История письма: Эволюция письменности от Древнего Египта до наших дней.

История письма

Эволюция письменности от Древнего Египта до наших дней

О развитии письма и его типах

Письмо по праву причисляется к величайшим культурным ценностям человечества. Весьма распространенным является разделение народов на обладающих письменностью и бесписьменных; этот факт свидетельствует о значении письма. Письмо и речь суть виды сообщения, к которым можно добавить еще жесты (этот вид сообщения знают и животные) и различного рода сигналы (световые, дымовые, подаваемые посредством барабанного боя, свиста, хлопанья в ладоши и т. д.). Но в то время как большинство средств сообщения, включая речь, носят моментальный характер, ограничены во времени и пространстве, так как предполагают пространственную близость говорящего и слушающего и исчезают непосредственно в процессе реализации, написанное слово может преодолеть время и пространство, обладает, следовательно, некоторой временной протяженностью. Письмо можно определить как такое средство сообщения, которое — состоит ли оно из условных или не требующих пояснений знаков — помогает человеку преодолеть время и пространство.

Каждое устное сообщение имеет внешнюю сторону (звучание) и внутреннюю (смысл). Письменные сообщения тоже включают две эти стороны, но отношения между ними более сложные. Большинство современных письменностей передает только звучание; смысл специально не выражен, а извлекается читателем из звучания. Это просто, если пишущий и читающий принадлежат к одному языковому коллективу. Если это не так, то, чтобы понять сообщение, читающий должен выучить иностранный язык. В противоположность нашим письменностям примитивные письменности стараются выразить как раз смысл сообщения, игнорируя по большей части звучание. Одна из важных задач историков письменности — установить, как письмо, передающее только смысл, превратилось постепенно в звуковое письмо.

Ведь большинство известных нам письменностей, таких как латинская, греческая и русская, основаны на звуковом принципе, подобно многочисленным индийским и менее совершенным (поскольку гласные на письме не выражаются) семитским письменностям, т. е. прежде всего еврейскому и арабскому письму. Но наряду с ними в Восточной Азии существует весьма жизнеспособное китайское письмо — понятийное, или словесное, с тысячами знаков для таких устойчивых понятий, как «ребенок», «дерево», «пить», причем соответствующие звучания (при постоянстве начертания) в разных диалектах зачастую различны. Японское письмо, заимствованное у китайцев, наполовину словесное, наполовину слоговое, т. е. письмо, в котором отдельные знаки соответствуют не звукам, а слогам.

Еще более примитивным видом письма пользовались народы доколумбовой Центральной Америки. Это была вообще даже не письменность, а нечто ее предваряющее, письмо-живопись: сообщение, предназначенное для передачи, имело вид рисунка. Отдельный знак не соответствовал ни букве, ни слогу, ни слову, а передавал мысль, которую можно изложить целой фразой. В этом случае исследователи письма пользуются термином фразовое, или идеографическое письмо.

Все это многообразие письменностей различных древних и современных народов земного шара наука об истории письма должна свести в одно историческое целое. Хотелось бы обратить внимание читателя на различие между изобретением и наследованием письменности. В случае с клинописью нельзя указать никакого другого письма, которое послужило бы для нее прообразом. Клинопись, очевидно, развивалась по своим собственным законам, т. е. была изобретением. Латинское письмо не самостоятельно, оно возникло как подражание известному в древней Италии греческому письму; тем самым латинское письмо является заимствованным.

Остается еще одно предварительное замечание: так как буквенное письмо не единственный вид письма, а только одно среди многих, то неверно было бы полагать, что древний изобретатель письма мог создать буквенное письмо, алфавит, из ничего. Понятие об отдельном звуке, особенно о согласном звуке, которое мы усваиваем в начальной школе, для примитивного человека не является ни легко выводимым, ни само собой разумеющимся. Следовательно, при изобретении письма алфавит не падает с неба. Даже понимание слога как составной части слова представляет значительную трудность для примитивного человека. Поэтому очень маловероятно, чтобы древнему творцу письменности сразу удалось разбить слова его языка на слоги и создать из ничего слоговое письмо.

Путь от слова к слогу потому чрезвычайно труден, что творец письменности в большинстве случаев не осознает отдельный звук как элемент слова.

Потребность в средствах сообщения, которые могли бы передавать на расстоянии и во времени слова, жесты и сигналы, существует, конечно, и у бесписьменных народов. Главе первобытной общины нужно иметь сведения о запасах пищи, утвари, о количестве скота и боеспособных мужчин и т. д. Удержать все это в памяти — выше человеческих возможностей. Возникает необходимость передавать на большие расстояния сообщения, сложность и объем которых обременительны для памяти вестника. Важное событие, такое как победа, должно найти отражение не только в словах недолговечной песни, нужны другие, более долговечные средства, чтобы оставить память об этих событиях будущим поколениям.

Те примитивные средства, которыми нецивилизованные народы пользовались для этих целей, современная наука называет расплывчатым термином предметное письмо. Остатки таких примитивных форм сообщения живы и в сознании современного культурного человека, хотя и не осознаются им как таковые. Четкой границы между (мгновенным) сигналом и (более постоянным) элементом дописьменной системы передачи сообщений провести нельзя. Мы, например, не делаем различий между мгновенно сменяющими друг друга сигналами светофора и дорожными знаками, рассчитанными на более длительное восприятие, что роднит их некоторым образом с письмом.

