История письма: Эволюция письменности от Древнего Египта до наших дней.

И, наконец, последний вид предметной письменности составляют так называемые предметные письма, наиболее распространенные образцы которых представлены в наше время письмами негритянских племен Западной Африки. Рис. 7 изображает подобное письмо негров племени иебу, называемое ароко, в том виде, как его приводит, ссылаясь на Вейле, Г. Йенсен. Это письмо, которое тяжелобольной послал своим родным и друзьям, «читается» следующим образом: «Болезнь протекает неблагоприятно, состояние все хуже. Единственная наша надежда на бога». К сожалению, ни один из вышеназванных исследователей не раскрывает, по каким принципам и какими средствами нужно «читать» такое письмо.

Рис. 7. Ароко иебу (севернее Лагоса, Нигерия).

Как ясно из рис. 7 и приведенного «чтения», данное письмо можно толковать по-разному. Такому предметному письму еще многого недостает, чтобы служить средством информации. Недостатки подобного вида письменности прекрасно сознавали и ощущали сами «писавшие» ею народы, и для их преодоления они сделали шаг, сущность и значение которого будут более обстоятельно рассмотрены нами в дальнейшем (в связи с собственно письменностью). Отдельным таким «письмам» был придан характер звукового ребуса; довольно поучительный пример приводит тот же Йенсен, ссылаясь в данном случае на Гольмера. «У йоруба (также в Нигерии) кучка из шести раковин каури имеет основное значение „шесть“ — efa, однако поскольку efa означает также „увлеченный“ (от fa „увлекать“), то веревка с шестью раковинами каури, посланная молодым человеком девушке, имеет смысл: „Я чувствую к тебе влечение, я люблю тебя“. Восемь раковин каури означают „восемь“ — ejo. Но то же слово значит и „согласный“ (от jo „совпадать“, „быть согласным“, „быть похожим“), соответственно этому отправленная девушкой посылка жениху из восьми раковин каури означает: „Я чувствую то же, что и ты, я согласна“».

Рис. 8. Иберийская свинцовая пластинка из Мулы.

Однако, чтобы не создалось впечатление, будто распространение подобных предметных писем ограничивается Африкой, да и то лишь нового и новейшего времени, вновь приведем Геродота — его поучительный и увлекательный рассказ об одном эпизоде из истории похода великого персидского царя Дария против скифов. Геродот, как и Дарий, встречается нам уже второй раз — и в самом деле поразительно, как тесно их имена связаны с историей письменности и сколь много мы обязаны знанием этой истории им обоим, греческому путешественнику с мировой славой и персидскому завоевателю и преобразователю царства. Итак, Геродот передал Западу знаменитое сообщение о первом предметном письме:

«…Дарий… оказался в затруднительном положении. Заметили это скифские цари и отправили к Дарию глашатая с подарками, состоявшими из птицы, мыши, лягушки и пяти стрел. Персы спрашивали посланца о значении подарков, но тот отвечал, что ему приказано только вручить дары и немедленно возвращаться, ничего более; при этом он предлагал самим персам, если они догадливы, уяснить себе значение полученных в дар предметов.

Персы стали после этого совещаться. По мнению Дария, скифы отдавались ему сами с землей и водой; заключал он так на том основании, что мышь водится в земле и питается тем же плодом земным, что и человек, лягушка живет в воде, птица наибольше походит на лошадь, а под видом стрел скифы передавали-де свою военную храбрость. Таково было толкование Дария; но ему противоречило объяснение Гобрии, одного из семи персов, низвергнувших мага; смысл даров он толковал так: „Если вы, персы, не улетите как птицы в небеса, или подобно мышам не скроетесь в землю, или подобно лягушкам не ускачете в озера, то не вернетесь назад и падете под ударами этих стрел“».

Гобрия оказался прав, как позднее вынужден был признать и сам царь.

Это предметное письмо воочию раскрывает слабые стороны всех подобных документов, а именно их двусмысленность (в данном случае, вероятно, преднамеренную). В этом отношении оно напоминает пророчества античных оракулов («Если Крез перейдет реку Галис, то погубит великое царство»), которые только тогда становились ясными, когда несчастье уже обрушивалось.

