В индейских прериях и тылах мятежников. Воспоминания техасского рейнджера и разведчика

— Я спрашиваю, старик, ты позволишь мне остаться здесь до утра, рад-ди-ди, да-да?

Во время очередной паузы в музыке, он отвечает:

— У меня нет еды, незнакомец, тебе лучше пойти в другой дом, рад-ди-ди, да-да, etc.

— И как далеко, старина до следующего дома, рад-ди-ди, да-да, etc.?

Снова пауза, а потом он продолжает:

— В 19-ти милях отсюда, я думаю, рад-ди-ди, да, etc.

— Слишком далеко, старина, да и дождь на дворе.

Затем он замолк на то время, пока играл другой, а когда тот закончил, снова вскочил:

— Ты же знаешь, я ничего не могу тут поделать, рад-ди-ди, да-да.

После секундного раздумья путешественник, похоже, решает изменить тактику:

— А почему бы тебе, старик, не отремонтировать свою крышу? рад ди-ди, да, ди-ди, да-да.

— О, дождь слишком силен.

— А почему бы не постелить новую крышу, когда будет сухо, рад-ди-ди, да, etc.?

— О, когда нет дождя, тогда и крыша не нужна, рад-ди-ди, да, ди-ди, да.

Старик продолжает играть, а путешественник снова на мгновение задумывается — а ведь правда, льет сильный дождь, но ему надо же как-то переночевать здесь, и тут счастливая мысль посещает его. До сих пор человек со скрипкой играл только одну часть мелодии, похоже, свою любимую, и вот путешественник, который сам тоже и искусный скрипач и композитор, говорит ему:

— А почему бы тебе, старик (читатель помнит, что его роль играл старый негр), не сыграть оставшуюся часть этой песенки, рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да?

Во время всего этого диалога танец становится все зажигательнее, танцоры полностью «расслабляются» и пребывают в диком восторге от этой декламации, а скрипач в то же время, почти превосходит самого себя.

— Я не знаю, как дальше, может ты знаешь, рад-ди-ди, да?

— Конечно, знаю.

Старик тотчас спрыгивает с бочонка виски и предлагает путешественнику остаться. Он приказывает одному из своих мальчишек отвести его лошадь в конюшню и велит жене подавать ужин. Он уверяет путешественника, что его сын скоро вернется с мельницы, что на ужин будет только что зарезанная курица, а из дымовой трубы появляется наполненный виски кувшин. Старик убеждает путешественника, что они не так голодают, как еще недавно тот мог предположить, а затем, усадив своего гостя на бочонок виски, он вручает ему свою скрипку и просит его сыграть всю эту песенку под названием «Арканзасский путешественник» — невероятно любимую скрипачами и с таким удовольствием здесь разыгранную.

Танец этот был невероятно забавен. Девушки двигались очень легко и изящно, но их неуклюжие кавалеры издавали страшный грохот, топоча по гулкому полу. Когда дело дошло до «танцуют все», из-за их тяжелых сапог он был и в самом деле ужасен, но «круженье дам» выполнялось так душевно, искренне и элегантно, и девушки, похоже, так наслаждались им, что я и сам еле удержался, чтобы не пуститься в пляс.

Невеста отвела нас в обеденный зал, где мы увидели ломящийся от всех видов деликатесов штата стол. Воздав должное прекрасным блюдам, мы снова вернулись к танцу. Невеста пожелала с танцевать со мной — по крайней мере, так мне сказал ее дядя — но я почувствовал себя очень неловко, ответив ему, что я не умею танцевать. Не уметь танцевать в Арканзасе так же стыдно, как и не уметь управлять лошадью в Техасе. Невеста пошла в паре со своим дядей, казалось, лучшим танцором в доме. А вот другие девушки, как мне кажется, старались перетанцевать ее, что навело меня на мысль, что они очень хотели бы быть на ее месте, но сама леди все же танцевала также прекрасно, как и выглядела.

