История письма: Эволюция письменности от Древнего Египта до наших дней.

[Заимствование исходного семитского письма несемитскими народами происходило по трем направлениям. Древнейшее — в Грецию и затем в остальные страны Европы; второе — в Индию, где породило в Западной и Восточной Индии, а также в Индонезии огромное количество новых систем письма; и наконец, третье — заимствование арамейского алфавита народами Центральной Азии вплоть до монголов и маньчжуров. Греческое письмо — письмо важнейшей культуры древнего мира, развившееся далее в латинское и славянское письмо и в этом виде служившее и служащее до сих пор средством письменного общения и взаимопонимания значительной части современного цивилизованного человечества.]

Первую попытку поисков в этом направлении — прекрасный образец новаторства в истории письменности — предприняли древние персы, чья клинопись уже знает неполное написание гласных (что, между прочим, довольно сильно затруднило ее дешифровку!). Однако слава полной и окончательной вокализации семитского алфавита принадлежит грекам. Из определенных знаков семитского письма, для которых не было соответствующих согласных звуков в греческом языке, они сделали необходимые их языку знаки для обозначения гласных звуков. Из таблицы (рис. 21) видно, как они при этом поступили.

Рис. 21. Греческие алфавиты и их эволюция после заимствования знаков финикийского письма.

Казалось бы, напрашивается вывод, что с созданием полного буквенного письма вообще закончилось развитие письменности и едва ли мыслим дальнейший прогресс в этой области. Однако подобный вывод не оправдан. Все современные буквенные письменности страдают двумя недугами. Один из них становится особенно заметным при письменных сношениях между разноязычными народами. И латинские, и русские, и арабские буквы обозначают в разных языках, пользующихся одним и тем же алфавитом, а часто даже и в одном и том же языке весьма различные звуки. Это относится не только к английскому с его сложным правописанием. Можно обратиться к русскому языку и сопоставить о в словах дом и Москва или о в словах волк и Петров! Подобные примеры легко умножить.

Второй большой недостаток: не так-то просто выписывать наши алфавитные знаки, да еще притом красиво и четко! Этот недостаток пытались и пытаются устранить созданием всевозможных сокращенных систем письма. Но и они все тоже несовершенны — в каждом отдельном случае они рассчитаны на своеобразие и потребности отдельных языков. Вспомогательные «единые» сокращенные письменности, которые равным образом употребительны для нескольких языков, не могут иметь успеха, несмотря на то, что они уже изобретены и составлены.

Однако первый существенный изъян — отсутствие точности при передаче звуков различных языков — довольно удачно преодолевается уже в течение продолжительного времени, хотя, правда, только в узкой области собственно языкознания, прикладной фонетики и преподавания языка. Это достигается введением различных систем научных звуковых письменностей. Вероятно, не слишком много берет на себя тот, кто предсказывает широчайшее распространение и продолжительнейший успех системе звукового письма Международной фонетической ассоциации. Эта система письма базируется на двух основных положениях: 1) обозначать любой звук всех языков только одним знаком; 2) всегда употреблять один и тот же знак для одного и того же звука. Думается, здесь заложена возможность решения одной почетной задачи: создания смелой комбинации — международной сокращенной письменности, базирующейся на международном звуковом письме.

Настоящая глава, представляющая собой общее введение к теме «письмо и письменности», оказалась бы неполной без двух существенных замечаний. Одно из них — это указание на необычайно значительную роль, которую играет писчий материал в оформлении внешнего вида письма. При рассмотрении истории дешифровок необходимо постоянно обращать внимание на то, чем и на чем были начертаны письмена, подлежащие дешифровке. В ходе изложения деятельности дешифровщиков нам не раз представится случай вернуться к этому вопросу. Хотелось бы уже здесь предупредить, что употреблялись и употребляются различные письменные принадлежности и самые разнообразные писчие материалы: камень, глина, бумага, ткани всяких видов, кожа (пергамент!), дерево, стекло, металлы, воск и другие. Не так уж много времени прошло с тех пор, как из школ были изгнаны аспидная доска и грифель. На древесной коре и лыке, листьях растений и костях не только писали ранее, но кое-где пишут еще и поныне. И прежде чем начать писать гусиным пером и тростниковым калямом, прежде чем начать рисовать кистью, взять в руки стило и лопатку, скребок, кисточку для письма и граверный резец, человек уже пользовался, как нам известно, в качестве письменной принадлежности своим собственным пальцем, наподобие того, как им и по сей день пользуются дети, играя в песке.