Рис. 9. Наскальный рисунок из пещеры Пасьега.

Существенный шаг вперед от показанных здесь ступеней развития письменности возможен лишь в том случае, если имеются оба признака, о которых была речь выше, то есть если начали пользоваться рисунком (в самом широком смысле) в целях сообщения или напоминания. Зарождение такого рисования следует искать в области, относящейся к истории искусства. Среди наскальных рисунков, восходящих к самой глубокой древности, есть такие, которые отличаются особенностями, характеризующими письменность. Таков, например, рисунок, найденный в 1911 году в северной Испании, в пещере Пасьега. Историк письменности Г. Йенсен истолковывает его следующим образом: «Слева вверху, по-видимому, изображена внутренняя часть пещеры, две человеческие ступни справа рядом, вероятно, символизируют понятие „идти в пещеру“, а неизвестный знак в самом правом углу может обозначать или запрещение, или приглашение войти в пещеру».

Подобного рода письмена ранее объединяли под общим названием «рисуночное письмо». Но поскольку это выражение имеет слишком широкий смысл и, следовательно, может ввести в заблуждение, ныне решили отличать рисуночное письмо в более узком смысле (пиктография) от письма идей (идеография) как более высокой ступени развития рисуночного письма. Мы имеем дело с пиктографией в том случае, когда рисунок символизирует тот же предмет, который он изображает. Иначе говоря, если, например, вместо понятия и слова «солнце» рисуют круг с расходящимися лучами, то он применяется здесь как знак-рисунок (пиктограмма). Но подобный знак-рисунок превращается в знак-идею (идеограмму), когда на основе общего соглашения он обозначает уже не сам изображенный конкретный предмет, а связанную с ним «идею»; то есть, когда, например, данный круг с расходящимися лучами будет обозначать уже не «солнце», а что-нибудь вроде «жара» или «тепло», «горячий» или «теплый».

Рисуночное письмо, в узком смысле, является древнейшим. В виде примера укажем на цветную фреску, открытую на потолке пещеры Альтамира в северной Испании (верхний палеолит, около 20 тысяч лет до нашей эры). Здесь изображен почти в натуральную величину отдыхающий бизон с повернутой головой; это изображение можно было бы объяснить словами Яна Чихольда «как выражение возбуждения при убийстве зверя, как памятник удачной охоты» и усмотреть в нем «раннюю форму „письменности“ в широком смысле».

Рисунок или набросок замещают в пиктографии изображенную конкретную вещь; круг с лучами означает солнце, волнистая линия — воду, фигура с головой, руками и ногами — человека. Идеограмма же передает, например, понятие «старость» в виде старца, опирающегося на палку; глагольное понятие «идти» — парой ног; свойство «прохладный» — в виде сосуда, из которого струится вода. Общий признак всякого рисуночного письма, будь оно пиктографическим или идеографическим, — это отсутствие какой бы то ни было связи между письменным изображением и звуками живого языка. Ряд таких изображений может быть довольно верно «прочитан» всяким, кто будет их рассматривать, независимо от того языка, на котором он говорит.

Примером подобной письменности, но уже значительно более поздним, является рисуночная хроника индейцев кроу, начертанная на шкуре бизона. Хотя она и составлена в XIX столетии, но, с точки зрения уровня исторического развития, не выходит за пределы каменного века.

Рис. 10. Австралийская палочка гонца.

Рис. 11. Отдельные изображения из «счета зим» племени «Одинокая собака».

Рис. 12. Прошение семи племен северо-американских индейцев, направленное Конгрессу США.

Помещенный в центре рисунок представляет щит, украшенный по окружности перьями орла; на щите показано поселение, состоящее из палаток, расположенных в форме венчика. Вокруг центрального рисунка разбросаны изображения, передающие сцены из битв индейцев между собой и с белыми. В правом верхнем углу тщательно регистрируются головы убитых врагов, а следы копыт и ног левее позволяют сделать вывод о числе конных и пеших вражеских воинов, которых кроу отправили в те края, где, как говорится, леса полны дичи и удача вечно сопутствует охоте. В середине слева и внизу справа прикреплены ленты из красной ткани, на которых еще висят отдельные скальпы. Все выполнено в чернобурых, красных и зеленых тонах.