Скрипач играл громко и страстно, мужчины с удовольствием топали своими сапожищами, а пол стонал от их мерной и тяжелой поступи. Все происходящее являлось полной и красочной иллюстрацией старой доброй и старомодной общественной жизни. В самом деле, люди танцевали так долго и хорошо, что даже сапожные гвозди, напитавшись их энергией, тоже попытались на свой страх и риск, станцевать свой хорнпайп. Я часто слышал старую историю об одном арканзасце, который после танцев, смел с пола около полубушеля гвоздей, и после того, что я увидел в ту ночь, я почти не сомневался в ее правдивости.

Так мы наслаждались собой до двенадцати часов, а потом вернулись в дом моего друга. На следующий день я решил уйти — он настаивал, чтобы я еще погостил у него, но я заявил, что дел невпроворот и о том, что мы — южане, — должны как можно быстрее подготовиться к войне, если не хотим, чтобы нашу страну захватили вандалы-янки. Извините меня, читатель, но тогда мне пришлось так говорить.

Литтл-Рок был переполнен солдатами — они первыми откликнулись на призыв губернатора на 3000 человек, вскоре именно эти люди приняли участие в битве при Уилсонс-Крик. В Литтл-Роке меня атаковало воспаление желчного пузыря, я проболел 10 дней. Я остановился в гостинице одного из самых ярых сецессионистов капитана Ли. Моя легенда о том, что я являюсь племянником Альберта Пайка, сослужила мне хорошую службу, и я чувствовал себя совершенно уверенно и не боялся разоблачения, поскольку тогда и он, и его сыновья занимались вербовкой дикарей на службу Конфедерации.

Выздоровев, и будучи в состоянии покинуть город, я обнаружил, что оказался взаперти. Литтл-Рок жил по законам войны, и каждая дорога охранялась так хорошо, что сбежать было невозможно. Чтобы оплачивать свои расходы во время болезни, я был вынужден продать свою лошадь, и за животное, стоившее не менее ста долларов, я получил лишь пятнадцать. Медленно и печально идя по берегу, я увидел маленький пароход «Уильям Генри», и сразу же направился к нему. На носу парохода работал плотник, я подошел к нему и спросил, не нужен ли ему помощник. А в качестве платы за это, я сказал ему, он поможет мне добраться до Наполеона. Плотник с радостью согласился, заметив, что когда есть что делать он всегда рад любой помощи.

Пока мы так разговаривали, он случайно чиркнул стругом по своей левой ноге и полностью срезал с нее большой палец. Кровь текла очень обильно, но я сразу же приступил к делу — в присутствии капитана и его помощника я перевязал рану, а потом плотника сразу же отправили в госпиталь. А потом капитан повернулся ко мне и спросил:

— Ты — корабельный плотник, парень?

— Так меня называют, — ответил я.

— Вы хотите попасть на пароход? — продолжал он.

— Да, на какое-то время, — ответствовал я.

— Тогда приступай к работе, — сказал он, — я буду платить тебе 55 долларов в месяц, плюс каюта.

— Хорошо, — ответил я, — пока мне нравится этот пароход, но об этом я расскажу вам в Наполеоне.

Он остался доволен моим ответом и удалился, а я вернулся на берег за своими вещами. В таверне не было никого, кроме чернокожего клерка, с ним-то я и расплатился, а поскольку он был по характеру своему очень любопытным, я покинул этот дом молча — отели были обязаны сообщать военным властям обо всех прибывающих и отбывающих. Я вернулся на пароход, вскоре он отчалил, и я почувствовал себя в безопасности. Я обнаружил, что работа есть, и ее хватит на все время моего путешествия, но поскольку я никогда не был плотником — я никогда в жизни не работал ни на стройке, ни на корабле, и посему я немного опасался, что не справлюсь с ней. Известная пословица — «Умный много не болтает», была тогда моим девизом — ведь я не знал профессионального языка плотников и моряков. Я не знал даже названий инструментов, которыми мне пришлось работать, и поэтому вполне демонстративно помалкивал. Я пошел работать, но очень энергично и уверенно, и если бы они знали, насколько я был несведущ, именно это стало бы поводом для подозрений, а не моя неразговорчивость. Но, наверно, работа моя понравилась, поскольку я своими ушами слышал, как капитан хвастался рулевому, что лучшего «мастера» у него никогда в жизни не было. Моим самым страшным кошмаром был офицер-рекрутер Харрисон, который как-то раз пришел посмотреть на меня. Он был плантатором, совершенно несдержанным и безрассудным человеком, которого, как мне показалось, не только деньги не интересовали, но и, смело могу добавить, вообще ничего. Он говорил, что хочет собрать роту партизан и «перенести войну в Африку», чтобы молодые люди не боялись идти за ним, и о своем желании идти прямо в северные штаты.