Рис. 22. Готико-антиква («шрифт Петрарки»).

Знакомство с писчим материалом позволяет нам понять и другую сторону истории письменности. Именно на основании этого можно объяснить, почему одни древние языки и письменности исчезли бесследно, а от других сохранились лишь отдельные фрагменты, тогда как третьи, вверенные трудноразрушаемому материалу, остались невредимы и смогли открыть нам свои чудесные тайны.

Вначале мы говорили, что всего насчитывается до четырехсот письменностей, и сделали попытку описать всеобщее развитие письма. Отдельные этапы этого развития, как и родство между отдельными письменностями и их зависимость друг от друга, не поддаются графическому изображению. Мы помещаем здесь — лишь как маленький фрагмент этой не созданной еще грандиозной картины — «родословное древо» латинского алфавита (по Э. Герингу). Таблица, правда, не полна и в своем стремлении к упрощению заходит, пожалуй, слишком далеко (особенно в финикийско-греческо-этрусской линии); и, тем не менее, она позволяет получить ясное представление о тех связях, которые покажутся нам и новыми и поразительными (рис. 23).

Рис. 23. Эволюция алфавитов от египетских иероглифов до римских букв.

Дешифровка египетской письменности

Загадка Сфинкса

Уже давно потеряли надежду когда-либо расшифровать иероглифы.

Давид Окерблад, 1802.

Я добился!

Жан-Франсуа Шампольон, 1822.

«В египетской надписи, начертанной на пирамиде [Хеопса], обозначено, сколько издержано было для рабочих на редьку, лук и чеснок; как я хорошо помню, переводчик при чтении надписи говорил мне, что всего было выдано тысяча шестьсот талантов»[2].

Великим путешественником и летописцем, пожелавшим узнать перевод надписей на пирамиде Хеопса, был опять же Геродот. Этот острый наблюдатель и искусный рассказчик первым сообщил Западу о письменности египтян. К сожалению, он сказал о ней лишь мимоходом (в полную противоположность прочим своим тщательным описаниям земли и народа Египта). В одном месте он упоминает о «священных буквах египтян». В целом же его известия о письменности скудны и не дают даже приблизительного представления о ее внешних сторонах, не говоря уже об ее структуре и существенных особенностях.

Но, с другой стороны, Геродот своими краткими заметками не причинил, по крайней мере, и никакого вреда, чего нельзя сказать о всех его последователях в античной литературе. Диодор и Плутарх, отец католической церкви Климент Александрийский (он пустил в ход выражение «иероглифы», то есть «священные высеченные знаки»), Порфирий и Евсевий — все они хотя бы бегло касались этого предмета, а иные говорили о нем и более подробно. Однако они имели дело с материалом, который являлся продуктом вырождения египетской письменности, насчитывавшей в целом четырехтысячелетнюю историю, — это было так называемое «энигматическое» письмо, или тайнопись жрецов, игра, напоминающая ребус. Вот эту-то позднюю, выродившуюся письменность, а отнюдь не египетскую письменность эпохи ее расцвета и рассматривали Диодор, Плутарх и Евсевий. Но настоящим проводником на этом ложном пути и основным источником всех позднейших ошибок был некий Гораполлон из Нилополиса.

Рис. 24. Курсивная форма египетских иероглифов.

