В индейских прериях и тылах мятежников. Воспоминания техасского рейнджера и разведчика

Все произошло так быстро и четко, что граждане даже не проснулись, мы даже захватили некоторых людей Уортона — тех, что ночевали в этом городе. Количество попавших в наши руки хранилищ было просто огромным.

Хозяин таверны сдержал слово, и нам был подан великолепный завтрак — приготовленный для рейнджеров, которые — увы, — должен признаться — на самом деле оказались настоящими голубыми янки. Тем не менее, мы позавтракали с таким же аппетитом и удовольствием, словно мы покинули берега Рио-Гранде и целый день шли в Расселвилль. Честно говоря, мы страшно проголодались и вели себя точь в точь, как это делают по-настоящему голодные люди.

Случилось так, что вскоре войска покинули город, и это произошло тогда, когда я был в Теннесси, куда меня майор послал на разведку. Вернувшись обратно, выяснилось, что я оказался совершенно один, а до расположений наших войск мне следовало одолеть 27 миль. Проезжая по городу, я увидел идущих к складу граждан — они собирались разграбить его. Я тотчас приказал им остановиться, предупредив их, если они не послушают меня, я приведу солдат и обращу их город в пепел — моя угроза возымела желаемый эффект. На самом складе я обнаружил других людей — они грузили муку в свои повозки, я точно так же предупредил их, но эти так легко не сдались. Они спрашивали меня, есть ли у меня право отдавать такие приказы, являюсь ли я уполномоченным офицером, etc. Эти их расспросы несколько разозлили меня — с револьвером в руках, я заставил каждого из них отнести взятый им бочонок с мукой обратно на склад, а затем, запирая двери на замок, я объявил всем им, что любого, кого я здесь еще раз замечу, я просто пристрелю на месте.

Возле Алленсвилля я встретил пароконный экипаж — в нем находилось четверо пожилых джентльменов и юноша, на вид лет около двадцати пяти. В процессе разговора я выяснил, что старики — юнионисты, и что у них ест некая сумма денег Конфедерации, которые они в Нэшвилле хотели обменять на банкноты штата Кентукки, но молодой человек, словно нарочно пытаясь рассердить меня, вел себя очень вызывающе — как истинный мятежник. Во время беседы один из пожилых джентльменов достал флягу с виски и угостил им своих попутчикам, а затем предложил и мне. Я ответил ему, что я редко пью что-либо крепче бренди и буквально вырвал ее из его рук. Приветствуя флягой стариков, я сказал: «Джентльмены, давайте выпьем за Конституцию и Союз!», и они в ответ воскликнули: «Ура Конституции и Союзу!» Но юноша, высунув голову из окна экипажа, громко крикнул: «Нет, сэр, я мятежник, я не буду пить за это, лучше умереть!» Первым моим желанием было выстелить ему в голову и вышибить из нее его мозги, но оружия при нем не имелось, а я никогда не стал бы стрелять в беззащитного человека.

Я был один, и не мог обременять себя пленниками, но как-то наказать этого человека все-таки было необходимо. Никак не отреагировав на его злобное заявление, я поднес флягу к губам и спокойно сделал глоток, а затем, подойдя к экипажу, держа флягу в левой руке, а револьвер в правой, я протянул ее юному негодяю. Направив дуло револьвера в самый центр его груди, я тихо сказал: «А теперь, сэр, вы либо выпьете, либо умрете», и я бы и вправду убил бы его, но я все-таки дал ему шанс сохранить свою жизнь. Дрожащей рукой он судорожно ухватился за флягу, его лицо побледнело, и, несмотря на свой недавний отказ, он пил до тех пор, пока я, испугавшись, что он погубит себя этим виски, не остановил его, сказав ему, что я не хочу, чтобы он утонул в бурбоне. Затем, дав ему несколько добрых напутственных советов, я отпустил этих людей, а сам обратил свое внимание на один, заполоненный толпой злодейского вида и несколько обескураженных мятежников, которые, вероятно, прислушались к моей им рекомендации просто взять и по доброй воле покинуть штат Кентукки.

В Оберне хранилось 700 баррелей кукурузного зерна, в Расселвилле — 300, в Макклауд-Свитч — 700, сотня в Уиппурвилле и еще больше в Алленсвилле — во всех этих местах, кроме того, было значительное количество пшеницы, а в Расселвилле — склады со всевозможными видами говядины, свинины, муки и оружия. Я чувствовал, что все это без охраны оставлять было нельзя, но так же хорошо знал, что наших людей будет мало, поэтому судьбу каждого склада я вручил в руки жившим поблизости от них зажиточным гражданам, сказав им, что отныне они ответственны за безопасность самого склада и его содержимого, что если пропадет хоть что-нибудь стоящее хотя бы доллар, именно им придется оплатить стоимость пропавшего имущества.

Потом я вернулся в Боулинг-Грин и сообщил о своих наблюдениях коменданту — полковнику Стэнли. Он похвалил меня и поручил присматривать за всем обнаруженным добром — до тех пор, пока он не сможет выделить людей для его охраны — чем я и занимался, каждый день носясь между складами — в целом, преодолевая за день около 32-х миль.

Сразу же после того, как была восстановлена железная дорога и войска занялись перемещением всего найденного в Боулинг-Грин, меня освободили от моих обязанностей и отправили в Саут-Юнион. Там я заболел чем-то похожим на пневмонию, в связи с чем был вынужден остановиться в доме очень уважаемого человека и проповедника шейкеров[20], почтенного м-ра Шеннона. Женщины этого общества приютили меня в этом доме, приготовили мне постель и весьма заботливо ухаживали за мной до тех пор, пока я не окреп достаточно для того, чтобы снова сесть на лошадь. Я встал на ноги примерно через три-четыре дня, и в этот период времени нас посетил ныне покойный Карсон из графства Батлер, рассказавший мне о Робинсоне и Китоне — кошмаре тех мест, где он жил, грабителях и налетчиках. Они утверждали, что они служат Союзу, но мой рассказчик утверждал, что они грабили всех подряд, независимо от их политических убеждений.

Все, чем я мог ему помочь в этом вопросе, заключалось в том, чтобы арестовать этих людей и отвезти их в Боулинг-Грин — меня и те места, где они совершали свои грабежи, разделяли 16 миль. И, тем не менее, я поехал туда. По дороге я встретил человека по имени Мобли и еще одного, которого звали Джинс — известных и много причинивших людям зла партизан. Я сказал им, что, насколько мне известно, они являются добрыми и законопослушными гражданами, и я хотел бы, чтобы они присоединились ко мне и помогли мне арестовать пару «воскресивших Каина» человек.