Эта бравада, возможно, покажется несколько комичной, но м-р Харрисон был не единственным, кого в то время преследовали такие галлюцинациям и столь дикие надежды. Он намеревался, по его словам, войдя в северные штаты, «идти вперед и пусть впридачу к шкуре добавятся еще и рога». Я отвечал ему, что он именно тот человек, который мне нужен, но я служу на этом пароходе и не могу бросить его. Мне нравились служаки такого сорта, но в данный момент я не мог присоединиться к нему, по крайней мере, до тех пор, пока капитан не найдет еще одного «мастера», но в том случае, если я буду зачислен, я предпочел бы его роту, и я заставил его поверить в то, что я всерьез поверил в его идеи. Он был одним из тех, кто сопровождал Лопеса на Кубу, и рассказывал, что принимал участие в двух боях на этом острове — примерно час с четвертью. Он был доволен тем именем, что я дал ему — м-р Фитцхью. Он много времени посвятил беседам со мной и другими моряками, и очень часто озадачивал меня своими внезапными и совершенно непонятными вопросами.

В Наполеоне я выпилил в палубе 5 больших люков — чтобы можно было как можно быстрее уложить в трюм груз — и после того, как это было сделано, люди начали загружать все его пространство военным снаряжением. Ящики были сделаны очень небрежно и часто разламывались, и тогда я снова сколачивал их. В них содержались все виды сбруй и упряжи. Кроме того, пароход взял большое количество пуль и артиллерийских снарядов, а также полную артиллерийскую батарею и 65 фургонов — все это отправлялось в Форт-Скотт, Арканзас, для нужд армии Бена Маккалока. На следующее утро рядом с нами появился пароход побольше — «Мэри Кин», — а, сообщив капитану, что плохо себя чувствую, устал, а посему решил уехать Мемфис. Ему не хотелось расставаться со мной, но, видя, что я действительно не здоров, он возражать не стал. Лучшей моей шуткой стало мое заявление, что я хочу записаться в армию, и что, по действующему в Конфедерации закону он не имеет права отговаривать меня. На борту «Кин» я увидел множество офицеров мятежников — все в новых мундирах и длинных перчатках и важные, словно британские лорды. Я лишь мельком заглянул в каюту, и этого оказалось вполне достаточно для меня — я мгновенно вернулся на палубу и смиренно устроил свое скромное «я» на куче мешков с кофе.

Желчная лихорадка вновь вернулась ко мне — я ужасно страдал. В Мемфисе я остановился в «Woodruff House» — аккуратной маленькой таверне, хозяйкой которой была женщина по имени Смит, чей муж служил в армии мятежников и в то время находился в Форт-Пиллоу. В этом доме я больным пролежал около недели, а когда достаточно окреп, чтобы идти дальше, я снова оказался взаперти, да еще похлеще, чем в Литтл-Рок.

Первое, что я сделал, — так это обошел все вокзалы, и на каждом из них обнаружил охранника-прово, который следил за каждым проезжающим. Я поступил несколько безрассудно, задавая вопросы, но выяснил, что все ведущие в город дороги патрулируются. Именно тогда теннессийцы перемещали свои войска через Мемфис в Миссури, большая часть их находилась у Уилсонс-Крик.

Канцелярией прово руководил К. Х. Морган[18] — человек, очень похожий на знаменитого Джона Х.[19], и, обратившись к нему, я сказал, что я хочу попасть в графство Бурбон, штат Кентукки, где живут мои родители.

— Что ж, сэр, — ответил он, — вы должны привезти с собой двух уважаемых свидетелей, которых я знаю, и которые засвидетельствуют, что вы истинный южанин.

Я ответил, что поиск таких людей не имеет смысла, поскольку я был чужим в этом городе и ни с кем не был знаком дольше, чем с ним, после чего он сразу же объявил мне, что я не могу покинуть город. Услышав такое, я рассердился и заявил, что уйду и без пропуска, а он ответил, что арестует меня. Я тотчас направился к двери, и, поскольку возле нее не было часового, он не мог остановить меня. Я сказал полковнику, что я не думаю, что его рекомендация имеет хоть какое значение, как для меня, так и для любого другого честного человека, а затем немедленно пустился в путь.