Сей муж с характерным египетско-греческим именем (Горапполлон) составил в 390 году две книги об иероглифах, написанные первоначально, вероятно, на коптском языке. Это курьезное произведение было в XV веке переведено на греческий язык и воспринято учеными эпохи Ренессанса без всякой критики и с тем благоговением, которое они испытывали перед всеми сочинениями древних писателей. Гораполлон довольно обстоятельно занимался «энигматическим» письмом, а затем без всяких колебаний перенес правильно им подмеченные характерные особенности этого письма и на иероглифы. При этом он, как некогда выразился немецкий египтолог Эрман, дал волю «самым бредовым фантазиям». Так, согласно Гораполлону, изображение коршуна означало «мать», поскольку среди коршунов-де имеются только самки (!); знак, изображающий гуся, означал «сын», так как гусь якобы любит своих детей больше, чем все прочие животные! Или он, например, утверждает: «Чтобы выразить силу, пишут передние лапы льва, ибо эти члены у него самые мощные», «Чтобы выразить понятие „грязный человек“, рисуют свинью, ибо нечистоплотность заложена в природе свиней». Подобные попытки толкований выглядят уже более убедительно, однако и они не менее ошибочны.

Гораполлон объяснял иероглифы как чисто рисуночное письмо, в котором каждый отдельный знак должен был обозначать самостоятельное понятие.

Его представления, как это ни странно, до начала XIX века оставались последним словом науки в этой области, и потребовалось исключительное взаимодействие интеллекта и интуиции, чтобы рассеять губительную тьму, которую Гораполлон простер над иероглифами, и сорвать пелену, которой сей эпигон закрыл лик Сфинкса.

Однако до этого было еще далеко… Египет, древнейший центр цивилизации, тысячами нитей связанный с Западом, относительно рано отмежевался от христианской ойкумены и объединения, созданного Римской империей. Уже при восточно-римском императоре Юстиниане (527–565) говорящие по-коптски и исповедующие христианство египтяне массой отпадали от «маликитской» западной церкви и переходили в монофизитство, где господствовало учение о первенстве божественной природы во Христе (его же человеческая природа понималась лишь как кажущаяся плоть). Этим была разорвана самая прочная нить, связывавшая Египет с Западом. Нет ничего удивительного, что арабы-мусульмане, в 638 году вторгшись во главе с Амром, военачальником халифа Омара, в Египет и завоевав его для арабской мировой державы и ислама, смогли без труда покорить страну, разодранную религиозными спорами, еще истекавшую кровью от прошедших персидских войн и разъединенную с римским Западом. Египет (да и Сирия, и Месопотамия) достался арабам, как спелый плод, упавший с дерева. И когда при штурме Александрии — древней столицы мудрецов — рухнули и обратились в развалины остатки некогда всемирно известной библиотеки, непроницаемая завеса опустилась между Востоком и Западом. Всякая позднейшая исследовательская деятельность — а она была весьма незначительной, — всякие попытки проникнуть в глубь страны и скопировать надписи разбивались об опасность столкновений с фанатичной толпой.

Надписи на памятниках, вероятно, не раз бросались в глаза арабам, однако их толкования не выходили за пределы бессмысленных фантазий. Тянулись на восток христианские паломники, но они искали доказательств библейской истории. Так, в пирамидах они видели закрома Иосифа, узнавали в Гелиополе сикомору, под которой отдыхало святое семейство на пути в Египет, а кости, разбросанные по берегу Красного моря, принимали за останки фараона и его сподвижников, утонувших здесь при преследовании Моисея. На надписи, которые ничего не могли рассказать о библейской истории, они не обращали внимания.

Рис. 25. Образец иератического письма, заимствованный из Папируса Эберса; ниже тот же текст в иероглифической передаче.