Сначала они спорили со мной и наотрез отказывались это сделать. Один из них оправдывался тем, что у него болеет жена, и дров у нее нет, поэтому ему надо поскорей домой и нарубить их, а другой (я думаю, Мобли), сказал, что он обязательно быть на мельнице, иначе его семье «будет очень плохо».

«Где вы живете?» — спросил я, и они указали мне в том направлении, которое, как я подозревал, было совершенно противоположно тому, куда им надо было ехать. Мои подозрения оказались обоснованными — они просто собирались где-то спрятаться и спокойно обсудить свои дальнейшие злодейские планы, они восседали на необыкновенно красивых лошадях и внешне производили впечатление очень решительных людей. Я заметил, что, судя по тому, в каком направлении они собирались продолжать свой путь, я не думаю, что они намерены заниматься исключительно своими домашними делами, и добавил: «Я офицер Соединенных Штатов, и вы не можете отказать мне в помощи». Видя, что никакие отговорки им не помогут, они пошли, но сделал так, чтобы они ехали впереди меня, так чтобы я мог постоянно наблюдать за ними. Когда я назвал имена людей, которых я собирался арестовать, им явно полегчало, они были бы очень рады избавиться от этих двоих — их злейших врагов.

Они отбросили всякие возражения и охотно пошли со мной. В одном небольшом городке мне показали одного человека — участника недавнего сражения при Вудбери, и совсем недавно оставившего ряды армии мятежников. Я приветствовал его, и тщательнейшим образом скрывая, что я вполне осведомлен о его прошлом и не вызвав у него никаких подозрений, я повторил ему то, что сказал двоим другим. Он пытался уйти, умоляя меня подумать о его больной жене, но я сказал ему, что не могу отпустить его, поскольку тогда мне придется так же обойтись и с остальными, ведь они тоже имели такие же причины для ухода. Я сказал ему, что его мне рекомендовали как самого подходящего человека для такого дела, что он всегда стоит за законность и порядок, и я никак не могу отказаться от его помощи. Затем он пригласил меня на обед, я согласился. Его слуга привел его лошадь, и мы отправились в рюмочную Китчена, где должны были быть те двое. Как раз в то время недалеко от рюмочной происходило молитвенное собрание, и там собралось очень много людей — и добрых юнионистов тоже — чтобы выпить виски и поговорить о политике — Китон и Робинсон тоже присутствовали. Я передал ружье Портеру, а затем арестовал Робинсона. Пока Портер его охранял, я взял под стражу Китона. Потом я отдал их оружие своим помощникам. Мы посадили негодяев на их лошадей и отправились в Боулинг-Грин, под гневные крики проклятия верных юнионистов, которые совершенно не знали кто они на самом деле. Последнее, что я услышал, был голос старика Китчена, который кричал, что он сейчас возьмет сорок мужчин и тридцать ружей, и мы и пяти миль не пройдем, как он отобьет у меня этих людей. И еще он так сказал: «Сегодня мятежники ликуют — федералы арестовывают юнионистов!», но он не знал об одном сюрпризе, который я втайне приготовил для этих сецессионистов. На следующий день, проскакав почти всю ночь, я со своими пленниками добрался до Боулинг-Грин, и с выдвинутыми против каждого из них соответствующими обвинениями, передал их полковнику Стэнли.

Я утверждал лишь то, что арестовал пять человек, но полковник Стэнли (18-й Огайский) рассказывает эту историю по-своему. Я едва успел передать в руки полковника свою добычу, как в сопровождении сорока человек в Боулинг-Грин ворвался старик Китчен — и в самом деле, верный юнионист — и потребовал объяснений — за что арестовали Китона и Робинсона? Полковник очень ласково поговорил с ним, и уже собирался распрощаться с ним и его людьми, как знаменитый юнионист опознал среди них трех бушвакеров, а полковник, испытывавший глубокое отвращение к подобного сорта людям, приказал арестовать их и отправить в тюрьму. Я не знаю, чем это все закончилось, но полковник Стэнли всегда рассказывал, что я один захватил и привел к нему восемь человек.

Будучи в Шейкер-Тауне, я написал адресованную Т. Дж. Шеннону и другим лояльным гражданам следующее обращение:

«6 1/4 ЦЕНТОВ НАГРАДЫ!

Из города Боулинг-Грин, графство Уоррен, штат Кентукки, сбежал некий Джордж У. Джонсон, утверждающий, что он является Временным Губернатором штата Кентукки. Относительно определения его местонахождения никаких мер принято не было, но из-за того, что он уведомил граждан Кентукки, что они должны заплатить ему налог в пользу т. н. „Конфедеративных Штатов Америки“, и, принимая во внимание, что жители Кентукки и графства Логан в частности, являются законопослушными гражданами и искренне желают в кратчайшие сроки заплатить свои налоги, а упомянутый Джордж У. Джонсон и его десять юридических советников скрылись, и назначенный этими „юридическими советниками“ шериф боится что-либо предпринимать, граждане графства Логан выплатят вышеуказанную награду за его поимку, но уж никак не за его возвращение. Заслуживший эту награду человек, по предъявлении беглеца получит 20 долларов деньгами Конфедерации.

22-е февраля 1862 года.

БОЛЬШАЯ ГРУППА ГРАЖДАН».

Это объявление должным образом было размещено в трех очень посещаемых местах, но на эти деньги никто не претендовал. Джонсона в конце концов, поймали, как я узнал, но тот, кто это сделал, не получил своего вознаграждения, он погиб у Шайло.

Там же я взял в плен солдата-мятежника — его звали Блюитт, — и представил его перед местным судьей Холландом, который и принял его присягу верности. Текста такой присяги у нас не было, но судья сам сочинил ее, причем она оказалась достаточно сложной и подробной, и едва тот приступил к ее произнесению, как старый и почтенный шейкер сказал: «Друг Джеймс, поклянись лучше, что ты больше никогда не будешь разорять ульев», и он настаивал на том, чтобы этот пункт был вставлен в текст. И, несмотря на то, что клятва была достаточно сложной, мы с ней справились.

Затем я приступил к поискам своего полка, который к тому времени уже находился недалеко от Нэшвилла. В Расселвилле я обзавелся новым товарищем — он был ранен, когда мы брали этот город. Он был итальянцем, и звали его Гаранчини. Я оставил его на попечение общины, и теперь, когда он вновь мог идти сам, я, наметив своей целью Спрингфилд, взял его с собой. Несмотря на то, что в той части штата мы были первыми, появившимися там федералами, путешествие наше прошло спокойно и без неприятностей.

Мы нашли наш полк в Кэмп-Джексоне, в семи милях к югу от Нэшвилла, и это значит, что в течение довольно долгого периода времени, что мы стояли там, во время разведки ближайших окрестностей, мы участвовали во многих приключениях.

Я испытал и радость, и гордость, узнав, что именно 4-й Огайский кавалерийский захватил Нэшвилл, и что именно наши люди быть первыми федеральными солдатами, прошагавшими по улицам этого оплота Сецессии.