Этот разговор происходил вечером, а ночью я продал свое мексиканское седло и все остальное, что имело отношение к моей лошади, так что теперь при мне не было иного багажа, кроме пары чересседельных сумок. Я решил немедленно, не взирая ни на какие опасности, покинуть Мемфис.

На следующее утро, когда я уже стоял на пороге, у находившейся в паре минут ходьбы от таверны лавки, я увидел огромную толпу — и как раз тотчас после этого она рассеялась — люди возвращались по домам. Возле лавки стояло множество повозок — в них были привезены товары — они готовились к отъезду, и мне подумалось, что это самый подходящий момент для побега. Я поспешил оплатить свои счета, а затем подошел к лавке и, приветствовав фермера, попросил его подвезти меня в его фургоне. Он тоже очень любезно приветствовал меня, а когда я попросил его взять на себя управление лошадьми, он охотно принял мое предложение. Я снял свою рейнджерскую рубаху, бросил ее в фургон и мы выехали. Люди прово патрулировали улицы и арестовывали любого подозрительного, в конце каждой улицы стоял пост, но часовые не остановили нас, поскольку они, очевидно, полагали, что мы оба фермеры. Потом мы с грохотом миновали два лагеря, в каждом из которых находилось около 5-ти тысяч человек, и, наконец, отъехав от города на шесть миль, я расстался с моим другом и пешком направился в Нэшвилл.

Возле Саммервилля меня остановила толпа — эти люди очень хотели знать, кто я такой, откуда я, куда иду, чем занимаюсь, каковы мои намерения, и пр. Им также очень хотелось выяснить мои политические взгляды. Я, конечно же, оказался мятежником. Мне сказали, что мне не стоит входить в город, лучше обойти, поскольку безопасно по нему могли пройти только хорошо известные всем мятежники. Тем не менее, ничуть не испугавшись, я вошел в городок, сразу же был задержан и передан в руки «комитета бдительности».

Узнав, что я был рейнджером, один из членов комитета — м-р Ривз — спросил, знаю ли я кого-нибудь из его однофамильцев в Техасе.

— Может, Кэлвина Ривза? — спросил я.

— Да, это мой брат, — ответил он. Затем он задал мне множество вопросов, на которые я ответил без запинки и так правдиво, что он мои сведения полностью совпали с теми, что владел Ривз. Мы оба служили в полку Джонстона, и наши воспоминания об этой службе точнейшим образом соответствовали друг другу. Допрос длился с полудня до самой темноты, после чего комитет заявил, что он удовлетворен, что все правильно, и мне сказали, что я могу продолжать свой путь. Но я не прошел и ста ярдов, как меня окликнули, и один из членов комитета спросил меня:

— Вы говорите, что идете домой?

— Да сэр, — ответил я.

— Вы живете в Париже, графство Бурбон, Кентукки?

— Да сэр.

— И вы намерены сражаться за Юг, не так ли? — мой допрос продолжался.

— Я знаю это так же твердо, как и самого себя, — сказал я.

— Вы уверены, что останетесь верны своим принципам, когда доберетесь туда? — спросил он.

— Да, сэр, совершенно уверен в этом, — ответил я.

— Знаете, — продолжал он, — очень многие кентуккийцы немного оробели — они не хотят воевать с Союзом, но в то же время им не нравятся аболиционисты. Я боюсь, что когда вы вернетесь туда, вы позволите им переубедить вас.

— Меня будет совсем нелегко переубедить, если дело до того дойдет, — сказал я шутливо.

— Но как же так получилось, — спросил он, — что вы идете пешком?

— Потому, — отвечал я, — что у меня нет лошади.

— Ну, тогда, — сказал он, — мы поможем вам. И в полном соответствии со своими словами они, сбросившись, собрали 8 долларов и 75 центов и отдали их мне.

— Теперь, — сказал один из них, — вы можете пойти в таверну и снять комнату на ночь.