Вывеска магазина сообщает: «Здесь продаются сигары и сигареты, здесь бакалейные товары, здесь булочная, здесь скобяные товары и т. д.» Таз цирюльника указывает на то, что здесь парикмахерская. Названия гостиниц «У золотого оленя» и «У зеленой ели» могут передаваться не только надписью, но и с помощью скульптуры или картины над дверью, у входа в гостиницу. В винодельческих районах виноградная лоза — знак винного погребка. Черная одежда оповещает: «В семье кто-то умер», кольцо: «Я замужем». Военные знаки различия без слов указывают на звание их носителя, флаги одним только цветом или сочетанием цветов — на определенные, в большинстве случаев политические общности. Памятник, будь он даже без надписи, вызывает в памяти образ известного человека или важнейшие события прошлого.

Этими примерами предметного письма в современном мире мы ограничимся; добавим, что сюда же относятся язык цветов и язык почтовых марок. Значительную роль предметное письмо играет там, где отсутствуют средства письменного сообщения. Широко распространен обычай насыпать кучи камней в память о знаменитых соплеменниках. Правда, такой обычай предполагает наличие устного сообщения, например песни, передающей память об этой знаменитости следующим поколениям.

С точки зрения истории письменности представляется важным тот факт, что посредством такого предметного письма можно «писать» пространные послания. Предметное письмо обладает одной замечательной особенностью, характерной для всего процесса развития письменности: вещи, сами по себе непосредственно не передаваемые, как, например, лохмотья, заменяются внешне подобными символами: иссохшее тело — камнем и кукурузными зернами, мрачное будущее — кусочком каменного угля и т. д. Эта самая ранняя форма, предшествующая письму, похожа в какой-то степени на звуковой ребус. Это признак фонетизации письма, который мы снова и снова будем обнаруживать в пиктографических системах, где некоторое понятие, не поддающееся изображению, передается с помощью изображения предмета, наименование которого одинаково или сходно по звучанию с наименованием понятия, интересующего автора.

Уже из приведенных примеров ясно, что между предметом, его пластическим изображением и его рисунком практически не делается никакого различия; они могут замещать друг друга. В примерах, которые мы приведем ниже, также нет четкой границы между предметом и его изображением. Это справедливо, например, для вампумов некоторых северо-американских индейцев. Пояс-вампум состоит из шнуров, на которые крепятся диски, выпиленные из раковин (вампум). Окраска каждого такого диска имеет свой особый смысл: белый цвет означает счастье, мир, благожелательность, черный — опасность или враждебность, красный — войну. Такова символика поясов вампум, использовавшихся для передачи сообщений от одного племени к другому: черный пояс с нарисованным на нем красной краской боевым топором означал объявление войны, соединение двух темных рук на белом фоне — заключение мира.

Сообщения более сложного характера позволяют передавать так называемые палочки гонцов, известные в Австралии. Это круглые палочки или дощечки с нанесенными на них зарубками разной степени сложности; их вручают послу, чтобы они помогли ему запомнить и точно передать смысл сообщения. Отдельные насечки — не изображения соответствующих местностей, а условные памятные знаки в помощь послу, задача которого устно изложить содержание послания.

Одним из видов предметного письма являются так называемые бирки. Нам известно, что они применялись и в Германии, тогда, когда умение читать и писать не было делом само собой разумеющимся. Тогда их использовали для записи, например, размера долга и т. д. После нанесения зарубок палка расщеплялась вдоль, и одну часть брал кредитор, а другую — должник. Обе половины точно подходили одна к другой, что гарантировало верность проставленной на бирке суммы. В подобных же целях письмо на деревянных бирках употреблялось у многих племен нецивилизованных народов. Вырезая на бирках цифровые знаки, люди тем самым создают настоящее письмо. В зависимости от обстоятельств бирки используются и для других целей: маори в Новой Зеландии используют их в записях родословных как мнемотехническое средство для сохранения сведений о предках, джагга Восточной Африки — для сообщения подросткам сведений о зарождении человека в материнском чреве, что сопровождается поучающей песней.

Целям счета служило также узловое письмо, распространенное некогда в Китае, но более известное как письмо древнего государства инков (современное Перу). В ранних исследованиях об этом узловом письме инков многое присочинено; если верить сообщению Чуди (швейцарского путешественника и исследователя), шнуры с узлами содержат запись не только законов и хроник, но и стихотворений. При более тщательном и добросовестном изучении узловое письмо оказывается только средством счета; в этом качестве оно известно по сегодняшний день у пастухов Пуны. По преданию, кипу — так назывался шнур с узлами на кечуа, языке государства инков, — использовались в древнем Перу исключительно в статистических целях, для записи поставок, распоряжений, посольств и битв, и не могли передавать смысл посланий и распоряжений. В таких кипу к главному шнуру крепилось несколько более тонких, которые различались между собой цветом и длиной и могли быть соединены в простые или сложные узлы. Все это имело определенный смысл, понятный особым чиновникам — кипу-камайокуна («вязателям узлов»), которые хранили это умение и обучали ему преемников.

Граница между предметным письмом и письмом рисуночным расплывчата. В гостинице «У зеленой ели» ее «опознавательный знак» может быть выполнен пластически и укреплен над входом, а может быть нарисован на стене дома; то же происходит у пекаря с его знаком — кренделем и т. д.