Другой прекрасный образец — так называемый «счет зимам» индейцев племени янктонаис-дакота («Одинокая собака»), также записанный на шкуре бизона. Эта погодная летопись (дакота считали годы по зимам, сравни русское «пять лет», «пять зим») охватывает период с зимы 1800/01 года по зиму 1870/71 года. Записи расположены по спирали; каждый год обозначен событием, памятным в истории племени.

Однако было бы ошибкой полагать, что индейцы, особенно культивировавшие рисуночное письмо, пользовались им лишь для сношений внутри одного племени. Как мы видели выше, признаком рисуночного письма является именно то, что оно совершенно не зависит от языка, на котором говорит читающий. Поэтому такое письмо лучше всего подходит для «международных» сношений. Если, например, племя лени-ленапе при помощи пояса вампум еще только как бы скрепляет печатью свой договор с Уильямом Пенном, то семь других северо-американских племен, которых цивилизация наряду с прочими благами одарила также и бюрократией, мужественно, хотя, разумеется, по-своему, бросились в хаотическую бездну параграфов закона, когда им пришлось испрашивать у Конгресса Соединенных Штатов право на рыбную ловлю в нескольких озерах. Объединившись, они переслали Конгрессу изображенную здесь петицию, документ чрезвычайно любопытный.

Семь животных символизируют семь племен; впереди шествует журавль (справа), тотем Ошкабавис. Линии, связывающие сердца и глаза животных, говорят о том, что ведущее племя выражает согласованное между племенами мнение и передает общую просьбу. Линия, которая выходит из глаза журавля и, проходя над животными, ведет к четырем озерам (внизу слева), означает общее желание племен пользоваться правами рыбной ловли в этих озерах, именно их они «имеют в виду»; из другого глаза журавля линия идет вправо вперед; это означает, что он доверчиво обращает свой взор к Конгрессу и ждет от него удовлетворения просьбы.

Обычай пользоваться идеографическим письмом встречается, разумеется, не только у индейцев. Это письмо распространено, между прочим, у эскимосов, а также в Африке и Океании.

Своего рода маленькими шедеврами подобной письменности являются вырезанные ножом на куске кожи любовные письма девушек-юкагирок из Северо-Восточной Сибири. Рис. 13 воспроизводит особенно хороший экземпляр, который со времени первой публикации Крамером в 1896 году неоднократно перепечатывался. Принимая во внимание, что уже в 1926 году народ юкагиров (самоназвание «одул») насчитывал приблизительно 2 тысячи человек, а из них лишь около 400 говорили на унаследованном от предков языке, следует предположить, что юкагирский язык за прошедшее с тех пор время полностью растворился в окружающей среде. Это служит еще одним основанием для того, чтобы продемонстрировать здесь названный документ, интересный также и с точки зрения этнографии. Авторами таких писем были исключительно молодые девушки, которым господствующий обычай запрещал признаваться в любви на словах; это разрешалось только молодым людям. Редкие праздники с танцами предоставляли девушкам случай изготовлять и «сбывать с рук» их послания.

Рис. 13. Юкагирское любовное «послание».

Письмо гласит: «Ты уходишь. Ты любишь русскую, которая преграждает тебе путь ко мне. Пойдут дети, и ты будешь радоваться, глядя на них. Я же вечно буду грустить и думать только о тебе, хотя и есть другой, кто любит меня».

Рамка А-В означает дом; в нем живет С, опечаленная девушка, которая изображена в виде контура узкой веерообразной юбки, соответствующей юкагирской одежде, и с косой (пунктирная линия). В доме скрещиваются два пучка линий, что означает печаль. Слева от дома девушки расположен второй дом; рамка не доведена до низу — это значит, что его жители F и G отсутствуют. F — русская женщина, как показывает юбка с более широкой каймой. Любовь тесно привязывает ее к своему супругу (скрещивающиеся линии между F и G). Кроме того, от русской женщины F исходит линия, которая перерезает линии К и L. К и L изображают безответную любовь юкагирки к женатому русскому G. Запутанная линия M показывает, что, несмотря на разделяющую линию J, девушка в мыслях пребывает возле своего возлюбленного. О изображает влюбленного в девушку юкагира, и, наконец, P и Q — это дети F и G.