Я поблагодарил их за их любезную заботу о моем благополучии и уже собрался идти в таверну, как из стоящей поодаль небольшой группы из трех или четырех человек, вышел крепкого сложения мужчина, который сказал мне:

— Я думаю, что вам, молодой человек, лучше пойти со мной, вы переночуете у меня.

Затем он пошел впереди, и я последовал за ним — он привел меня в свой дом, накормил меня сытным и вкусным ужином, после чего я сразу же лег спать. Все это время я беспрестанно ломал себе голову — что такого интересного он во мне нашел. Уже после того, как я устроился в своей постели, меня посетил Ривз и адвокат, который сказал, что его попросили поговорить со мной о Кэлвине Ривзе, о том, чем он занимался в Техасе, и только после того, как я еще раз рассказал им о том, как я с ним познакомился и о том, в каких делах вместе с ним я участвовал, я обнаружил, что они сравнивали мои сведения со своими.

— Почему, — спросил я, — вы до сих пор не встретились с ним? Он же уехал из Техаса и отправился домой.

— О, конечно, — отвечали они, — он был дома, но теперь он сражается с янки.

Они распрощались со мной около полуночи, после нескольких бесед и на другие темы. Большая часть времени была посвящена политике, и я попросил у них прощения за свое невежество во многих других вопросах, сказав им, что я только что прибыл с равнин, и о многом просто не знал, поскольку просто отстал от хода событий, при этом очень стараясь казаться настоящим мятежником, чтобы они доверяли мне, но и не усердствовать слишком, чтобы таким образом вызвать у них подозрения.

После их ухода, я тешил себя мыслью, что на этом мои контакты с ними прекращены, все удовлетворены и мне не о чем беспокоиться. Утром я пришел к завтраку и застал своего хозяина одетым для путешествия. Затем он начал разговор такой ремаркой:

— Меня зовут Джон Д. Стэнли, я шериф этого графства, и я еду с вами до Ла-Грейнджа. Дилижанс ждет нас.

Он добавил, что в Ла-Грейндже убили человека, и он намерен поехать туда, чтобы побольше разузнать об этом. Мы уселись рядом — во время поездки он продолжал меня допрашивать, но с толку сбить ему меня не удалось. Он, тем не менее, доехал со мной только до Варшавы, затем вернулся в Саммервилл, а я сел на идущий в Нэшвилл поезд. Его рассказ об убийстве был, без сомнения, чистой выдумкой, иначе он доехал бы со мной до самого Ла-Грейнджа.

Нэшвилл был единственным свободным от солдат местом из всех, в которых я до сих пор побывал, там я виде намного меньше зла, чем в других местах.

В Нэшвилле я встретился со своим отцом — я попросил его встретиться со мной именно там. Он рисковал быть задержанным и посаженным в тюрьму, но, к счастью, за него поручился губернатор Кентукки Магоффин. Как сказал «король» Ишам Г. Харрис: «Полковник П., это значительно лучше того пропуска, который я мог бы дать вам», и я поверил ему, поскольку в то время имя губернатора Магоффина позволяло любому человеку свободно перейти в другую часть страны, а имя Харриса — нет.

Затем мы прибыли в Портсмут, штат Огайо, где мой отец тогда издавал газету, и читатель может представить себе как я был счастлив снова встретиться с моей матерью и сестрой в стране свободы, хотя радость моя была омрачена тем, что мой младший брат находился при смерти. Спустя три недели после моего возвращения, он, исполненный надежды на вечную жизнь, покинул этот мир как истинный христианин.

Глава XV

На службе союзу. — Кентуккийская кампания

Сразу же по прибытии домой я сразу же собирался записаться в федеральную армию, стать под старый, усыпанный звездами флаг, но отложил решение этого вопроса из-за болезни моего брата, но спустя несколько дней после его смерти я отправился в Портсмут, чтобы присоединиться к личной гвардии Фремонта, но в конечном итоге оказался в 4-м кавалерийском полку штата Огайо, коим командовал полковник Джон Кеннетт. К присяге я был приведен лейтенантом С. К. Уильямсом, а потом еще раз — при зачислении в 4-й кавалерийский — капитаном О. П. Роби, из роты «А», в Цинциннати, а 16-го сентября 1861-го года оказался в Кэмп-Гарли, обучаясь тонкостям искусства верховой езды под руководством сержанта Чарльза Д. Генри, из роты «А».