Если бы «король» Харрис знал в те времена, когда я вместе со своим отцом обращался к нему с просьбой о пропуске, что я стал солдатом полка, который требовал и получил капитуляцию его столицы, вполне вероятно, что он был бы недоволен мной. Поскольку сразу же после этого возникли различные кривотолки и ненужные разговоры о том, кто именно взял город, и совершенно не желая, чтобы мои товарищи лишились с таким трудом заработанной славы, я хочу привести здесь следующий документ, по прочтении которого любому беспристрастному читателю станет совершенно ясно, как все происходило на самом деле:

«КОПИЯ ПИСЬМА ОТ Г. К. РОДЖЕРСА ДЖ. ДЖ. КЕННЕТТУ

ПОЛКОВНИКУ ДЖ. КЕННЕТТУ:

Дорогой сэр, насколько я помню, 2-я дивизия бригадного генерала Митчелл, вышла из Боулинг-Грин в сторону Нэшвилла во второй половине февраля 1862 года. Во главе этого марша стоял командующий 4-м О. В. К., полковник Джон Кеннетт. Примерно числа 25-го, полк занял Эджфилд-Джанкшн, что примерно в 8-ми или 10-ти милях от Нэшвилла. Оттуда полковник Кеннет немедленно приказал отправить отряд 4-го О. В. К., которым командовал я, с приказом захватить городок Эджфилд, у Нэшвилл, овладеть всеми пароходами и другими судами, и удерживать эти позиции. Этот приказы был полностью выполнен — врага в Эджфилде не было, лишь немного кавалерии в самом Нэшвилле — моя команда заняла Эджфилд за два дня до прибытия генерала Нельсона, и в эти дни мэр Нэшвилла дважды приезжал в Эджфилд, чтобы договориться о сдаче города, после его второго визита город сдался. Сам мэр — Читэм, — сделал такое предложение, и полковник Кеннетт принял его. Капитуляция была подписана в доме м-ра Фуллера в Эджфилде. Присутствовали м-р Фуллер, я и еще несколько человек — их имен я не помню. Капитуляция была подписана за день до прибытия генерала Нельсона.

В то же время, батарея капитана Лумиса заняла господствующую над городом высоту — он мог обстреливать самый его центр. 4-й О. В. К. мог бы взять Нэшвилл в любое время после захвата Эджфилда, если бы ему приказали это сделать, но на самом деле, его посетила лишь небольшая команда — на пароме они переправились через реку, побывали в городе, а потом вернулись обратно.

Опасаясь наших снарядов, мэр Читэм стремился поскорее сдать город, и во время переговоров о сдаче, он согласился держать под защиту общественную собственность до тех пор, пока она не перейдет под контроль офицерам Соединенных Штатов.

Батарея капитана Лумиса находилась под руководством полковника Кеннетта.

Генералы Бьюэлл и Митчелл, конечно же, должны были знать о капитуляции Нэшвилла еще до прибытия генерала Нельсона.

Я самолично сообщил им о прибытии Нельсона двумя днями после того, как мы вошли в Эджфилд.

Искренне ваш,

Г. К. РОДЖЕРС, Майор 4-го О. В. К».

Глава XVI

По следам Джона Моргана

Тогда против нас воевал знаменитый Джон Х. Морган, делавший все возможное, чтобы добиться известности, чего в итоге он и добился. Удерживать его было крайне трудно, он доставлял нам много хлопот, и генерал Митчелл решил просто прогнать его из этих мест, раз уж ему никак не удавалось ни поймать, ни убить его. Но, чтобы добиться успеха в решении этой задачи, нужно было знать точно, где он, и сколько людей в его распоряжении. Генерал объяснил мне суть своих намерений, и спросил меня, не желаю ли я поохотиться на него, я согласился. Затем он отдал приказ снабдить меня всем необходимым для этого дела, и капитан Прентис, адъютант генерала, снабдил меня гражданским платьем, а сам генерал отдал мне своего оседланного пони, поскольку из всех наших лошадей она была единственной неклейменой лошадью.

Будучи таким образом, полностью экипированным, вечером я покинул наши расположения и отправился в Мерфрисборо. До утра я ехал в полном одиночестве, а потом остановился, чтобы позавтракать в одном доме у Стюартс-Крик. Там я познакомился с человеком, который говорил, что едет в Мерфрисборо, и предложил мне продолжить путь туда вместе с ним, и я, конечно, был рад его обществу. Во время дружеской беседы он рассказывал мне о Харди и других южанах-офицерах, я был доволен, что он являлся шпионом мятежников, и совсем недавно вернулся из Нэшвилла. Он был высоким и стройным человеком, с открытым и приятным лицом, но, тем не менее, по нему было видно, что он очень не глуп и способен на многие хитрости. Он был очень злобно настроен против янки, и рассказал мне столько об их подлости и низости, что мне никогда бы в голову не могло прийти, что они на такое способны. Все это я отложил, как говорится, «в запас», чтобы в точности повторить самим «джонни», когда обстоятельства потребуют от меня красочно очернить своих друзей.

Мы пересекли Стюарт-Крик и Оверолл-Крик, и уж только после этого впервые увидели далеко перед собой несколько мятежников-часовых. Они подошли к нам, чтобы узнать, чем мы занимаемся, откуда мы, куда направляемся, etc. Мой спутник спешил, но я хотел немного задержаться с ними, чтобы выудить из них как можно больше имевшейся у них информации. Столь же общительные, как и я, они многое рассказали мне о состоявшейся у них несколько дней назад стычке с 4-м Огайским кавалерийским, при этом сильно преувеличивая свои личные подвиги. Они называли парней из 4-го Огайского ни много ни мало, как отъявленными трусами, что меня очень сильно бесило, но, чтобы не раскрыться, я был вынужден сдерживать себя. Едва ли они могли представить, что в тот момент они разговаривали с одним из этого самого полка, и менее всего подозревали, как болят мои пальцы от желания пристрелить их. Если бы не строгие инструкции генерала, я бы плюнул и дал им бой. Но впереди меня поджидало еще более серьезное испытание. Один из этих негодяев, шумно и с радостной руганью протянул мне револьвер, сказав, что он был захвачен в бою с 4-м Огайским кавалерийским накануне, и что у самого капитана Моргана на поясе висело восемь таких револьверов. Я осмотрел револьвер, и, несмотря на то, что он показался мне очень знакомым, я вернул его обратно со словами, что я никогда прежде его не видел.

Затем мое внимание переключилось на их ружья. Я заметил, что я никогда не видел ничего похожего, и совершенно невинно поинтересовался, было ли у янки нечто подобное.