Рис. 14. Петроглифы из Северной и Южной Америки.

По соображениям места мы вынуждены ограничить себя приведением только этих примеров подобного рода письменности, хотя своеобразная привлекательность свойственна и многим другим образцам. Хотелось бы также указать на интересное с точки зрения истории культуры обстоятельство, что еще и ныне в повседневной жизни, особенно в больших городах, на каждом шагу пользуются рисуночным письмом. Наиболее частый случай — известные дорожные знаки. Так, например, предупредительные знаки «поворот», «перекресток», «шлагбаум» являются чистой пиктограммой, а знаки, запрещающие движение автомобилей, мотоциклов, велосипедов, — подлинной идеограммой. Другие примеры вы найдете на первой же доске объявлений, чаще всего среди искусно сделанных плакатов, рекламирующих товары широкого потребления. Однако и этого мало. В своих поисках путей взаимного общения между народами люди давно пытались создать всемирный вспомогательный язык. Ныне уже в погоне за новейшими принципами всемирной вспомогательной письменности некоторые обращают свои взоры к древнейшей ступени развития письма.

Рис. 15. Список знаков письма менде.

С подобными попытками выступили совсем недавно голландский журналист Карел Янсон и немецкий профессор, доктор Андре Экарт. Оба они пользовались системой рисуночного письма, поскольку рисуночное письмо, на первый взгляд, лучше всего могло бы служить в качестве международного средства общения. Оно, как мы помним, совершенно не зависит от звукового состава любого языка. «Будь то дом, Haus, house, maison или casa, в „пикто“, как называет свое письмо Янсон, пишется всегда так: », — сообщал недавно один известный журнал.

Образцы письменности «пикто» могут при поверхностном ознакомлении создать впечатление, будто при помощи этого письма удалось достигнуть того, о чем столь широковещательно объявлялось, то есть что его изобретатель создал комбинации знаков для всех возможностей выражения мысли. Так, например,  в «пикто» означает «я»,  имеет притяжательный смысл и означает «иметь»,  — «дом»,  — «в» и  — «город». Отсюда сразу становится понятным и «пикто»-предложение  — «у меня дом в городе». Правда, при более строгом рассмотрении скоро обнаруживаются и слабые стороны такой системы (это же, вероятно, относится и к «зафо» — «смысловому письму» профессора Экарта). Во-первых, если даже допустить, что все предусмотренные возможности выражения мысли и в самом деле, хотя и бессознательно, заимствованы из языка или языков, строй и возможности выражения мысли которых изобретатель знает, то один человек по своей природе все же в состоянии иметь реальное представление лишь о небольшой части всех существующих на земле языков. Поэтому подобная система, как это может быть легко доказано средствами сравнительного языкознания, уже с самого начала неприменима для всех языков. Во-вторых, такое рисуночное письмо, составленное из пиктограмм и идеограмм, достаточно только для того, чтобы выразить главным образом конкретные представления и весьма немногие абстрактные понятия. Но попробуйте-ка передать этими средствами начало предисловия Канта к первому изданию его «Критики чистого разума»:

«На долю человеческого разума выпала странная судьба в одной из областей его познаний: его осаждают вопросы, от которых он не может отделаться, так как они задаются ему собственной его природой, но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят его силы».

Разумеется, здесь неизбежно появились бы неясности и многозначность, которые сделали бы практически невозможным недвусмысленный, доступный пониманию каждого читателя перевод.