Мы оседлали лошадей буквально сразу же после того, как я приехал в лагерь, и после нескольких недель занятий по тактике и обычных в таком деле лихих солдатских рейдов по ближайшим окрестностям мы перешли Кэмп-Деннисон, а 20-го ноября мы, наконец, приступили к настоящей службе. В Кэмп-Деннисоне мы побыли до конца зимы и первых дней весны, затем нам приказали двигаться в Кентукки. Бездеятельная лагерная жизнь очень утомила меня, я с восторгом встретил этот приказ, равно, как и другие парни, которые, как и я, были такими же по жизни непоседами.

Я не помню, когда мы покинули Огайо, но сперва мы отправились в Луисвилл, в Кэмп-Кеннет, что недалеко от Джефферсонвилля, а чуть позже вышли на топкие и грязные берега речушки Бэкон-Крик. Эта славная своей историей речка получила свое название в память о делах, происходивших тут, когда к ней пришли первые охотники — многие из них, расположившись на ее берегах, коптили медвежье мясо. Об этом я узнал от «самого старого жителя», а, учитывая тогдашние житейские обстоятельства и обычаи первопроходцев, я не сомневаюсь в правдивости его слов.

В то время нами командовал генерала О. М. Митчелл, и, вряд ли мне стоит здесь упоминать о том, что подчиненные такого энергичного командира, никогда не сидят сложа руки. Мы тщательно изучили всю окружавшую нас местность, но с врагом, желавшим дать нам бой, не встречались ни разу, а значит, в Кентукки у нас не состоялось ни одной битвы. Будучи в рейде вдоль Грин-Ривер, все мы все очень страдали от холода и отсутствия какого-либо укрытия, но мятежники не желали связываться с нами и уходили — возможно, они поступали совершенно правильно.

От Бэкон-Крик мы пошли к Боулинг-Грин, генерал Митчелл, со свойственной ему стремительностью, очень спешил, чтобы не отставать от убегающего врага, и благодаря его энергии, а также прекрасной организации армии, те препятствия, что с таким трудом возвели на дорогах мятежники, никак не могли помешать его движению. В его распоряжении имелся полк, состоявший из пионеров Мичигана — лучших рабочих, которых я когда-либо видел, — они — с невероятной скоростью — очистили его путь к успеху.

Армия шла к Боулинг-Грин, в то же время мой небольшой отряд занимался разведкой берегов Грин-Ривер — капитан Роби и я галопом проскакали от Мамфордсвилля до Боулинг-Грин — полных 34 мили. Примерно в миле от Мамфордсвилля у железной дороги мы нашли труп юного солдата из старого полка генерала Силла, он умер в ближайшей к тому месту госпитале, а потом госпитальный распорядитель поручил троим другим больным доставить тело в Мамфордсвилль, но по дороге они скончались. Шедший в том направлении поезд, отказался взять их тела, и пока я присматривал за ними, он вернулся, а после того, как он остановился, я поговорил с кондуктором — тот наотрез отказался взять тела, заявив, что с него и живых достаточно. Я рассердился и вытащил свой револьвер, который очень убедил его в моей решимости, после чего он помог погрузить трупы в вагон. Тем не менее, он угрожал пожаловаться на меня за то, что он остановил поезд, но тут подоспел капитан Роби и парень счел за лучшее заткнуться. Полагаю, он доставил тела в Мамфордсвилль, хотя он был вполне способен и выкинуть их по дороге. Юноша был еще совсем мальчиком — лет 16-ти, и, глядя на него, а также на измученные лица других солдат, не выдержало бы даже самое каменное сердце.