— Нет, — ответил человек, — это английские ружья, и, конечно, на их затворах красовались накладные бляшки с отштампованной на них короной и словами «Тауэр, Лондон». Патруль состоял всего лишь из трех человек, и в тот момент, когда тот парень дал мне свой пистолет, их оружие лежало у ограды, на некотором расстоянии от них, так что я мог спокойно пристрелить всех троих и им ничто не могло бы помочь.

Тем, кто направлялся на Юг, никаких пропусков не требовалось, но на Север, без разрешения Харди никто попасть не мог. По прибытии в Мерфрисборо я обнаружил, что его охраняют кавалерийский батальон Моргана и три роты техасских рейнджеров. Теперь у меня и в мыслях не было тут задерживаться, напротив, двигаться дальше, что я и продолжал делать неуклонно, но осторожно, и я как раз проезжал через городскую площадь, когда меня приветствовал стоявший на тротуаре мой старый знакомый — мы давно дружили и когда-то вместе служили в полку Джонстона в Техасе. Я собирался пересечь границу под именем Джорджа Адамса, — до сего дня никто не спрашивал, как меня зовут — и это было как нельзя более кстати для меня, так как в противном случае, меня сразу же схватили.

Пока мы так беседовали, постепенно вокруг нас столпилось много людей — они хотели знать, что нового в Кентукки, как мне удалось пройти через расположения янки, а также услышать ответы на многие сотни подобных вопросов. Я сказал им, что пересек Теннесси в 16-ти милях ниже Нэшвилла, возле Понд-Крик, а следовательно, не был у янки, напротив, обошел их, прошел вдоль Ричленд-Крик, а далее у Дэвидсона пересек Шарлотт-Пайк. Я погостил в своем доме, сказал я, а теперь возвращаюсь в Техас. На вопрос, где я живу, я ответил им — в графстве Бурбон, штат Кентукки, а когда они интересовались причинами моего возвращения в Техас, я сказал им, что я уже много лет живу в этом штате, и мой техасский друг полностью подтвердил мои слова.

Потом я повернулся к рейнджеру и задал ему столько вопросов, что он едва успевал отвечать на них. В течение всего времени, пока я отвечал на вопросы толпы, очень импозантный и одетый в простого покроя черный костюм мужчина, неспешно прохаживался туда и сюда и прислушивался к нашим разговорам. Он очень подробно расспрашивал меня своим мягким, но глубоким и мужественным голосом, а потом спросил, был ли я в находившемся недалеко отсюда Лексингтоне. Я ответил ему, что был там. Он поинтересовался тамошними новостями, и я как раз подробно рассказывал ему о том, что там происходит, когда подошедший к этому человеку офицер, обратившись к нему как к капитану Моргану, сообщил ему о каких-то неотложных делах.

Ух, на какое-то время на моей голове стало холодно, вся кровь хлынула к моему сердцу, но я не думаю, что мои чувства отразились на моем лице, поскольку в одно мгновение я осознал всю степень опасности моего положения, и я вновь стал дьявольски осторожен, но, тем не менее, пока он удалялся, я успел внимательно рассмотреть его. Рост — около 5-ти футов и 10-ти или 11-ти дюймов, стройный, румянощекий, круглолицый, черты лица мужественные, светло-серые или светло-голубые глаза, огненно-рыжая эспаньолка и коротко подстриженные, с легкой рыжиной, светло-каштановые волосы. Очень благородной внешности и с приятными манерами. Он, казалось, был всеобщим любимцем, поскольку, всего времени, когда он удалялся, все глаза, казалось, следовали за ним, и, возможно, именно это стало причиной того, что наша беседа практически пролетела мимо ушей окружавших нас людей. Я не мог не чувствовать гордости от того, что теперь я могу сообщить генералу Митчеллу, что я видел самого человека, которого он поручил мне найти.

После ухода Моргана мой друг из Техаса заметил, что в батальоне Моргана очень много ребят из Лексингтона. Я спросил его, есть ли кто-нибудь из них сейчас в городе.

— Собственно, нет, — ответил он, а затем, обратившись к стоявшему рядом человеку, он спросил:

— Джим Б. сейчас в городе?

— Нет, — таков был ответ, к моему большому облегчению, — он в патруле, и с минуты на минуту мы ожидаем его появления.

Этот Джим Б. родился в Лисберге, там же, где и я, и мог бы подтвердить, что я из Огайо. Однако, несмотря на некоторую растерянность, я выразил сожаление, что не могу подождать и увидеть его. Затем, изменив тему разговора, спросив, есть ли в команде еще какие-нибудь бурбонские «мальчики», я счел, что именно сейчас самое время распрощаться и не стремиться приобретать какие-либо новые знакомства. Мой компаньон сел на лошадь, и мы отправились в Шелбивилл.

В пяти милях от города мне стало плохо, и настолько, что я был вынужден остановиться у ближайшего дома. Я хорошо знал, что мой компаньон очень хотел добраться до Шелбивилля тем же вечером, а что до меня, мне вообще он не был нужен. Сообщив ему о своем плохом самочувствии, я сказал ему, что, к сожалению, мы должны расстаться, и потому, стоя у располагавшегося у обочины дома, я пожелал ему «счастливого пути».

Хозяин дома — человек по имени Бидфорд, пригласил меня войти, а сам устроил мою лошадь. Я освободился от своего попутчика, а значит, выздоровел очень быстро. Тогда было около пяти часов вечера, вскоре подали ужин, которому я воздал должное, а затем, сразу же после того, как стемнело, я ушел спать. Дорога кишела мятежниками, некоторые из них заходили в дом Бидфорда, чтобы выпить воды и покормить своих лошадей. Той ночью, когда я спал в этом доме, его — со значительной свитой — посетил офицер, а поскольку комнаты были разделены очень тонкими перегородками, я слышал каждое его слово. Офицера звали Вуд, он был подполковником 1-го Луизианского кавалерийского, и направлялся в Мерфрисборо с приказами для капитана Моргана и Нэшвилл с депешами для генерала Бьюэлла. Он очень много говорил, и мне показалось, что с моим хозяином он находился в весьма близких и дружеских отношениях.

Утром, очень рано, я покинул дом и шел по дороге в Шелбивилл до тех пор, пока он не скрылся из виду, а потом, свернув на первую же боковую дорогу, отправился назад, в свой лагерь. В какой-то момент, на дороге в Лас-Касас, я увидел приближающийся ко мне отряд людей Моргана. Если бы не было иного повода для моего ареста, меня бы можно было обвинить в попытке сбежать на Север, а посему я свернул на едва заметную узкую тропу и пришпорил коня. Они гнались за мной и дышали мне в затылок примерно около мили, прежде чем я скрылся от них в густом кедровнике, но я сильно отклонился от своей дороги. После долгих блужданий я подъехал к дому и спросил женщину о том, как попасть в Лас-Касас, но тут за моей спиной раздалось цоканье копыт — я обернулся — и увидел одного из людей Моргана — ни о чем не беспокоясь, он совершенно спокойно подъехал ко мне.