Всякое рисуночное письмо было бы полностью неприемлемо для международной науки, совершенно недостаточно для обмена высокими абстрактными идеями и абсолютно немыслимо как вместилище поэзии, которая требует слова и живет словом. Отсюда можно понять (и это было целью нашего упоминания «пикто», «зафо» и других подобных систем), почему у всех народов, владеющих письменностью, чистое рисуночное и идеографическое письмо быстро устарело и сошло на нет, понять внутреннюю необходимость дальнейшего развития письма.

Еще раз: выраженный рисуночным письмом знак  может передавать понятие дом, Haus, house, maison, casa и т. д. Напротив, дом, то есть последовательность букв д-о-м, значит только дом, целиком и полностью соответствует звучанию русского слова дом. Между этими двумя способами выражения понятия — знаком  или любым ему подобным, равнозначным, с одной стороны, и группой знаков д-о-м, с другой, — лежит целая история внешнего и внутреннего развития письма (точнее сказать, история одного пути этого развития — «восточного», которого мы коснулись вначале и который вел от рисунка к букве); внешнее развитие — это изменение формы, идущее от рисунка к стилизованному, упрощенному и единообразно применяемому знаку, внутреннее — изменение значения знаков письма.

Если начать с выяснения вопросов внешнего развития письма, изменения форм знаков, то легко увидеть, что по мере того как письменность распространялась и все более приноравливалась к нуждам повседневной жизни, все настойчивее ощущалась потребность в твердой и урегулированной форме. Пока отдельному лицу предоставлена возможность обозначать «дом» через  (мы пользуемся здесь уже ранее приводившимся примером) или хотя бы рисовать один и тот же знак, но то маленьким, то большим, остается открытой дверь для двусмысленностей и самых различных домыслов: дворец и хижина, замок и сарай — допустимы все мыслимые толкования. Таким образом, первым шагом к нормализованному письму было (в том, что касается формы) упрощение и фиксация знаков-рисунков — процесс, который особенно хорошо можно проследить и понять на примере того развития, какое прошли древнешумерские знаки «от рисунка к клину».

Рис. 16. Развитие шумерской письменности от древнейших пиктографических знаков к клинописи.

Пример этот выбран еще и по другой причине: он позволяет весьма наглядно показать влияние писчего материала на форму письма — фактор, очень важный для развития внешнего вида письменности. Здесь таким материалом является глиняная табличка, на которой, пока глина еще мягкая, деревянной палочкой для письма или заостренным тростником выдавливают знаки; отсюда и «клинообразные» штрихи. Если внешний вид письма открывает дорогу к стилизации и упрощению, то это же стремление к нормализации отражается, конечно, и на содержании значения знака. Можно себе представить (теоретически) некий момент во времени, начиная с которого знак  больше уже не означал «дом», «дворец», «сараи», а характеризовал лишь одно из этих понятий, например, «дом». На данной ступени развития, следовательно, в высшей степени четкому и узко очерченному содержанию значения соответствует уже совершенно определенный общеупотребительный знак. Подобное письмо, как и примитивные рисуночные письмена, может передавать не только конкретные предметы и события, но и абстрактные понятия, используя для этого символические знаки, и в то же время оно имеет перед чистой пиктографией и чистой идеографией такое преимущество, как недвусмысленность. Оно могло бы быть слово-рисуночным письмом в наиболее чистом виде. «Могло бы быть», поскольку оно нигде в таком виде не встречается, если, конечно, вслед за Йенсеном не причислить сюда южнонегритянское письмо нсибиди, открытое в 1905 году у негритянских племен ибо и эфик. Из знаков этого письма приведем в качестве иллюстрации к слово-рисуночному письму рассматривавшийся исследователями знак для выражения понятия «семейная ссора»; он выглядит так:  (подушка разделяет супругов, которые повернулись друг к другу спиной).

Обе эти ярко выраженные тенденции, одна — к четкому определению и фиксации значения знака-рисунка, другая — к упрощению и нормализации его внешней формы, побуждают письменность преодолеть ступень чистого слово-рисуночного письма. В процессе развития культуры знание и употребление письменности выходят за круг ее первоначальных обладателей и хранителей. Письменность неуклонно проникает в народную среду, и так же неуклонно растет потребность во все большем упрощении форм знаков; хочется писать легче и быстрее, и писчий материал, часто хрупкий, вносит свой вклад в дело упрощения знаков. В связи с этим рассмотрим предпринятое Иоганнесом Фридрихом; сопоставление из области египетской письменности. Он сравнивает текст из Папируса Эберса, который написан более поздним иератическим («жреческим») письмом, с тем же текстом в иероглифической транскрипции (рис. 17).