Тем более для примитивного человека изображение вещи идентично самой вещи; предметное письмо и рисуночное в сущности одно и то же. Но для развития письма существенно, что с появлением рисуночного письма сообщение отрывается от предмета и переносится на различные материалы для письма, будь это камень, деревянная доска, глиняная табличка или лист бумаги. Потеря предметности, переход к материалу для письма — это важный шаг к письму в узком смысле слова.

Необходимо отметить еще, что рисуночное письмо может переводить «в письменную форму» и другие виды сообщения, например, жесты. Так, изображение стрелы, направленной в определенную сторону (например, вместе с обычной надписью на дорожном указателе), — это схваченный рисунком жест, движение, которое, из моментального став статичным, сообщает: «Туда-то и туда-то ты попадешь, если пойдешь в указанном направлении».

Рисуночное письмо не следует путать с живописью, хотя границы между ними не совсем четкие. На картине запечатлено нечто виденное, пережитое и т. д. единственно с целью быть объектом художественно-эстетического созерцания. Для рисуночного письма художественность в передаче изображения в большинстве случаев не так уж и важна: в этом случае рисунок (часто беглый набросок) — лишь средство для передачи сообщения.

В частности, рисуночное письмо может пользоваться теми же приемами изображения, что и предметное письмо. Человек, животное или вещь могут быть нарисованы целиком со всеми деталями или же, наоборот, условно, например, крупный рогатый скот сокращенно обозначается изображением головы, абстрактные понятия могут изображаться символически («холодный» — текущая вода, «есть» — человек, подносящий руку ко рту и т. д.). При этом задача примитивного письма — передать не звучание, а смысл сообщения. Однако с помощью звукового ребуса возможна все же замена слова, не поддающегося изображению, на другое, изобразимое, имеющее такое же или сходное звучание, даже если между изображаемым и подразумеваемым отсутствуют какие-либо смысловые связи. Необходимость такого рода замены возникает, например, тогда, когда средствами рисуночного письма нужно передать имя. В качестве примера можно привести примитивное рисуночное письмо ацтеков. Процессы в нем передаются с помощью изображений: лук и стрела символизируют войну, череп — смерть, плачущий глаз — вдовца. Такое рисуночное идеографическое письмо может быть использовано теперь в разного рода сообщениях специального характера.

Как особый вид идеографического письма, сохранившийся до нашего времени, следует рассматривать тамги. Они широко распространены у кочевых народов, по ним определяют принадлежность владельцу животных, предметов домашнего обихода и т. д. Они вырезаются на ушах животных, выжигаются или проставляются краской на шкуре, вырезаются или рисуются на предметах. Тамги существуют у всех нецивилизованных народов. Найдены письменные свидетельства их существования на Древнем Востоке, у вавилонян и хеттов. Но и в Европе, особенно на северном и восточном побережье Германии, они сохранились до настоящего времени в виде домовых знаков (Hausmarken, сканд. Bomerker). Особенно хорошо известны знаки с острова Фер. Там каждому дому принадлежал знак, образованный в большинстве случаев прямыми линиями. Некоторые знаки имели рисуночный характер и были связаны с профессией владельца дома; так, изображение мельницы указывало на мельника, изображение ключа — на церковного старосту, и т. д. В этом смысле домовые знаки являются настоящими идеограммами. Неясно, представляют ли собой знаки в форме геометрических фигур, смысл которых понять невозможно, модификацию рисунка или это произвольно выбранные неизобразительные значки. Эти домовые марки исполняли в некотором смысле роль монограмм их владельцев: раньше неграмотные пользовались ими как обычными буквами при подписании документов, наиболее состоятельные заказывали печати с такими знаками.

Если метки выступают как сокращения для имен или фамилий, то условные изображения, принятые в преступном мире, — это «сокращенные» изображения целых событий. Они представляют собой рисуночные знаки, известные всему преступному миру или же созданные для конкретного случая. Власти, естественно, издавна заинтересованы в собирании и толковании этих знаков; поэтому самое старое собрание датируется 1540 годом. Самый полный сборник последнего времени (1700 знаков) опубликован И. Гроссом в 1899 г.

Сокращенное изображение целых процессов через отдельные «словесные» рисунки засвидетельствовано и у примитивных народов, но там оно применяется совершенно в других целях. Известно, что северо-американские индейцы составляли краткие хроники, называемые Winter-Counts («счет зим» — индейцы ведут счет годам по зимам).

Культовый характер свойствен так называемым кекиновин, употребляемым также индейцами. Смысл их известен только служителям культа и является мнемотехническим вспомогательным средством для запоминания порядка следования магических песнопений и формул заклинаний. При этом каждому рисуночному знаку соответствует не слово песни, а целое предложение или стих. Вид рисунка вызывает в памяти заученный стих, а последовательность рисунков соответствует порядку следования стихов.

Культовый характер носят также хроники индейцев-делаваров под названием Валам-Олум («правдивая живопись»), содержание которых составляют мифология и история племени, изложенные в стихотворной форме. Каждому стиху песни с неизменным текстом соответствует рисунок, способствующий запоминанию таким образом, что при виде его в памяти исполнителя всплывает определенный стих.