Обратившись к нему, я сказал, что очень рад его видеть, и что я нуждаюсь в указаниях — как попасть на мельницу Брауна? Как идти далее, я знал достаточно хорошо, там мне помощи не требовалось. Он спросил меня, куда я направляюсь, и после клятвенного обещания крепко хранить вверенную ему тайну, я поведал ему, что я техасский рейнджер, что партикулярное платье на мне для того, чтобы обеспечить успех моего плана, и о том, что я хочу как можно ближе подобраться к янки, чтобы узнать, что стало с моим очень близким другом, который после нашей битвы с 4-м Огайским кавалерийским, словно сквозь землю провалился.

— Я хочу узнать, — сказал я, — где он, и что с ним случилось, чтобы сообщить об этом его людям.

— Как зовут вашего друга? — спросил он.

— Его имя — отвечал я, — Корниэл Уорфилд, он мой старый друг, и даже, если мне придется рисковать своей жизнью, я все равно выясню, что с ним стало.

— Корниэл Уорфилд, — медленно повторил он удивленно — он из моей роты. Конечно же, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, сэр, он мой лучший друг, с милю или около того я провожу вас в сторону мельницы и укажу вам правильную дорогу, но вы не должны позволить янки схватить вас.

— Разумеется, нет, — сказал я, — я буду очень осторожен.

И в самом деле, этот малый действительно проехал со мной полторы мили, вывел меня на нужную мне дорогу, а затем, пожелав мне всяческих успехов, распрощался со мной. Я поблагодарил его, пришпорил своего пони, и как только мой провожатый скрылся за поворотом дороги, прямиком поскакал в Нэшвилл.

Этот самый Уорфилд лежал в нашем полковом госпитале, так что я хорошо знал, где он находился в ночь после боя.

Мне оставалось пройти лишь одно опасное место — Ла-Верн. Я слышал, как в Мерфрисборо рейнджер говорил, что тем вечером они соберутся в Ла-Верне, и знал, что на подходе к городу я должен быть настороже. Я ехал по обочине, по мягкой земле, и, поскольку уже стемнело, меня никто не замечал до того момента, когда нога моей лошади не ударила по одной из реек обшивки железнодорожной колеи, в том месте, где через нее можно было перейти, и тут почти сразу я услышал топот копыт нескольких лошадей, исходивший из рощи, на некотором расстоянии и слева от дороги. Я снова пришпорил пони, и мы ушли. Оглянувшись, я увидел, что мятежники следуют за мной. Я не стал медлить ни секунды и во весь дух понесся к своим. «Джонни» не прошли за мной и двух миль — они опасались натолкнуться на наши пикеты — но мне тоже было чего бояться — что наши люди будут стрелять в меня, если я вовремя себя не обозначу, но, к счастью, меня узнали, и парни в меня, конечно же, не стреляли.

Глава XVII

Моя рекогносцировка Центрального Теннесси. — Я совершаю разведывательный рейд под именем капитана Бонэма, из 1-го Луизианского кавалерийского

Я вошел в комнату генерала и разбудил его — единственный раз, когда я когда-либо находил его спящим, хотя я посещал его комнату в любое время дня и ночи. Он был доволен тем, что я сделал, и, прежде чем дать мне новое задание, отправил меня для отдыха и сна.

Спустя несколько часов вперед выступил наш отряд — состоявший из кавалерии и пехоты, а также, ехавшего в фургонах 10-го Огайского, и я не сомневался, что мы не только поймаем Джона там же на месте, но и таким образом, придушить эмбрион в его собственной скорлупе, но, по счастливому стечению обстоятельств, мы встретили полковника Вуда, при котором были депеши Харди для Бьюэлла, и Моргана с его 30-тью людьми, выступавшего в качестве эскорта. Мы остановились, а затем вернулись и отнесли депеши генералу Митчеллу, который совершенно не был рад такой нашей встрече, поскольку «джонни» сразу же узнали, что намеревались напасть на них.

Пока генерал и полковник Вуд мирно беседовали, один из людей Моргана потихоньку отстал и во весь дух помчался в Мерфрисборо, но, предвидя нечто подобное, полковник Кеннетт втайне послал на дорогу несколько человек, чтобы они шли за мятежниками — один из которых поймал беглого «джонни» и вернул его в наш лагерь. Морган и Вуд были поражены таким поступком их человека, а разгневанный таким коварством генерал Митчелл обвинил в нем командиров этого солдата. Теперь у него имелся прекрасный повод взять в плен их всех. Генерал Бьюэлл не согласился с его решением и отменил его — а Моргану позволили вернуться к его команде, после чего он ни минуты не колеблясь сразу же смылся, и впоследствии причинил нам много головной боли и заставил пройти немало тяжелейших миль.

Вскоре после этого случая капитан Роби с ротой «A» из 4-го Огайского кавалерийского послали на разведку к Макминнвиллю, и я тоже входил в состав этого отряда. Остальная часть полка отправилась в Туллахому — туда же должны были прибыть как другие его подразделения, так и наш отряд тоже. В Макминвилле мы узнали о том, что в непосредственной близости от нас находятся несколько команд мятежников, причем каждый из них своей численностью намного превосходил наш. Но я не покинул лагерь вместе с капитаном — напротив, возглавил небольшую группу лично отобранных полковником Кеннеттом людей, а потом мне приказали двигаться быстро и как можно скорее догнать его. Капитан побывал в Макминвилле несколькими часами ранее меня, и пока я выяснял, по какой дороге он пошел дальше, мне сообщили о том, что ко мне приближаются мятежники — несколько человек, и многие из них — весьма сомнительной репутации. Я ответил, что мы бойцы, и мы будем рады встретиться с капитанами Бледсо и Мак-Генри, их людьми, и дадим им бой. «Мы станем на дороге тут, недалеко, — сказал я, — а вы окажете нам большую услугу, если сообщите этим людям наше решение».

Они пообещали мне, что сделают это, заодно уведомив меня, что у Бледсо 300 человек, у Мак-Генри 200, и еще у одного командира — 100, и что самый удаленный от меня отряд всего лишь в пяти милях отсюда. Заверив их, что мы не отказываемся от своих слов и намерений, мы распрощались с мятежниками, а затем отправились в Манчестер. В лагерь мы прибыли уже в темноте. Я рассказал капитану о мятежниках и о том, какой вызов я с ними отправил. Капитан одобрил мои действия и немедленно отдал приказ быть готовыми защищать наш лагерь.