Правда, никакая завеса не может быть вечно столь плотной, чтобы сквозь нее в конце концов нельзя было проникнуть. И все же должна была пройти почти тысяча лет, прежде чем в Италии древность пережила свое второе рождение, «ренессанс», и грандиозный порыв свежего ветра разогнал тьму, которая все еще окутывала сфинксы и пирамиды, обелиски и иероглифы.

Рим сохранил среди свидетельств своего блистательного прошлого, когда он был центром империи, многие трофеи, и между сокровищами, к которым обратились гуманисты и исследователи древности, находилось несколько привезенных из Египта и украшавших Вечный Город обелисков с высеченными на них удивительными знаками-рисунками. С ними и связаны первые робкие попытки исследования — сочинения о римских обелисках и иероглифах, — которые, правда, не дали результатов и поэтому ныне с полным правом преданы забвению. Их авторы лишь постольку могут занять наше внимание, поскольку они поставили Египет в поле зрения новых исследований. Однако одному из них принадлежит большая заслуга. Это иезуит Афанасий Кирхер, имя которого впоследствии часто подвергалось несправедливой хуле, но который заложил краеугольный камень египтологической науки.

Рис. 26. Афанасий Кирхер.

Знакомого с историей ордена иезуитов и научной деятельностью некоторых его представителей не удивит тот факт, что и здесь, в области египтологии, нашлось место одному из членов ордена. Афанасий Кирхер — подлинный сын своего времени, XVII века, этой эпохи резких противоположностей, неустанных поисков и смелых предвидений, начало которой видело Бэкона, Кеплера и Галилея, середина — Декарта и Паскаля, а конец озарен именами Лейбница и Ньютона. И не кто-нибудь, а сам Лейбниц подтверждает право Афанасия Кирхера быть названным рядом с ними:

«В остальном я желаю тебе, о ты, который достоин бессмертия — в той мере, в какой оно выпадает на долю людей, чему счастливым подтверждением служит твое имя[3],— бессмертия в энергичной, полной юношеских сил старости», — писал он 16 мая 1670 года Кирхеру.

Каким же путем пришел к своим занятиям египтологией сын доктора Иоганна Кирхера, советника княжеского аббата Балтазара Фульдского и чиновника из города Хазельштейн, и что привело его на этот путь?

Афанасий, как мы уже отметили, значит «бессмертный». Но Афанасием звали также великого патриарха Александрийского, святого, чьими деяниями был прославлен христианский Египет, а сам Египет, помимо того, был страной, которая в то самое время вызвала у миссионеров общества Иисуса повышенный интерес. Юный студент никогда не терял из виду своего идеала, воплощенного в святом, давшем ему имя, и надо же было так случиться, что как раз христианский Египет вручил ему первый ключ к познанию тех тайн, которые в будущем окончательно были раскрыты наукой египтологией.

Рис. 27. Демотическое письмо III века до н. э.; ниже тот же текст в иероглифической передаче.

Первая и решающая встреча Кирхера с Египтом произошла в Шпейере. Это было в 1628 году. Афанасий только что посвящен в сан и послан начальством для прохождения «испытательного срока» на один год в Шпейер, где должен в уединении предаваться духовным размышлениям. И вот однажды ему поручают разыскать какую-то книгу. Молодой ученый перерыл всю библиотеку, но того, что нужно, не нашел. Зато среди ее сокровищ он обнаружил роскошно иллюстрированный том. На прекрасных рисунках были изображены египетские обелиски, которые папа Сикст V, несмотря на большие издержки, повелел отправить в Рим. Внимание Кирхера особенно привлекли странные фигуры, сверху донизу покрывающие грани этих мощных колонн. Вначале он принял эти удивительные знаки за вольное творчество древних каменотесов, за простые орнаменты. Однако текст сочинения, в который он тотчас же углубился, вскоре вывел его из этого заблуждения. Там черным по белому было написано, что в загадочных иероглифических знаках изложена мудрость древних египтян и высечена она на камне для поучения народа. Но ключ к пониманию таинственного письма давно уже утерян, и ни одному смертному не удалось до сих пор раскрыть эту книгу за семью печатями.