Сокращенное рисуночное изображение раз и навсегда установленных фраз лежит в основе записи пословиц африканского народа эве (Того). Главные составные части известного и неизменяемого предложения передаются рисуночными знаками того типа, которому К. Майнхоф дал название фразовое письмо.

Определенный рисунок соответствует в большинстве случаев определенному предложению. Отдельное слово не выделяется, вообще говоря, как независимый элемент и не обозначается отдельным рисунком; это имеет место только от случая к случаю. Но путь к словесному письму как таковому еще не найден.

Как предметное письмо, так и рисуночное не являются письмом в собственном смысле этого слова; это только предыстория развития письма, ибо с их помощью можно выразить лишь общий смысл сообщения, но не его точное звучание. О собственно письме можно говорить лишь там, где сообщение может быть передано пословно; неважно, какими средствами — с помощью ли словесного, слогового или звукового письма.

Для изучения дальнейшего развития письма у нас нет, к сожалению, достаточного эмпирического материала для наблюдений, так что мы можем проследить этот путь только теоретически, хотя и будем опираться на аргументацию, приобретенную в ходе предыдущего изучения. Для дилетанта все представляется довольно простым и выглядит примерно так: из идеографического, или фразового, письма развивается словесное письмо; из него, как следствие признания слога более мелкой звуковой единицей, — слоговое письмо и, наконец, после того как выделены звуки, — звуковое, или буквенное, письмо.

Приблизительно так представлял себе К. Зете развитие египетского письма, из которого, по его мнению, естественным путем образовалось семитское буквенное письмо. В действительности процесс ни в коем случае не был таким простым и прямолинейным. Слово, слог и звук суть понятия, вошедшие в плоть и кровь нашу со школьной скамьи, поэтому мы склонны предполагать наличие такого рода знаний и у первобытного человека. Практика же показывает, что эти знания даются с трудом; что же касается выделения отдельных звуков, то осознание этого акта представляется вначале почти невозможным. Поэтому, прежде чем рассматривать историческое развитие систем письма, рекомендуется рассмотреть каждую стадию развития в отдельности. По соображениям удобства мы пока примем традиционное теоретическое представление о последовательности «нефонетическое словесное письмо — звуковое письмо» и будем постепенно исправлять его в соответствии с приобретенным опытом.

В идеографическом письме более или менее сложная мысль выражается одним рисуночным знаком. Эта мысль может соответствовать предложению, но не обязательно. Содержание мысли может быть установлено только в общем, по смыслу, и ни в коем случае не по точному звучанию слов. Для того чтобы читать такое письмо, в каждом случае знание данного языка необязательно, так как общий смысл в какой-то степени ясен из самих рисунков. Разумеется, отдельные слова, особенно важные для смысла целого, могут быть выделены как особые единицы и обозначены особыми знаками. Во всяком случае, нет непреодолимой трудности в разложении речи на элементы-слова и, если это необходимо, закреплении за словами особых знаков.

В словесном письме каждое отдельное слово изображается особым рисуночным знаком. Это чрезвычайно важный шаг вперед по сравнению с исходным идеографическим письмом, потому что словесное письмо не передает общий смысл сказанного, а фиксирует сказанное пословно. Так как рисунок вначале передавал понятие, а звучание во внимание не принималось, то теоретически можно сделать вывод, что флективные элементы, т. е. окончания при склонении и спряжении, на письме могли еще не выражаться. Порядок слов все же, очевидно, находил отражение в порядке следования рисуночных знаков, и тем самым делалось необходимым знакомство того, кто хотел понять написанное, с грамматическим строем языка.

Трудности всевозможного рода возникают и в чисто словесном письме. С помощью рисунка легко изобразить то, что конкретно воспринимается сознанием: одушевленные существа (мужчина, женщина, солдат, лошадь, птица, жук, рыба) или предметы (цветок, глаз, плуг, солнце), а также зрительно воспринимаемые действия, т. е, такие глагольные понятия, как «бить», «есть», «летать», «плакать», можно передать рисунком бьющего или глотающего пищу человека, летящей птицы или глаза с капающей из него слезой. При этом иногда ради простоты вместо целого рисовали часть, если часть эта была характерна для всего понятия: голова быка заменяла рогатый скот, vulva — женщину и т. д. Но как обстоят дела с чувственно невоспринимаемыми понятиями и действиями, такими, как «возраст», «прохладный», «править», «говорить»? В этом случае прибегали к описательному рисунку и передавали, как, например, это делали египтяне, «править» — рисунком скипетра, а «говорить» — рисунком человека, подносящего руку ко рту, или изображением рта, из которого будто бы что-то исходит. И в этом случае часть выступает вместо целого: «идти» изображается не как идущий человек целиком, а как две шагающие ноги, «слушать» — как ухо и т. д. Рисунок изображал понятие и не передавал звучания слова. Но здесь еще отсутствует средство для обозначения звучания слова, которое часто необходимо. Обстоятельства не всегда безразличны к тому, что мы говорим: «есть» или «кормить», «править» или «приказывать», «солдат» или «воин», «лошадь» или «конь». А как точно передать собственные имена, прежде всего личные? Так в большинстве письменных систем очень рано возникает необходимость передать звучание слова более или менее близко к действительному. И тогда прибегают к уже много раз обсуждавшемуся средству — звуковому ребусу, когда вместо трудно изобразимого с помощью рисунка понятия рисуют схожее по звучанию, но предметно неродственное понятие. В немецком это выглядело бы так, как если бы мы, более или менее точно желая передать понятие «дурак» (Tor), рисовали бы ворота (Tor), arm «бедный» выражали бы посредством Arm «рука», Rat «совет» — Rad «колесо», Segen «благословение» — sägen «пилить», Fetisch «фетиш» — Fee «фея» плюс Tisch «стол»; или во французском fait «сделанный» — faite «фронтон», sens «смысл» или sans «без» — посредством так же звучащего sang «кровь» (например, изобразив каплю крови); в английском can «мочь» — can «кувшин» или meet «встречать» — meat «мясо» (изобразив, например, кусок мяса). При этом слово, которое необходимо изобразить, не обязательно должно точно совпадать по звучанию со словом, к помощи которого мы прибегаем. Для сравнения можно привести неполные рифмы у Шиллера и других поэтов, с которыми мы легко миримся, как, например, untertänig — König, heut — Zeit, Weh — Höh.