Меня и моих людей отправили на четверть мили далее по дороге, чтобы заблокировать ее и стоять там до самого прихода неприятеля. Но появившись уже после полуночи, он осторожно прокрался за нами — не атаковал нас, и никаким образом не дал нам понять, что он очень многочислен — наоборот, он вышел на манчестерскую дорогу перед нами и обрушился на наш лагерь. Но капитан так расставил своих людей, что сразу же после своего появления, враг с двух сторон был залит дождем пуль наших мощнейших ружейных залпов, и, совершенно ошеломленный и в полном беспорядке, ушел тем же путем, что и пришел сюда. Один из их людей — бешено мчавшийся на своей лошади лейтенант — угодил прямо в наш лагерь. Позже мы узнали, что мятежники потеряли 8 человек убитыми и 13 ранеными, но об этом мы узнали не сразу. Капитан Роби сообщил, что лишь одного они оставили мертвым на поле боя, а сам он никаких потерь не понес. После его рапорта мы яростно пришпорили своих лошадей, и прибыли в Туллахому как раз тогда, когда нам следовало присоединиться к полку.

Будучи в Манчестере, полковник уничтожил ветряную мельницу и изгнал оттуда несколько мелких вражеских отрядов, и затем, укрепив собой его команду, по Шеллбивилльской дороге мы двинулись к Мерфрисборо, где тогда находилась наша армия.

Мерфрисборо был взят одним из подразделений 4-го Огайского кавалерийского, которым командовал подполковник Генри Бердсал.

Пока 3-я дивизия стояла в Мерфрисборо, генерал Митчелл отправил меня в долгую разведку, поручив мне осмотреть все ведущие в Шелбивилл дороги и все мосты — в пределах пяти миль от города, как выше, так и ниже по течению. Читатель должен понять, что для выполнения этой задачи требовалось много времени, и оно было очень опасным, поскольку все окрестные дороги пикетировались техасскими рейнджерами и батальоном Моргана, и кроме того, в любом месте можно было случайно наткнуться на любой из множества их небольших отрядов, кои во всех направлениях ходили по этим местам во всех направлениях, и днем, и ночью. Справа от главной дороги, в нескольких милях, находится небольшой городок Миддлтон — то самое место, где генерал Д. С. Стэнли так сурово наказал мятежническую кавалерию. Недалеко от этого небольшого городка я встретился с отрядом неприятельской конницы — им командовал лейтенант. Я только что вышел на дорогу и заметил их тогда, когда о бегстве не могло быть уже и речи, ведь я находился от них на половинном расстоянии револьверного выстрела. На мгновение мне стало очень не по себе, но через секунду я решил «приветствовать» их, а потом «обмануть». Взмахнув своим кепи, я громко закричал «ура!», словно был очень рад этой встрече. Первым же моим восклицанием было: «Ну, ребята, как же я рад вас видеть, всех целыми и невредимыми, как наша армия, есть новости?»

— Полагаю, у нас все хорошо, — сказал лейтенант, пристально глядя на меня, — к какой команде вы принадлежите, сэр?

— О, к 1-му Луизианскому кавалерийскому, — ответил я. — Меня зовут Бонэм, и я капитан роты «I» этого полка.

— Так-так, — сказал он, с сомнением изучая мой великолепный мундир, и вправду принадлежавший капитану Бонэму, который умер на наших руках после того, как попал к нам в плен. — В таком случае, позвольте мне спросить вас, капитан, чем вы занимаетесь здесь — один и так близко к пикетам янки?

— А, — воскликнул я, — со мной произошло нечто настолько замечательное, что если вы не торопитесь, я подробно расскажу вам об этом.

— Конечно, сэр, мы будем рады послушать ваш рассказ, — сказал лейтенант, все еще внимательно изучая меня, — но прежде, скажите, насколько далеко отсюда янки, ведь вы понимаете, что такому небольшому отряду как наш, весьма небезопасно пребывание здесь.

— О, нет, — отвечал я, — нисколько, ведь я только что от них, а их пикеты находится за (то есть, севернее) Олд-Фостервиллем, в трех милях отсюда.

— Великолепно! — воскликнул лейтенант. — Но, капитан, чем же вы занимались в расположениях янки?

— Видите ли, — начал я свой рассказ, — совсем недавно, я со своим отрядом — частью моего полка — был послан сюда на разведку. Мы разбили лагерь вечером, в большом кедровнике севернее Нью-Фостервилля — очень спокойном и надежном месте — и, убедившись, что команда на ночь устроена благополучно, я, в обществе двух других офицеров, в том числе подполковника нашего полка Вуда, одного, как вы знаете, из самых наших лучших разведчиков, отправился на разведку к пикетам янки. Вуд — и это вам тоже известно — отчаянный смельчак, и, как вы думаете, что он предложил нам сделать? Ни много, ни мало, сэр, а просто прямо перед носом у янки войти в дом и поужинать. Будучи в состоянии невероятного восторга от такого необычного предложения и невероятно взволнованные, мы забыли о всяческой осторожности и согласились. Мы сидели там час, а может и более, а хозяйка накрывала на стол, и только мы приступили к такому великолепному ужину, как в комнату, страшно перепуганный, вбежал негритенок.

— О господи, мисс Луиза! — воскликнул он. — Янки идут, они уже на дороге, все на лошадях. Бегите, жентмуны, или они схватят вас!