В Боулинг-Грин мы прибыли как раз тогда, когда капитан Лумис из батареи Колдуотера, штат Мичиган, обстреливал «джонни». В тот момент, когда я выехал на берег, я заметил вдалеке генерала Митчелла — он махал шляпой, призывая добровольцев — тогда я не знал, зачем, — но я пошел вперед и узнал, что для того, чтобы перебросить через Биг Баррен-Ривер понтонный мост, через нее нужно было протянуть канат. Сержант Фрэнк Роби, еще один солдат и я сколотили из досок небольшой плот, уложили на нем бухту каната, а затем поплыли через реку, постепенно отпуская канат. Этот плот был очень мал и хрупок, он сильно раскачивался — то вверх, то вниз, так что часто вода заливала наши ноги до самых коленей, а если учесть еще быстрое течение, читателю нетрудно представить себе, какой опасной был наш рейс, не говоря уже о летевших с противоположного берега пулях мятежников — около двадцати из них были адресованы нам, пока мы занимались этим делом, но, к счастью, ни одна из них цели не достигла. А потом, огонь наших стрелков вскоре вообще заставил мятежников покинуть свои позиции.

Капитан Лумис сбил трубу с их паровоза именно в тот момент, когда набитый солдатами-мятежниками поезд, отправлялся, и им едва удалось спастись — буквально через мгновение мы вошли в город.

В конце концов, при поддержке пехоты, мы, наконец, установили канат, и с помощью лейтенанта Шумейкера из 4-го кавалерийского и капитана Йейтса из инженерного, начали укладывать понтоны. Еще немного, и мост был бы готов, но в этот момент, подъехавший к нам генерал Митчелл, сказал нам, что теперь мы можем отдыхать, так как двумя милями ниже по течению наши люди обнаружили паром, на котором можно было переправить сразу 200 человек, что вполне его устраивало.

Некоторые подразделения 19-го Иллинойского и 18-го Огайского пехотного, самым скорым шагом немедленно отправились к парому и пересекли реку, а затем, будучи уже на том берегу, таким же скорым шагом отправились в город, чтобы с тыла ударить по мятежникам, они — всего около 500 человек, — упорно старались уничтожить город.

В первую ночь после нашего прибытия в Боулинг-Грин, желая уничтожить наших лошадей, они подожгли конюшни, но благодаря Провидению, ветер внезапно изменил свое направление, и пламя не дошло до них. Если бы у них получилось, все лошади наверняка сгорели бы, так как вовремя мы их вывести не успели. В руины превратились семь больших кирпичных зданий, а еще несколько — между конюшнями и главной площадью — погибли в огне. Они вспыхнули первыми, и поджигатели были полностью уверены, что пламя достигнет конюшен и уничтожит как лошадей, так и склад военной амуниции, но изменивший свой маршрут ветер сорвал их планы.

Прямо с утра наши кавалеристы, бурей промчавшись по всей округе, захватили множество мятежников, которые разрушив и разграбив немало домов, теперь пытались спастись бегством. Это было очень легко осуществить на фоне той паники и суматохи, которая последовала вслед за падением Боулинг-Грин — люди искренне верили, что «северные вандалы» способны на самое тяжкое злодеяние. Но после прибытия кавалерии граждане сразу же поняли, что это не так и немедленно начали сообщать нам, где прячутся мятежники.

В окрестностях Расселвилля, как нам сказали, находилось 700 мятежников, остальные разбрелись по графству. Возглавившему небольшой отряд лейтенанту Харрису поручили разрушить железную дорогу — в том отряде был и я. Мы отправились в Саут-Юнион, в графство Логан, — меня и еще семерых, несколько раньше послали вперед, чтобы пикетировать местность. Я стоял в карауле, когда ко мне подошел очень представительный мужчина, который так обратился ко мне:

— Мне сказали, что вы пришли сюда, чтобы защитить местных жителей — их жизнь и имущество.

— Да, — ответил я, — такова наша задача.

— Хорошо, — продолжал он, — меня зовут Рэй, я врач, и меня интересует судьба одной большой паровой мельницы, находящейся 5-тью милями дальше, ее сожгут техасские рейнджеры — их 25 человек, и им поручено сжечь эту мельницу, и еще несколько других. Вы можете сделать что-нибудь, чтобы спасти их?

— Да, сэр, — ответил я, — накормите ужином моих людей, а я пока съезжу к своему командиру.

Я поехал в город к лейтенанту, а д-р Рэй занимался ужином для команды. Лейтенант тотчас разрешил мне пойти к мельнице, а потом, после того, как я вернулся к пикету, появился доктор с провизией, и я сказал ему, что готов. Мы немедленно отправились к городку Оберн, где находилась мельница, но тут доктор озабоченно оглядевшись кругом, спросил меня:

— А где же ваши люди?