Этот вид языкового ребуса очень распространен и применяется уже на первых этапах становления письма. Мы обнаруживаем его в предметном письме и на первых этапах развития почти всех примитивных систем письменности. В мифическо-магическом мышлении первобытных людей именно сходство по звучанию имеет важный магический смысл.

Эти три элемента — изображение чувственно воспринимаемого (конкретного) посредством рисунка целого или его части, описание чувственно не воспринимаемого (абстрактного) посредством символа, передача звучания звуковым ребусом — постоянно наблюдаются в самых различных системах письма самых различных районов Земли в самые различные исторические эпохи.

Они основа примитивной письменности; повсюду они могут рассматриваться как самостоятельное творение, возникновение которого объясняется сходством потребностей человека всех времен и народов. Только что названная триада рисунок — символ — звуковой ребус не должна истолковываться, как это слишком часто делают исследователи, в плане развития во времени. Совсем неправильно было бы рассматривать звуковой ребус как наиболее поздний элемент ряда. На самом деле всегда там, где мы можем проследить процесс становления письма, мы находим все зри элемента вместе. Особенно важно то, что звуковой ребус мы обнаруживаем уже на первых этапах развития письма, даже, как мы видели, на предварительных его стадиях, в предметном и идеографическом письме.

Процесс перехода одних стадий письма в другие ни в коем случае не протекал гладко и без усилий. Даже осмысление отдельного слова как самостоятельного элемента речи является нелегким делом для человека с примитивным мышлением. Во многих случаях мы можем наблюдать, как идеографическое и словесное письмо некоторое время сосуществуют. Часто особую трудность представляет осмысление глагола как самостоятельного слова; примитивный человек — творец письма часто выражает глагол как связочный элемент между субъектом и объектом; ср. египетское письмо, письмо из Аляски.

Звуковой ребус — первый шаг к фонетической организации письма, которая стала у нас господствующим принципом. Но вначале письмо все же очень далеко от того состояния, когда оно действительно может передавать все звуки языка; пока слово заменяется только сходно звучащим целым словом, разложение слова на звуки не произведено. Следующая за словом меньшая звуковая единица, которой овладевает пишущий человек, — слог (который, правда, может состоять всего из одного гласного). «Открытие» слога — явление, отнюдь не само собой разумеющееся во всех языках, потому что эта абстрактная и не обладающая наглядностью составная часть слова, особенно в длинных словах, не имеет для говорящего и пишущего значения чего-то самостоятельно существующего, как, например, наглядное, образное слово. Представление о слоге, прежде всего, вырабатывается в языках с правильным следованием согласных и гласных, как, например, в итальянском слове casa «дом», а не в таких, как, например, ново-верхненемецкое односложное Strumpf «чулок» или русское всплеск с их нагромождениями согласных. Возможность писать отдельными слогами осуществима в языках, в которых имеется большое количество односложных слов, применимых в качестве знаков для слогов, так как для примитивного человека слог, если он осознаваем, приобретает значимость отдельного слова.

Предположим, что мы, изобразив немецкое слово Rathaus «ратуша» с помощью рисунков колеса (Rad) и дома (Haus), захотим далее применить изображение колеса также и к написанию слов Ratgeber «советчик», beraten «советовать» и т. д. Соответствующим образом, например, шумерский графический знак слова ти «некоторое растение» мог применяться просто как знак для слога в двусложном слове mu-dù «он построил» (корень dù «строить», ти — изменяемый префикс). То, насколько удачной будет попытка последовательно применить принцип слогового письма, определяется не только умением изобретателя письма, но и в очень большой степени зависит от звукового строя языка. Японский язык с его регулярным чередованием согласных и гласных удобно записывать слоговыми знаками, состоящими из комбинации «согласный + гласный»; писать по-гречески кипрским или критским слоговым письмом не так просто.

Необходимо предостеречь от ложного предположения, что изобретатель письма, после того как он на односложных словах открыл существование слога, тут же начинает разлагать все слова языка на слоги и пишет только слоговыми знаками. Потребность в слоговой записи возникает, скорее, только в отдельных случаях (особенно часто там, где требуется писать собственные имена), в остальном придерживаются привычных правил изображения слова в целом и пользуются смешанным словесно-слоговым письмом, но не чисто слоговым. Так обстояло дело с клинописью, смесью идеограмм и слоговых знаков, так поступают японцы, пользуясь как китайскими словесными, так и японскими слоговыми знаками. При изучении развития письма необходимо учитывать крайнюю консервативность тенденций, препятствующих изменению традиционной формы письма.