Рис. 17. Иератическое письмо Папируса Эберса и его иероглифическая транскрипция.

Если иероглифика («священные знаки») — это прежде всего письменность памятников, то иератическое книжное письмо со всей очевидностью показывает, сколь сильно сгладились и «выветрились» при письме на папирусе резко очерченные знаки-рисунки; в своем новом виде они не имеют в глазах неискушенного наблюдателя ни малейшего сходства с первоначальными формами.

Такой переход знаменует новое качественное превращение. Знак письма, как показывает рис. 17, столь далеко отошел ОТ Предмета, который ОН некогда, еще будучи знаком-рисунком, достаточно точно изображал, что, в конце концов, полностью обрывается связь между формой постоянно развивающегося знака письма и первоначальным рисунком предмета. Отныне только слово, то есть звуковое соответствие прежнего рисунка, остается связанным со знаком письма. Тем самым знак письма превращается в знак, выражающий определенный звук или группу звуков. Данный процесс исследователи называют фонетизацией (озвучиванием) письменности.

Рис. 18. Беглый римский курсив таблички из Помпей (50-60-е годы н. э.).

Это был шаг, приведший к весьма важным последствиям. Как раз отныне и могло происходить то, что затем так часто имело место в действительности: один и тот же знак стали употреблять для выражения нескольких различных по значению, но случайно созвучных слов. Ранее этот знак стоял только вместо одного слова-понятия, и именно того, из рисунка которого он происходил, теперь же такой знак могли применять для выражения совершенно отличного по смыслу понятия, как если бы, например, в русском языке слово-знак лук (оружие) вдруг начали использовать для выражения понятия «лук» (овощ)[1].

Но этим открывался также путь и для нового, не столь большого, но не менее значительного шага — ко второму, более важному и несравненно более часто встречающемуся виду «словного» (в отличие от «буквенного») письма, так называемому слово-звуковому письму. Ведь существовала уже возможность выражать в письме многие абстрактные понятия знаками письма, первоначально обозначавшими конкретные понятия, если, конечно, оба понятия — конкретное и абстрактное — звучали одинаково.

Если вновь перейти к примерам из русского языка, то это можно было бы объяснить как написание одинаковым знаком слов пол (в доме) и пол (мужской, женский), покой (комната) и покой (состояние).

Но и этим еще не исчерпывались возможности слово-звукового письма. Оказалось, что, применяя метод рисунков-загадок, то есть ребусов, использовавшихся уже, как мы видели, в предметных письмах, можно составлять из знаков-рисунков новые понятия. Так, в русском языке, поставив рядом , мы получили бы молоко (мол + око).

Однако следует предупредить читателя, что наше изложение слишком упрощенно. Всякая человеческая речь, язык, как и письменность, являются чем-то живым и беспрестанно изменяющимся, поэтому никогда не было и чистого слово-звукового письма (насколько легче давались бы дешифровки и сколько попыток увенчалось бы успехом, если бы такое письмо существовало!); вместо этого повсюду, где писали «словным» письмом, можно найти наряду со слово-рисуночным письмом и слово-звуковое письмо, да сверх того еще и черты чистого рисуночного и чистого звукового письма. В результате получается восхитительно «нелогичный», но захватывающий и постоянно меняющийся в своем составе хаос и в то же время стройное законченное целое. Вот каковы были те многие лабиринты, по которым двигались великие дешифровщики; то в одиночку, то в сотрудничестве друг с другом, то наследуя достижения предшественников, шли они по этим лабиринтам, чтобы выйти из них с победой.