Вуд и другие мои товарищи ринулись в дверь, потом на задний двор, а затем, перемахнув через ограду, помчались в кедровник — очень быстро, и, конечно, сопровождаемые пулями янки. Я прекрасно знал, что никогда не могу сделать того же со своей нездоровой ногой, потому как, должен вам сказать, джентльмены, прошлой зимой в Кентукки, в одной стычке я был ранен, а моя правая нога очень не совсем оправилась. Я освободил ступню от стремени и показал уродливый шрам на своей голени — несколько лет назад меня ударила лошадь, и потому, понимая, что я не могу сопровождать своих более удачливых товарищей, я счел за лучшее без всякого сопротивления сдаться, так как я боялся, что разъяренные негодяи убьют меня, если я не сделаю этого сразу. Передавая свою саблю их командиру — первому лейтенанту — вы сами можете судить о моем удивлении, когда я узнал в нем своего старого друга, который служил клерком в том же магазине в Новом Орлеане, в котором служил и я. Его звали Доббс (первый лейтенант моей роты), и он, будучи очень рад видеть меня, сказал, что он очень сожалеет, что я теперь пленник, но обещал использовать всю свою власть, чтобы сделать мое заключение как можно менее неприятным для меня. Он видел, что его люди относились ко мне с уважением, и сразу же после того, как мы добрались до лагеря, он лично пошел за мной к генералу Митчеллу, который очень приветливо встретил меня и позволил мне беспрепятственно передвигаться по его кавалерийскому лагерю. Лейтенант Доббс обещал, что со мной все будет в порядке. Лейтенант сделал все, что было в его силах, чтобы максимально комфортно устроить меня, а также посадил меня за свой стол, чтобы я мог совершенно бесплатно обедать вместе с ним. Разумеется, я оценил благородство своего врага, но, тем не менее, очень хотел вернуть себе свободу. Ясно понимая, что мне необходимо быть в дружеских отношениях со своими захватчиками, я изо всех сил старался понравиться им, и они стали настолько доверять мне, что сегодня утром лейтенант предложил мне вместе с ним совершить небольшой выезд за линию их пикетов. Я, конечно, с радостью принял столь любезное приглашение, лейтенант одолжил для меня лошадь у одного из его людей, а затем он сказал мне, что собирается посетить один фермерский дом, чтобы раздобыть в нем масла, яиц и молока для своего стола. Отъехав почти на милю от пикетов, лейтенант спешился, чтобы привести в порядок свой мундир и застегнуть свои подтяжки на так называемую «пуговицу янки» — проткнув ткань небольшой деревянной щепочкой. Мы стояли у дерева. Лейтенант снял ремень и положил револьверы на землю, а затем, повернувшись ко мне спиной, занялся «пуговицами». У меня появился шанс, который мог закончиться очень успешно. Быстро шагнув вперед, я схватил пояс и, вытаскивая из него револьвер, прыгнул в седло лошади лейтенанта и ускакал прочь, оставив его в состоянии невероятной ошеломленности от столь глупого собственного легкомыслия. Возможно, я неправильно поступил, так коварно воспользовавшись доверием этого достойного человека, но, лейтенант, ни один человек не поймет, как сладка свобода, пока хоть раз не побывает в плену.

Весь отряд с огромным вниманием выслушал мою историю, и когда я закончил ее, их восторгу, поистине, не было границ. Лейтенант сердечно пожал мне руку и сказал: «Капитан, позвольте мне поздравить вас с вашим счастливым побегом», а его люди в то же время, выражали свои чувства в самых разнообразных выражениях — для штатского совершенно непонятных и бессмысленных, но, абсолютно понятных каждому настоящему солдату.

— Каков молодец, а? — сказал один.

— Истинный дьявол, — подтвердил другой.

— Такой янки точно не по зубам, — заметил третий.

Убедившись, что теперь в них касательно меня нет ни капли никаких подозрений, я сообщил им о своем страстном желании вернуться в свой полк и, повинуясь зову родного дома, весьма вежливо пожелав им всего хорошего, я, сопровождаемый их восторженными восклицаниями, удалился.

Полностью исчезнув из их поля зрения, и двигаясь по направлению к Шелбивиллю, я свернул на боковую дорогу и взял курс на «Вдовий мост». Примерно в двух милях от этого моста я остановился на ужин, в доме, где жила вдова Читэм — родственница генерала Читэма и еще одного Читэма — мэра Нэшвилла. Встретила она меня исключительно гостеприимно и вскоре мой вкусный и обильный ужин уже стоял на столе. Для того чтобы моя лошадь хорошо отдохнула — ведь ей предстояла трудная ночь — после ужина я посвятил некоторое количество времени беседе с этой женщиной. Она очень много рассказывала о генерале Брекинридже, который совсем недавно стоял лагерем недалеко от ее дома, а заодно нанес ей визит. Она была очень польщена этим, а заодно сообщила мне, что часть войск генерала все еще присутствует здесь, а возле дальнего конца моста стоит пикет. После наступления темноты, я оседлал свою лошадь и сказал леди, что я уверен в том, что мне надо ехать. Дело происходило во второй половине марта, дул почти ураганный ветер и снег падал крупными хлопьями. Вдова даже вышла из дома — в такую непогоду — чтобы проводить меня у ворот. Она выразила мне свое самое сильное сочувствие в том, что мне суждено продолжать свой путь в такую мрачную, холодную и бурную ночь, и, заметив, что у меня нет перчаток, послала за ними своего негра — это были вязаные перчатки, — дав ему подробные указания, где их найти, да поскорее, потому что она уже замерзла. Вскоре негр вернулся, и, натягивая эти перчатки, я пожаловался на сильный холод. «Погодите минутку», — сказала она, затем сама ушла в дом и вскоре вернулась с очень тонким белым шерстяным одеялом, сложила его наподобие шали, потом накинула его на меня и собственноручно закрепила его концы под моим подбородком. Тепло попрощавшись с этой гостеприимной леди, я пустился в путь и вскоре осторожно обошел стоявший у моста пикет. Я убедился в том, что мост в хорошем состоянии и что идти по нему безопасно. Затем, двигаясь вверх по течению, я осмотрел еще два моста. Будучи на втором — находившемся всего в миле от города, — я неожиданно столкнулся с возвращавшейся в свой лагерь ротой мятежников. Я как раз сходил с моста, когда мое внимание привлекло цоканье подков приближавшихся лошадей. Как избежать встречи с ними я не знал, поэтому, став под сенью большого дерева у ограды, в тот момент, когда они подошли ко мне совсем близко, я громко и решительно прокричал: «Стой!», а потом: «Кто идет?»

— Друзья, — немедленно ответили мне.

— Пусть один из вас спешится и скажет мне пароль.

— Пароля нет, — ответил их командир.

— Кто вы? — спросил я.

— Батальон Моргана, — ответил он.

— Тогда возьмите правее, — сказал я, — и двигайтесь гуськом, пока мы вас не рассмотрим, и если вы конфедераты, спокойно пойдете дальше.

Выстроившись, как им и было приказано, цепочкой, они прошли мимо меня так близко, что была бы у меня десятифутовая жердь, я мог бы свободно коснуться их. Не отходя от дерева, я притворялся, что внимательно осматриваю их. После того, как мимо меня прошли несколько человек, я скомандовал: «Хорошо, капитан, вы можете вновь построить своих людей».

— Колонной по четыре, вперед, марш! — крикнул он, и вскоре услышал, как его люди, с шумом войдя на мост, вовсю ругали эту старую «развалину», которая, по их мнению, как мост уже никуда не годилась, и еще немного, так и вообще, прекратит свое существование. Они сделали лишь несколько шагов, но потом офицер приказал им спешиться и сам стал впереди колонны, с проклятием уверяя их, что если они будут стоять, вот тогда мост наверняка обрушится. Теперь я точно знал, что надо делать — теперь я должен был скакать во весь дух, поскольку мой обман будет раскрыт сразу же после того, как они дойдут до стоявшего на том конце моста пикета. Вернувшись на дорогу и придерживаясь мягкой почвы, я шел так до тех пор, пока не добрался до лесной дороги, пронесся через кедровую рощу, и спустя несколько минут уже мог не опасаться, что кто-то будет преследовать меня в этом лабиринте разбегающихся во все стороны дорог. Затем я, миновав город, преодолел еще пять миль и спрятал свою лошадь в другой роще — находившейся недалеко от дома. Услышав кудахтанье кур, я последовал в том направлении, откуда исходил этот звук, и обнаружил дом. Я разбудил негра, взял у него немного кукурузного хлеба и бекона, а также сведения о том, где бы я мог найти зерна для моей лошади. Я вернулся к своей лошади, накормил ее и лег спать. Я оставался в этой роще до наступления следующей ночи, а затем, перейдя реку по самому дальнему мосту, я снова вернулся к Шелбивиллю, где нашел еще два моста — один из них вел в сам город и был в хорошем состоянии.