Отдельный звук, хотя и является чем-то само собой разумеющимся для усвоившего его в школе образованного человека, в еще меньшей степени, чем слог, доступен пониманию примитивного человека, особенно согласный звук, потому что гласный может самостоятельно образовывать слог. Поэтому было бы ошибочным утверждать, что после того как человек освоил слог и слоговое письмо стало для него привычным, он сделал следующий шаг: стал разлагать слоги на звуки и преобразовывать слоговое письмо в звуковое. Мы еще раз должны подчеркнуть, что усвоение отдельности звука, особенно согласного звука, дается человеку с большим трудом. Над этим бьются школьники начальных классов, но позже забывают о трудностях, так как привычка к звуковому письму, в конце концов, делает понятие звука само собой разумеющимся. Примитивный человек, в том числе и владеющий слоговым письмом, почти совершенно не способен, как это доказывают эксперименты с современными нецивилизованными изобретателями письма, самостоятельно найти путь к звуковому письму. Слоговое письмо кто-то назвал однажды тупиком, из которого нет пути к звуковому письму. Если мы не заблуждаемся, то выражение согласных на письме было открыто в мире всего один раз, в западно-семитском консонантном письме, которое позже развилось в полное звуковое письмо в виде греческого алфавита, родоначальника всех западных алфавитных систем.

Переход от рисуночной формы письменного знака к стертой линейной штриховой форме обычного письма может показаться неспециалисту процессом необыкновенно длительным. Но практика современного письмотворчества показывает, что такой процесс совершается быстро, в течение немногих десятилетий. Об этом свидетельствует развитие письма бамум в Камеруне и письма эскимосов Аляски. Изменение внешней формы письменных знаков происходит легко и быстро, в то время как содержательная сторона внутренней формы письма в меньшей степени подвержена изменениям и менее ощутима.

Иоганнес Фридрих.

Вместо введения

Кое-что о письменности

Благословен тот, кто выдумал письмо.

Благочестивое изречение древних индийцев, по Жан-Полю.

Речь организует и упорядочивает мир. Слово — ее божественная искра — вот что с самого начала неизмеримо возвысило человека над прочими творениями в этом мире. Пользуясь словом, он призвал ближних разделить его собственные мысли и чувства и повел их к сплочению в общество. И все же, вестью разносясь на большие расстояния и передаваясь поколениям, слово, уже канонизованное, оставалось ограниченным узкими рамками, как в пространстве, так и во времени. Ведь и весть, и канон были отданы на произвол передатчиков, и ничто не могло гарантировать надежное сохранение некогда сказанного слова. Это было достигнуто лишь тогда, когда человек изобрел письмо.

Письменность никак нельзя относить к древнейшим изобретениям. Это скорее одно из нововведений, имеющих значение величайшего культурного переворота, когда-либо произведенного человечеством. Письменность будет существовать и далее, хотя иной поверхностный наблюдатель, пожалуй, решит, что документальное кино и телевизор, магнитофон и радио в значительной степени могут ее исключить, что современная тенденция перехода от слова написанного, от умственного восприятия и обработки к слову высказанному, к простому накоплению слуховых и зрительных раздражений будет оспаривать у письменности ее господствующую в течение тысячелетий роль и даже в один прекрасный день ее вытеснит.

Письменность заставила человека поразмыслить о самом себе. Только благодаря ей стало возможно коллективное умозрительное мышление, раздумье человечества над своим происхождением, своей сущностью и смыслом своего бытия, стали возможны духовная культура, философские учения и великие религии человечества. Она служила цементом, которым пользовались основатели и строители великих империй; на ней покоится история как наука; она вызвала могучий взлет всех отраслей человеческих знаний, в том числе и естествознания; она одарила человечество и другими благами культуры и цивилизации, которые без нее были бы немыслимы.

Рис. 1. Надпись па сосуде дипилонской культуры из Афин (конец VIII в. до н. э.? Древнейшая греческая надпись?).

Как вновь настойчиво подчеркивает в своей последней книге известный английский историк культуры Арнольд Тойнби, человек наиболее значительную часть всего своего существования на земле, продолжительность которого исчисляют ныне в 600 тысяч — 1 миллион лет, прожил в «примитивном» состоянии, и лишь в результате «новейшего» расцвета культуры за последние 6 тысяч лет были найдены различные способы составления и сохранения письменных заметок — искусства, давшего в руки человечества сознание «философской одновременности» всех поколений.

И главное, конечно, не в том, что это искусство помогло человеку открыть истину: «Все, что есть, уже было», «Нет ничего нового в подлунном мире», — шаг за шагом спускался он в бездну своего прошлого, заполненную страданиями, и возносился к вершинам человеческой мысли. Он воспользовался сокровищами, которые накопили и сберегли в смене эпох бесчисленные поколения. И вот, наконец, обогащенный неотъемлемым завоеванием разума и выросший духовно, он охватил всю сущность человечества в его величии и суетности и смог, по выражению французского мыслителя Паскаля, измерить «величие и ничтожество» людей.