И тогда душа будущего исследователя зажглась желанием расшифровать иероглифы, прочесть тексты и перевести их. Не располагая необходимыми, по нашим нынешним понятиям, исходными гипотезами, без той сдержанности, которая ныне является железным законом всякой научной работы, он отважился взяться за тексты и выступил публично со своими переводами.

На рисунке 28 мы приводим образец из его «Sphinx mystagogica».

Рис. 28. dd-jn Wśjr «Осирис говорит».

Кирхер следующим образом объяснял эти иероглифы: «Возвращение к жизни всех вещей после победы над Тифоном, влажность природы, благодаря бдительности Анубиса» (по И. Фридриху). Любой неспециалист легко может понять, как Кирхер пришел к этому переводу: «влажность природы» он вычитал из волнистой линии, которая в действительности означает «вода», а «бдительность Анубиса» связывалась в его представлении с изображением глаза. В другом случае он переводит целым предложением написанный египетскими буквенными знаками римско-греческий царский титул «автократор» («самодержец»); причем это его толкование невозможно принять даже при самом сильном желании: «Осирис — создатель плодородия и всей растительности, производящую силу которого низводит с неба в свое царство святой Мофта».

Рис. 29. Императорский титул «автократор», записанный иероглифами.

«Нелепости» — так совершенно справедливо названы переводы иероглифов, сделанные Кирхером. Однако те, кто с излишней резкостью говорил о его «неслыханной дерзости», упускали из виду, как тесно вынужден был Кирхер примыкать к «бредовым идеям» Гораполлона, отвечая идеалу ученого своего времени и сколь полно соответствовали его нелепые фантазии не только мистической оценке всего, что касалось исчезающей древности, но и прямо-таки болезненному пристрастию XVI и XVII веков к искусственным символам и аллегориям[4]. Правда, уже у Климента Александрийского можно было прочесть, что иероглифы наряду со словами-знаками содержат и простые буквы. Но именно во времена Кирхера менее чем когда-либо были склонны этому верить: иероглифы — это просто символы, а если греческий перевод надписи на обелиске (был один такой перевод) не содержит ничего глубокомысленного, то он-то и ошибочен; таковым немедленно объявил его и Афанасий Кирхер!

И все-таки даже в этой области (другие его научные открытия получили признание) Афанасий Кирхер оставил потомству нечто поистине значительное. Он первый (в своем труде, вышедшем в Риме в 1643 году) определенно показал, что коптский язык, тогда все более забывающийся язык египетских христиан, был древнеегипетским народным языком — вывод, который, во всяком случае, не мог считаться в то время само собой разумеющимся и который еще и позднее оспаривался и даже подвергался насмешкам со стороны именитых ученых. Основными материалами для изысканий в области коптского языка Кирхер был обязан своим тесным связям с римской Конгрегацией пропаганды, высшим папским миссионерским управлением, где сходились нити руководства широкой сетью миссионеров, разбросанных по всему миру. Кирхер издал коптский словарь и даже коптскую грамматику и тем самым весьма способствовал пробуждению интереса к изучению этого древнего народного языка. В течение более двухсот лет его труды служили отправным пунктом всех исследований, предпринимавшихся в области коптской филологии.

[Египетская письменность содержит три совершенно различных вида письменных знаков, что современному человеку кажется поначалу весьма странным; это — словесные знаки, фонетические знаки и детерминативы.

Словесные знаки представляют собой знаки, передающие при помощи рисунков понятия конкретных существ и предметов без учета произношения. По примеру исследователей клинописи вместо наименования «словесный знак» был введен термин идеограмма (или логограмма). Несколько примеров таких знаков приведено на рис. 26. Но наряду с чувственно воспринимаемыми предметами и существами есть также и чувственно воспринимаемые действия, т. е. глагольные понятия. Для них также могут употребляться словесные знаки без указания звучания.