Очень осторожно, и как можно ближе подъехав к городу, я хорошо осмотрел его, но к тому, что я уже знал, добавить ничего не мог. Остановив идущего по дороге негра, я тихим голосом задал ему несколько вопросов о том, какие войска сейчас в этом городе, и в порядке ли ведущий к нему мост. Негр сообщил мне, что в городе стоит кавалерийский батальон Моргана и отряд рейнджеров Уортона, некоторые из них расквартированы в самом городе, но большинство людей находится в лагере на южном берегу реки и охраняет мост — он в хорошем состоянии.

Вот теперь я знал все, что мне требовалось узнать. Я знал все о каждом мосте и каждой ведущей в Шелбивилл дороге. С чувством радости и облегчения от осознания того, что мое тяжелое задание выполнено, я снова повернул голову своей лошади в сторону Мерфрисборо, где, как рисовало мне мое воображение, «Олд Старри» о чем-то сосредоточенно размышлял над освещенными светом свечей картами, и, возможно, даже с нетерпением ожидая моего приезда, но, как говорят железнодорожники, я шел «по расписанию», а посему ни о чем не беспокоился. Однако, не проехав и трехсот ярдов, я увидел перед собой — всего в нескольких ярдах — внезапно появившихся на дороге двух человек, которые приказали мне остановиться. Зная, что если меня, одетым так, как я был тогда одет, ждала немедленная смерть, я тотчас пришпорил свою лошадь и погнал прямо на них. Будучи на расстоянии двух ее скачков до них я выстрелил в правую руку одного из мужчин — тот вскрикнул от боли и выронил револьвер, а при втором прыжке, лошадь коленом ударила его в грудь, и высоко подбросила его в воздух, а после своего приземления, ему больше уже ничего не хотелось. Затем в меня стрелял тот, что находился слева — мы так близко были друг от друга, что мое лицо обожгло порохом его выстрела. Заметив в кедровнике — справа от дороги — еще больше людей, я бросился вперед — как это делают команчи — прижавшись головой к шее лошади, и очень вовремя, поскольку затем раздался свист почти дюжины пуль, которых они послали мне вослед. Снова вонзив шпоры в бока моей лошади, я без остановок проскакал добрых три мили, прежде чем решил убедиться, что погони за мной нет, но в ту ночь мятежников я больше не видел, и все также неудержимо и не выбирая дороги мчался в лагерь, а прибыл в него в тот момент, когда генерал завтракал. Кто по мне тогда стрелял, я не знаю, но, думаю, не ошибусь, если скажу, что это были пикеты мятежников. Генерал был очень рад, что мне удалось уйти от врагов, и в присутствии всех офицеров похвалил меня за храбрость. Но вскоре у меня появился еще один повод для гордости, поскольку именно мои парни были первыми янки в Шелбивилле, которые захватили банк и охраняли его до тех пор, пока не установился порядок. Это был единственный банк в Теннесси, который смог поддержать свои ценные бумаги и впоследствии, как я позже узнал, полностью восстановить денежное обращение Соединенных Штатов.

Вскоре мятежники побороли свой страх и снова начали беспокоить нас. Выдавая себя за капитана Бонэма из 1-го Луизианского кавалерийского я хорошо изучил те места, но не нашел ничего более достойного повествования, кроме рассказа о том, как я несколько раз сражался с людьми команды Моргана.

Глава XVIII

Поездка в Декейтер. — Необыкновенные приключения

8-го апреля генерал Митчелл приказал мне съездить к Декейтеру — чтобы узнать, что там происходить, а заодно — если получится — уничтожить железнодорожный мост. Я выступил в сторону Шелбивилля, на своем старом и любимом Панче — до зубов вооруженный и снабженный большим количеством скипидара и спичек, чтобы успешно выполнить это задание. «Олд Старри» — как ласково мы называли генерала Митчелла — в пух и прах разнес меня сегодня утром за медлительность, и это был единственный раз, когда я видел его в плохом настроении. Накануне он выделил мне прекрасную лошадь, и я сказал ему, что проверю, годится ли она для такой поездки. И, поскольку, выяснилось, что нет, мне пришлось взять своего старого Панча.

Этот конь, в силу своих заслуг, достоин особого упоминания, и поэтому я расскажу вам о нем. Он был коричневым испанцем, 15-ти хэндов[21] высотой, с черными ногами, гривой и хвостом. Особой красотой он не отличался, тем не менее, был большим и сильным, обладал хорошим и ритмичным шагом, а также скороходностью. Я привел его в Кэмп-Гарли и обучил его всему, что мне требовалось от него для решения моей задачи.

Ночь настигла меня в окрестностях Фейетвилля, в графстве Линкольн, штат Кентукки, я сошел с дороги и заночевал в лесу. Это было в субботу, а утром в воскресенье я поехал в город. Граждане были поражены, увидев одинокого человека в полном мундире янки — синей куртке, синей рубахе и синих штанах — с полной экипировкой янки, и безрассудностью в том числе. Вокруг меня собралась огромная толпа, мне показалось, что люди считают меня сумасшедшим, но потом, провожая меня до отеля и убедившись в моей полной адекватности и разумности, они изменили свое мнение и решили, что я являюсь одним из их специально переодевшихся сограждан. Видя, что с моей стороны будет правильнее всего поддержать эту их веру, я заказал завтрак, затем, побывав на конюшне, проследил за кормлением моего скакуна, после чего отправился в свою комнату. На тротуаре собралось около трехсот человек — они хотели узнать, что означает мое столь странное появление и свежие новости, они с интересом наблюдали за мной. Я чувствовал, что я играю в очень тонкую и опасную для моей шеи игру. Если бы они знали, кто я на самом деле, они бы с радостью повесили меня на ближайшем дереве. Они поинтересовались, как меня зовут — я ответил, а потом моим полком — и я с большой важностью сказал:

— 4-й Огайский кавалерийский.

— Имя вашего полковника? — спросил один из них.

— Полковник Джон Кеннетт, — медленно ответил я.

— А ваш капитан? — спросил другой.

— Капитан О. П. Роби, — ответил я ему.

— Где ваша команда? — спросил тот, кто казался главным из них.

— В Шелбивилле.