Представление об огромном значении письменности было необычайно живым в седой древности и нашло свое отражение в целом ряде мифов, утверждавших божественное происхождение письма. Так, вавилонский Ан-Небо и египетский Тот — боги-«писцы» и одновременно властители человеческих судеб, которые они записывали «палочкой рока». Древние евреи считали письменность первых разломанных скрижалей «божественным письмом» в противоположность «письменности людей» (о ней речь идет в книге Исайи, 8:1). Ислам учит, что буквы создал сам бог, а затем сообщил их Адаму, скрыв, однако, даже от ангелов. Христианские церкви также имеют своих святых, которые действуют в роли творцов и изобретателей письменности; так, например, святой Месроп и католикос Сахак создали армянский алфавит — новое письмо, освященное сразу же тем, что им был написан перевод Библии. Широко известно о создании письменности святыми Кириллом и Мефодием, а также Вульфилой.

Пожалуй, одни греки являют характерный контраст — и в этом отражено различие между Востоком и Западом.

Только они чтят в своей богатой традиции целый ряд изобретателей письма — почти исключительно людей. В числе прославленных творцов их письма лишь один раз встречается божество — Гермес, находчивый и разносторонний бог, которому среди прочего, однако, отнюдь не как главная заслуга, приписывается и изобретение письменности.

Если до самого недавнего прошлого неоспоримым считалось мнение, что всякая письменность возникла из образного представления мыслимого и прошла указанный Востоком путь «от изображения до буквы», то ныне многое говорит о том, что буква также существовала изначала, что великий подвиг открытия отдельных звуков выдающимися создателями «западных» письменностей (анатолийской, альпийской и, вероятно, также и древнеиберийской) уже был совершен к тому времени, когда с восприятием и преобразованием греками финикийского алфавита дело дошло до поистине всемирно-исторической встречи Востока с Западом, до взаимного оплодотворения и слияния «изображения» с «буквой».

Рис. 2. Надпись Никандры (VI в. до н. э.).

Ныне известно около четырехсот видов письменности, причем в это число не включены ни так называемые первые ступени письма, ни незначительные разновидности одних и тех же письменностей. Европеец, например, знает в общих чертах знаки греческого письма; на зданиях церквей и синагог и внутри их можно увидеть древнееврейские буквы; житель Западной Европы слышал, как правило, о славянской кириллице; если он собирает марки, то, вероятно, припомнит и столь широко распространенную арабскую письменность; не раз взгляд его останавливался и на знаках китайского и японского письма, которые смотрели на него с надписей, сопровождающих дальневосточную живопись и рисунки. Не так давно у немцев и австрийцев пытались искусственно возбудить интерес к руническим письменам, не требуя, правда, подлинного их знания; однако немногим известно, что рунами писали не только древние германцы, скандинавы и англосаксы, но — скажем об этом уже здесь — и древние тюрки, и древние венгры, а по утверждениям некоторых исследователей — и древние славяне. Мало кто знает, что отдельные народы писали на своих языках вообще не буквами, а изображениями, словами-знаками, слоговыми знаками или сочетанием из слов-знаков, слоговых и звуковых знаков, что, наконец, имеются письмена, из которых одни можно прочесть, хотя, несмотря на многолетнюю исследовательскую работу, все еще нельзя понять, а другие нельзя даже прочесть. Все это мы говорим здесь для того, чтобы показать, сколь широко и многогранно поприще, на которое вступает тот, кто хочет разобраться в истории дешифровки древних письменностей.

Теперь следует разъяснить существо отдельных понятий, которыми мы будем постоянно пользоваться в нашем изложении.

Мы можем говорить о письменности в прямом смысле лишь в том случае, если находим два ее признака, а именно: если, с одной стороны, производилось действие рисования в самом широком понимании (начертание знаков, выскабливание, вырубание, нанесение зарубок и т. п.), а с другой — преследовалась цель сообщения, причем сообщения или иным лицам, или — для сохранения в памяти — самому пишущему.

[Традиционность привычек письма оказывается сильным тормозящим моментом в истории письма вообще. Достаточно вспомнить о том, что современные народы продолжают придерживаться утративших фонетическое обоснование исторических написаний: по-французски il porte «он несет» и ils portent «они несут» полностью совпали в произношении [il port], и их различное написание понятно только с исторической точки зрения, хотя и важно для правильного понимания написанного текста. Также и по-английски night «ночь» и knight «рыцарь» полностью совпали в произношении [nait], но и здесь различное историческое написание используется для правильного понимания написанных слов.]

Там, где не может быть и речи о первом из указанных признаков и цель сообщения достигается другими средствами, исследователи говорят о так называемой предметной письменности — первой и наиболее значительной ступени, предваряющей собственно письменность. Предметное письмо представлено часто упоминаемыми бирками, которыми пользовались во все времена и пользуются поныне самые различные народы — большей частью для записи чисел. Бирки применяют и как календарь, вырезая число дней, недель и т. д. Но в форме бирок составляются также настоящие долговые списки и описи, по ним можно прочесть, «кто сколько имеет на бирке»; это, кстати сказать, документ, обладающий неоспоримой силой доказательства в том случае, если при его составлении бирку, на которой сделаны зарубки соответственно количеству денежных единиц долга, расщепляют так, что кредитор сохраняет у себя одну половину как «оригинал», а должник берет себе другую половину — «копию». В случае необходимости всякая ложь быстро и легко изобличается, а сомнение устраняется при сопоставлении обеих половинок.