В основе перехода к следующей ступени развития письменности лежит, без сомнения, слово-звуковое письмо. В самом деле, если языки, которые передаются этим письмом, содержат множество односложных слов или если их многосложные слова имеют простую и закономерную структуру слогов, то слово-звуковое письмо развивается в слоговое письмо. Целый ряд словных письменностей можно рассматривать как стадию перехода к слоговому письму; в то же время чисто слоговое письмо встречается сравнительно редко. К наиболее известным видам этого письма относится японская слоговая письменность катакана, возникшая из китайских слов-знаков; происхождение ее из китайского обычного письма и звуковое значение показывает рис. 19.

Рис. 19. Слоговая японская письменность катакана в ее развитии из обычного китайского письма.

Строй подобной слоговой письменности кажется на первый взгляд необыкновенно простым и целесообразным. Пытались даже обосновать вывод, что слоговое письмо практичнее наших европейских буквенных письменностей — ведь последние должны записывать намного больше звуков. Предположение как будто довольно близкое к истине; однако при более внимательном рассмотрении оно оказывается несостоятельным. Слоговое письмо будет практичным лишь тогда, когда в языке имеется не слишком много слогов; в противном случае трудно охватить огромное количество слоговых знаков. Небольшое число слогов имеется только в тех языках, которые, как мы уже упоминали, отличаются простым строением слогов, допускающим чрезвычайно мало комбинаций звуков. И в этом-то отношении японский язык (правда, в древнем произношении) представлял собой идеальный случай: он знал только слоги типа «согласный звук + гласный» или слоги из одного гласного.

Если же, как почти во всех известных нам языках, звуковая структура языка сложнее и нередко друг за другом стоят несколько согласных, то для полной передачи звукового состава языка недостаточно и средств, используемых слоговым письмом. Развитие идет далее, к последней и высшей ступени — буквенному письму, которое, по крайней мере, в принципе, располагает соответствующим знаком для каждого отдельного звука.

Читатель, вероятно, удивится, узнав, что эта столь нам хорошо знакомая и само собой разумеющаяся, но в то же время последняя и наивысшая ступень развития была достигнута лишь в отдельных немногих районах Земли!

Те народы, которые вознеслись к этой ступени (и поднялись к ней от рисунка) и история развития письменности которых нам известна, прошли два различных пути. Один из них прослеживается в истории египетской письменности. Среди знаков этой письменности есть ряд так называемых односогласных знаков, обозначавших первоначально слова или слоги типа «согласный звук + гласный» (как, например, ка, ро и т. д.). Из них вследствие пренебрежения к гласным звукам (процесс, который мы едва ли можем себе отчетливо представить, но который обоснован своеобразием египетского языка) образовались настоящие буквы для передачи согласных звуков, то есть к, р и т. д.

Другой путь прошли древние семиты. Они как бы отделили начальный звук слова от самого слова и стали писать все слово-знак только для выражения этого начального звука. Так, из древнего рисуночного знака-слова  бет «дом» (он, вероятно, восходит к египетским-иероглифам  и, возможно, к синайскому знаку ) возникла буква б, древнее название которой нам известно из греческого обозначения «бета». Этот принцип, то есть написание прежним словом-знаком начального звука данного слова-знака и тем самым превращение прежнего слова-знака в звуковой знак, называют греческим словом акрофония. Хотя слово это не очень привычно нашему слуху, существо дела давно знакомо каждому. Кому не приходилось передавать по буквам свое имя или фамилию по телефону? «Глеб… да нет, не Лев, а Глеб… Григорий, Людмила, Евгений, Борис!» Это и есть повседневная акрофония.

Рис. 20. Древнесемитский алфавит.

Иные не без благоговения станут рассматривать древнесемитские письменные знаки, которые являются прародителями и наших алфавитных букв. Однако при более тщательном наблюдении не остаются в тени и слабые стороны этого почтенного буквенного алфавита: ведь он даже не имеет знаков, выражающих гласные звуки! Для древних семитов (как и для древних египтян) это, правда, не было заметным недостатком, ибо строй их языков отводит гласным в сравнении с согласными роль намного менее значительную, чем та, которую они играют у нас. Поэтому именно индоевропейцам выпало на долю увенчать буквенное письмо большей полнотой и однозначностью.