Кроме того, отвлеченные понятия и действия (следовательно, имена существительные и глаголы) могут быть выражены идеографически при помощи описательных рисунков, например «старость» — посредством рисунка согбенного человека с палкой, «юг» — посредством изображения характерной для Верхнего Египта лилии, «прохладный» — сосуда, из которого льется вода, «находить» — цапли и т. д.

Звуковые знаки, называемые также в противоположность идеограммам фонограммами, могут быть в египетском весьма разнородными. Целое слово может заменять другое слово исходя из звучания, как если бы мы по-русски изобразили косу как орудие труда, нарисовав женскую косу, или глагол печь — нарисовав отопительную печь и т. д. Так, рисунок для египетского слова wr «ласточка» употребляется также для слова wr «большой», hprr «жук» обозначает также hpr «становиться». При этом гласные, стоящие между согласными, совершенно не учитываются (о чем еще будет идти речь ниже). Затем рисунки для более коротких слов могут употребляться для написания частей более длинных слов. Так, слово msdr «ухо» может быть составлено так; ms «хвост» + dr «корзина» = msdr.]

И в этом неоспоримая заслуга Кирхера. Ибо Шампольон, расшифровавший позднее иероглифы и ставший классическим образцом дешифровщика, еще будучи почти ребенком, шел от этого открытия и столь хорошо изучил коптский язык, что он стал для него вторым родным языком и важнейшим ключом в его работе по дешифровке.

Вместе с тем Афанасий Кирхер имел по крайней мере одного предшественника-«коптолога». Это был итальянский путешественник Пьетро делла Валле, коптскую грамматику которого вместе со словарем Кирхер получил от одного старого друга. Этого многостороннего человека мы встретим вновь в следующей главе.

Правда, «египетским Эдипом» (так он назвал одну из своих книг, и таким он видел самого себя, опираясь на представление об Эдипе греческих мифов), который будто бы вырвал из уст тысячелетиями молчавших сфинксов их загадку, Афанасий Кирхер не стал. Однако, не говоря уже о прочих его разносторонних исследованиях (их наиболее известным результатом является, по-видимому, Laterna magica), он занимался также и проблемами письменности. Он изобрел всеобщую письменность для глухонемых и, помимо того, составил проект универсальной письменности, при помощи которой любой человек смог бы записать свои мысли и их сумели бы прочесть все народы земли, причем каждый на своем собственном языке! Стало быть, он предшественник Карела Янсона и профессора Экарта? Ну что ж, если угодно. Ведь и сами-то они являются поздними преемниками всех тех ученых, которые уже прилагали усилия к тому, чтобы снять с человечества проклятие всеобщего языкового хаоса и преодолеть это вавилонское столпотворение при помощи универсальной письменности; назовем здесь лишь Раймунда Луллия и Тритемия, затем самого Лейбница, а из более поздних Георга-Фридриха Гротефенда, дешифровщика древнеперсидской клинописи.

Рис. 30. Двусогласные фонетические знаки.

Итак, дешифровка и чтение иероглифов пока ничего не приобрели от работ Кирхера. Ведь и он находился под действием чар Гораполлона, которые и после него еще долго будут властвовать над умами.

И вновь тьма окутывает путь к дешифровке иероглифов. Нельзя, конечно, отрицать, что с общим взлетом востоковедения в XVIII веке отдельные лучи света все же проникли сквозь эту тьму. Так, англичанин Уильям Уорбертон, воинствующий епископ из Глостера и главный противник Вольтера, высказал в 1740 году предположение (в противоположность существовавшим до того времени мнениям), что иероглифы являются не только идеограммами, а иероглифические тексты имеют не только религиозное содержание, но что эти знаки содержат и звуковой элемент, а тексты — вероятно, и нечто из повседневной жизни. О звуковом значении иероглифов догадывались, кроме того, известный автор «Путешествия молодого Анахарсиса в Грецию» французский аббат Бартелеми, самостоятельно работавший над дешифровкой, а также историк и востоковед Жозеф де Гинь (старший), который, выступая с докладом во французской Академии надписей 14 ноября 1756 года, заявил напрямик, что китайцы — это египетские колонисты!