Так называемые жезлы вестников также являются разновидностью предметного письма. Они известны не только в древней Европе, где их применение прослеживается вплоть до самого недавнего прошлого, но прежде всего в Австралии и древнем Китае. На жезлах, вручаемых вестникам, делались различные знаки-зарубки. В своей примитивной форме простые зарубки на палке служили лишь памятной заметкой для вестника, который должен был, глядя на них, помнить о числе своих поручений. Более сложные системы зарубок передавали согласованные между сторонами группы знаков, при помощи которых могли выражаться определенные комплексы понятий.

Вероятно, самый популярный и в то же время один из самых своеобразных примеров предметной письменности представляют шнуры с узелками. Среди них в первую очередь надо назвать кипу древних инков, исконных жителей нынешнего Перу. Приводя здесь кипу в качестве образца узелкового письма, мы вовсе не хотим сказать, будто такое письмо имелось только у инков. Уже китайский мудрец Лао-цзы указывал на ту роль, которая отводилась в древнем Китае узелковому письму как способу передачи известий; согласно Геродоту (IV, 98), персидский царь Дарий предложил ионийцам простейший календарь, основанный на принципе узелкового письма; по этому же принципу сделаны и католические четки; в настоящее время шнуры с узелками и подобные им памятки встречаются на острове Хайнань и в Бенгалии, на японском острове Рюкю, а также в Океании, Центральной и Западной Африке, в Калифорнии и южных областях Перу, причем на Соломоновых, Каролинских и Маркизских островах шнуры с узелками и петлями еще и поныне служат для передачи известий.

Рис. 3. Предметное письмо йоруба. Номер 1 — две раковины каури, соприкасающиеся тыльными сторонами, что выражает несогласие, упрек заимодавца нерадивому должнику, Номера 3–4 — раковины каури, соединенные попарно фронтальными сторонами, — изъявление добрых чувств к отсутствующему брату с просьбой о ходатайстве. Номер 8 — послание мира и дружбы короля йоруба королю Лагоса от 28 декабря 1851 г. по случаю его возвращения на престол.

Рис. 4. Огненное письмо батиков.

Но лучше всего мы осведомлены о кипу. Уже давно придерживаются мнения, что эти документы содержат лишь числовые данные самого различного характера. Такая точка зрения представляется наиболее убедительной, если принять во внимание особенности материала. Кипу состоит из одного прочного шнура и нескольких укрепленных на нем нитей. Смысловое значение узелкового письма зависит от цвета нитей, типа и числа узелков, а также от расположения нитей по отношению к главному шнуру, от их последовательности и вида переплетения. Среди найденных — причем исключительно в погребениях — довольно тяжелых кипу один весил чуть ли не четыре килограмма. Можно даже думать, что различные расположения, соединения и цвета нитей и узелков допускали целый ряд комбинаций; и все же трудно представить себе, как этим путем передавались в форме предложений сложные по содержанию мысли. Здесь-то, очевидно, и лежат границы подобного предметного письма, что и дало повод к упомянутой выше уверенности в исключительно числовом характере кипу. Далеко не последним основанием для такого утверждения послужило свидетельство средневекового историка Гарсиласо де ла Вега, надо сказать, довольно интересной личности: отец его — испанский капитан, а мать — дочь местного вождя. Этот Гарсиласо категорически заявлял в своей изданной в 1617 году в Кордове «Всеобщей истории Перу», что перуанцы узнавали по кипу о числе сражений, посольств и царских постановлений, но не могли прочесть дословный текст послания. Однако по другой теории, выдвинутой известными исследователями и пока еще не опровергнутой, кипу содержали не прямые статистические данные, а, скорее, комбинации магических чисел, которые выражали представления о созвездиях, охраняющих покой мертвых.

Рис. 5. Инки Тупак Юпанги слушает донесение одного из своих наместников (который читает его по кипу).

Оба предположения, вероятно, вполне совместимы, а последнее из них не только не является существенным шагом вперед по отношению к теории о числовом характере кипу, но, по-видимому, в принципе лишь подтверждает ее.

И уж во всяком случае, слишком далеко заходит швейцарский путешественник и исследователь Чуди, который считает, что «письменностью» кипу могли быть записаны собрания законов, хроники и даже стихи.

Менее известны как вид предметной письменности пояса вампум северо-американских индейцев. Такие пояса состоят из четырех или пяти лежащих одна подле другой веревочек, на которые нанизаны разноцветные раковины с пробитым в середине отверстием. Эти раковины назывались у ирокезов вампум. Поскольку цвету раковин приписывалось особое значение (черный и фиолетовый извещал об опасности или вражде, красный — о войне, белый — о благоденствии и мире), оказалось возможным пересылать от одного племени к другому целые послания в виде подобных поясов. Рис. 6 воспроизводит ставший классическим экземпляр — знаменитый вампум Пенна (ныне в собрании Пенсильванского исторического общества). Этот вампум был передан в 1682 году основателю Пенсильвании Уильяму Пенну индейским племенем лени-ленапе. Пояс белый с двумя черными фигурами посередине. Левая фигура представляет индейца, который подает руку европейцу (изображен в шляпе). Историческое значение этого пояса в том, что он являлся как бы печатью, скрепившей дружественный союз, заключенный между Пенном и делаварами в 1682 году.

Рис. 6. Вампум Пенна племени лениленапе.