – Виктор встал из-за стола и обнял ее. – Мне так тяжело, когда ты уезжаешь и я остаюсь один… Так хочется, чтобы мы снова были вместе… Я же люблю тебя, Сашуля, и всегда любил, и ты, моя дорогая, прекрасно это знаешь.

Он обхватил ее крепче, совсем как в молодости, и рука уверенно, привычно легла ей на грудь, а губы потянулись к губам.

Нужно просто закрыть глаза и забыть, что они в доме другой женщины… Слишком много нужно забыть, чтобы ответить на его поцелуй.

Было мгновение, когда Александра поверила, что это возможно – снова полюбить Виктора и поверить в его любовь, но собственное тело Александре уговорить не удалось. Руки висели как плети и отказывались обнимать бывшего мужа, а рот будто судорогой свело.

Вырываться из его объятий показалось ей пошлым и недостойным, все-таки они четверть века были женаты, поэтому Александра стояла безучастно и только отворачивалась от его языка, который Виктор упорно пытался впихнуть ей в рот, и ждала, когда он поймет, что ей не хочется его ласк.

Между тем бывший муж становился все настойчивее, он повлек Александру к диванчику в углу кухни и попытался на него уложить. «Слава богу, хоть на супружескую постель ума хватило не тащить меня, – подумала Александра. – А может, просто далеко…»

Все-таки ей удалось вывернуться и отскочить от него.

– Ты что, с ума сошел? – крикнула она шепотом, чтобы не привлекать внимания маленького Вити. – Почти на глазах у ребенка! Как тебе не стыдно?

– Почему мне должно быть стыдно, если я люблю свою жену и хочу быть вместе с ней?

– Потому что твоя жена погибла месяц назад! – отрезала Александра, на секунду ужаснулась жестокости своих слов, но остановиться уже не могла. – Инга твоя жена, а не я! Ты должен сейчас горевать о ней, а не вести себя так, будто ты просто съездил в командировку!

Виктор нахмурился и тряхнул головой так, как делают люди, когда сомневаются, что воспринимают происходящее адекватно. Ему, наверное, с трудом верилось в то, что всегда тихая и послушная жена способна так дерзить.

– Сашуля, но что я могу сделать, если я всегда любил тебя и ни за что не ушел бы, если бы ты меня не выгнала? – Виктор снова потянулся к ней, но Александра отпрянула.

– Да при чем тут это? Ты только что потерял жену, какая разница, кого ты там любил? Господи, Витя! Ты двенадцать лет изменял мне с Ингой! А прошел только месяц с ее смерти, и ты ведешь себя будто ее и не было никогда! Неужели ты не понимаешь, как это оскорбительно?

– Саша, ты хочешь, чтобы я тебе исповедовался? – презрительно сморщился Виктор.

– Нет, я хочу, чтобы ты подумал о своих детях. Что скажет Гриша, когда ты объявишь ему, что держал меня на скамейке запасных и теперь, когда основной игрок выбыл, я снова выхожу на поле? Как он перенесет это, ты подумал?

– Сашенька, нельзя же быть такой циничной. – Бывший муж попытался улыбнуться, но получилось не очень убедительно.

– Это не цинизм. Гриша – твой сын и не перестанет им быть, оттого что ты его игнорируешь.

– Я не игнорирую!

– А как иначе назвать то, что ты хочешь привести в дом другую женщину сразу после смерти его матери? О себе я уже даже не хочу ничего говорить…

– Нет, отчего же? Скажи!

– Витя, – мягко, но чувствуя, что закипает, начала Александра, – неужели ты не понимаешь, как тяжело мне дался наш развод? Да у меня просто почву из-под ног выбило, когда я узнала обо всех твоих изменах и внебрачных детях! Я чуть не погибла! Очень трудно оторвать от себя самого близкого человека, которого полжизни считала частью себя самой. Это был мучительный процесс, Витя, но я справилась, и теперь извини, но целоваться с тобой для меня все равно, что целовать мертвеца.

– Саша…

– Извини, но это так.

Виктор подошел к столу и залпом выпил уже остывший чай. Александра вспомнила, что не успела положить ему сахару, и расстроилась. Какой-то глупый, грязный, серый разговор.

– А ты изменилась, Сашуля, – сказал Виктор грустно и хотел погладить ее по плечу, но убрал руку. – Стала такая жесткая, решительная… Циничная даже.

– Почему тебя это удивляет?

Виктор покачал головой:

– Хватит, милая, тебе не идет. Да, я сильно виноват перед тобой, не отрицаю, но мы же с тобой родные люди, и я надеюсь, что ты меня простишь и вернешься, и снова станешь доброй и нежной Сашенькой, потому что я тебя очень люблю.