[Особенно непривычны для нас детерминативы, представляющие собой «немые», т. е. непроизносимые, указатели, помогающие различать по смыслу одинаково звучащие слова: jb «козленок» и jb(j) «испытывать жажду» одинаково пишутся при помощи согласных и b; чтобы их различать, после первого ставится в качестве детерминатива знак прыгающего козленка, перед вторым — знак человека с рукой у рта. Знак для дома может подразумевать как pr «дом», так и pr(j) «выходить»; пара шагающих ног указывает, что здесь имеется в виду второе значение. Детерминативы как пояснители значения играют в египетском письме очень большую роль.

Египетское письмо является, таким образом, сложным смешением знаков разного назначения. И если египтянин не думал о том, чтобы упростить эту смесь, то это объясняется не только его консерватизмом, но и тем обстоятельством, что без таких добавлений его письмо было бы многозначным и давало бы повод к недоразумениям.]

Но вместе с тем де Гинь уже правильно прочел начертанное иероглифами царское имя «Менее». Один из коллег резко отчитал его за это и предложил свое, увы ошибочное, чтение «Мануф». Перебранка раздразнила великого насмешника Вольтера, ядовито заметившего по адресу всей братии этимологов (историков языка и специалистов в области сравнительного языкознания), что-де у них гласные не принимаются в расчет, а до согласных им и дела мало. Предположение о звуковом характере иероглифов высказывали также Тихсен и Соэга.

Все эти здоровые идеи были, однако, единичными побегами среди бурно разросшихся сорняков необоснованных гипотез, которые на исходе XVIII и еще в начале XIX века были особенно многочисленны и привлекали к себе немало внимания.

Как уже отмечалось, француз де Гинь объявил китайцев египетскими колонистами. Но вот на передний план выступили англичане и заставили, наоборот, египтян выйти из Китая. Эти лавры «первооткрывателей» не давали покоя русским до тех пор, пока их надворный советник из Петербурга Кох не «доказал» наличие не более и не менее как пяти древнеегипетских алфавитов. Эти и им подобные нелепые фантазирования не прекратились и тогда, когда уже были сделаны первые конкретные шаги на пути к дешифровке. Все так же шнырял вокруг дьявол-соблазнитель, искушая свои жертвы иероглифами, и из текстов вычитывали эпикурейскую мистику, кабалистическое, астрологическое и гностическое тайные учения, практические указания по сельскому хозяйству, целые куски из Библии и даже литературу эпохи, предшествовавшей Потопу!

Рис. 31. Различные понятия, обозначаемые словами с одинаковым составом согласных.

Рис. 32. Палетка царя Нар-Мера.

То там, то здесь все еще туманит головы китайский язык. Некий граф Палин добыл особый рецепт: возьмите псалмы Давида, переведите их на новокитайский, а затем изложите древнекитайскими письменными знаками — и вы получите репродукцию египетских папирусов. Стоит ли удивляться тому, что граф достиг «феноменальных результатов». Пробежав глазами надпись на известном Розеттском камне, о котором еще пойдет речь, он «с первого взгляда проникает в ее сущность», опираясь на Гораполлона, пифагорейское учение и кабалу; правда, для того чтобы сделать ее частичный перевод, опубликованный им в 1824 году в Дрездене, графу пришлось все же просидеть целую ночь. Дольше ломать над этим голову, полагает он, было бы заблуждением, ибо только благодаря его скоростному методу можно «оградить себя от систематических ошибок, которые проистекают единственно лишь из длительного размышления…»