Я сказал ему, что мне не нужны солдаты, напротив, я обращусь за помощью к местным, а затем я спросил его, на скольких из них можно положиться в случае чрезвычайной ситуации, и он ответил мне, что человек на двадцать. Я заверил его, что этого вполне достаточно. По дороге к мельнице нам удалось собрать всего около полудюжины человек, включая мельника и его рабочих. Затем я сказал доктору, что он должен пойти на мельницу и поставить все бочки друг на друга — в виде башен — как можно более высоких, так чтобы, толкнув одну башню, а за ней и все остальные, они со страшным грохотом рухнули. «Потом, — сказал я, — я выстрелю из своего револьвера, а потом вы будете с криками: „Караул!“ и „Сюда, люди!“ колотить по пустым бочкам, и шума будет столько, как будто нас сотня человек», после чего, для того, чтобы дать соответствующие указания людям, я отправился в кузницу. В ней было много хороших мест, где можно было надежно укрыться — находясь в них, они должны были стрелять по любому, кто будет пытаться нас атаковать после того, как я подам сигнал. Все присутствовавшие одобрили мой план. Мельник сходил домой и принес нам горячего хлеба, свежего масла, молока и яиц. Мы быстро и с аппетитом проглотили все это, после чего двое наших отправились в патруль. Так мы стояли настороже до одиннадцати часов вечера, когда появился один из запыхавшихся и задыхавшихся от волнения мужчин сообщил нам, что они идут по дороге.

Я расставил людей по местам, а сам прохаживался перед мельницей, звякая саблей и стараясь привлечь к себе внимание. Вскоре к нам подлетел небольшой отряд верховых, и в тот момент, когда они оказались в пределах действия наших ружей, я рявкнул: «Стой!» и сразу же открыл огонь. Результат превзошел все ожидания. Мятежники в замешательстве сбились в кучу. Потом кинулись наутек. Наши люди безостановочно, как только могли, палили по ним, а старый доктор громыхал бочками и вопил как сумасшедший.

Враг был позорно побежден — и обращен в бегство. Доктор даже подпрыгнул от радости, увидев плоды нашей стратегии, казалось, он даже помолодел. Когда все закончилось, мы перезарядили наше оружие, собрали бочки и приготовились ко второй атаке, так как чувствовали, что они не откажутся от своих намерений, но, несмотря на все наши ожидания, они не вернулись, так что более нас никто не обеспокоил.

Однако вскоре после полуночи к нам приблизился другой отряд, и мы снова приготовились защищаться, но не успел я приказать нашим людям открыть огонь, как узнал голос майора Дрейсбаха из 4-го Огайского кавалерийского и капитана Роби из роты «А», так что теперь нам не нужно было ни стрелять, ни снова применять нашу маленькую хитрость.

Оттуда меня отправили в Расселвилль, чтобы выяснить, какие там стоят силы и многое другое, что могло бы нам очень пригодиться. Чтобы прибыть к городу затемно и оставить еще до рассвета, я ехал очень быстро — таким образом, я получил желаемую информацию прежде, чем подошел к нему настолько близко, чтобы привлечь к себе внимание неприятеля.

Мятежников насчитывалось около семисот, а в команде майора лишь сотня человек. Мне удалось проникнуть в город, а потом, представившись мятежником-квартирмейстером, поговорить с несколькими его жителями. Они рассказали мне о том, где находятся техасские рейнджеры, кроме того, я расспрашивал их о полковнике Уортоне и других офицерах с таким видом, словно я их старый знакомый. Люди сообщили мне, что полк покинул город примерно час назад, но если бы я пришпорил коня, я бы смог догнать их у станции Уиппурвилль, где они собирались сжечь мост, а значит и на недолгое время задержаться там. Затем я поинтересовался состоянием правительственных складов, и один из горожан пошел со мной, чтобы показать мне мучные склады и склады других видов провизии, коих в городе было огромное количество. Потом я посетил таверну Грея и заказал там завтрак для ста техасских рейнджеров, предупредив хозяина, чтобы к рассвету он был готов. Хозяин заверил меня, что все будет в полном порядке, и я отбыл из города.