Он опустился на стул, грузный, седой, немолодой уже человек, растерянный и грустный. Виктор просто держит себя в руках и не показывает, как страдает, вот и все. И, наверное, он действительно любит ее, мужчины могут любить двух женщин одновременно. Господи, Александра прожила с ним четверть века и знает его лучше, чем любого другого мужчину на планете, и сколько всего они вместе пережили, страшно вспомнить… Они вместе взрослели, и начали стареть, и помнили друг друга юными, их связь просто невозможно разорвать до конца. Всегда останется хоть тоненькая нить, даже если очень хочется, чтобы она исчезла.

Александра снова вскипятила воду и сделала Виктору чай по всем правилам, как он привык.

– Послушай, – сказала она, осторожно прикоснувшись к его плечу. – Я не знаю, что будет с нами дальше, но давай не так, как ты сейчас хотел. Может быть, что-то у нас и наладится, но это будет не быстро. А может быть, и не будет, я не знаю.

Виктор грустно улыбнулся.

– Прости меня, Саша, – сказал он, не глядя на нее. – Все образуется, обещаю тебе.

* * *

История с жалобой заглохла, все же старушка поправилась в рекордно короткие сроки и без осложнений, и объективно наказывать врачей было не за что, но, как говорится, ложечки нашлись, а осадок остался.

Наверное, Виктор Викторович страдал, потеряв жену, но внешне это на нем никак не отразилось. Он приходил такой же аккуратно и тщательно одетый, как всегда, радушно улыбался и нисколько не изменил своей благожелательной манеры общения с коллегами и пациентами.

Соне было даже грустно, что его обаяние больше на нее не действует. В голову вдруг стали лезть совершенно крамольные мысли, например, почему она должна писать дневники, если официально Стрельников получает зарплату именно за это?

Почему она выполняет за него всю работу, а он только беседует с больными и их родственниками и сам выбирает, кого хочет оперировать, а кого нет? По идее, делать грыжи, вены, холециститы и прочий план – обязанность именно хирурга первого поста, и так оно и было при Ивлиеве, которого заманить в операционную удавалось только очень интересным клиническим случаем. Теперь хирург первого поста – Стрельников, но почему-то плановые операции по умолчанию продолжает исполнять Соня, а он берет только тех, кого сам захочет, да еще и преподносит это как великую милость.

Раньше Соня легко мирилась с этим за то, что Виктор Викторович возродил в ней ощущение «отличницы», почти убитое Ивлиевым, но и это чувство будто потускнело.

Она вдруг поняла, что отличница-то отличница, но пятерка, выставляемая ей Стрельниковым, всегда с минусом. Всегда есть «но».

То «шовчики надо было положить по Донатти», то при наложении межкишечного анастомоза «сделать чернильницу», то еще что-нибудь столь же существенное. И неважно, что у Сони анастомозы заживали без всяких подстраховок, а у Стрельникова разваливались, несмотря на все «чернильницы», что до появления Виктора Викторовича в отделении они не знали, что такое нагноение послеоперационной раны, а с его пациентами это стало происходить через одного. Зато он был профессор, и Соня не хотела верить своим глазам и соглашаться с Литвиновым, который говорил, что «Стрельников оперирует, как жопа», хотя после блистательной техники Ивлиева трудно было этого не замечать.

И еще один момент – когда ты отличница, пусть и с минусом, ты все равно ученица. Значит, у тебя есть учитель, который должен не только выставлять тебе оценки, но и отвечать за тебя, а не прятаться за твою спину. Пока наставник не признал ученика равным себе, он несет за него ответственность, разве не так?

Соня убеждала себя, что слишком остро отреагировала на случай со старушкой и нужно просто поговорить с Виктором Викторовичем, чтобы понять, что он был прав, когда не вмешался в ситуацию, но трудно подступаться со всякими дрязгами к человеку, только потерявшему жену. И Соня молчала, но для себя решила, что, когда у них с профессором в следующий раз не совпадут мнения, она заставит его сделать запись в истории болезни.

Посмотрев в окно, Соня вздохнула. Там, за окном, ласково светило солнце и проплывали узорные, будто накрахмаленные облака. Настоящее бабье лето, и рабочий день, кстати, давным-давно закончился, так что, вместо того чтобы чахнуть над историями болезней, выполняя работу Стрельникова, надо бы сесть на велик и покатить в парк, пока не пришла настоящая осень со своими бесконечными дождями и промозглым ветром.

«Все проходит, – подумала она философски. – За рутиной, за днями, наполненными хлопотами и трудными решениями, и все же неотличимыми один от другого. Так и жизнь моя пройдет, и ничего, кроме работы, в ней не будет…»