В индейских прериях и тылах мятежников. Воспоминания техасского рейнджера и разведчика

Он объяснил нам, что «Рыцари» подразделяются на три категории — солдаты, финансисты и законодатели. Первая работает среди людей — их задача — привлечь как можно больше сторонников, и поскольку цена за привилегию кому-то служить не должна быть слишком высокой, плата за инициацию и зачисление в эту категорию составляет всего один доллар. Чтобы попасть в финансисты — звучит довольно зловеще — потребуется больше денег — начальный взнос составляет пять долларов. Чтобы стать членом третьей категории — законодателем — деньги не нужны — необходимо быть влиятельным. Никто из желающих стать «рыцарем», не мог купить этот статус, а вот влиятельный политик просто сам по себе мог стать им — совершенно бесплатно. Членам первой категории не разрешалось знать о том, чем занимается вторая, а второй — третья, и поскольку каждый давал присягу четко выполнять приказы лишь своего непосредственного начальника — и этот принцип действовал в каждой категории — это был полный деспотизм. Командовали немногие, но подчинялись все остальные.

Я категорически был против этой характерной особенности общества. Мне кое-что нравилось — особенно то, что я мог бы поучаствовать во многих приключениях — но я никак не мог поклясться, что беспрекословно выполню любой приказ, я не хотел быть подчиненным какому-нибудь безответственному человеку, который бы имел право приказать мне совершить нечто незаконное. Если цели общества правомерны, думал я, отчего же такая секретность? И я считаю, что последующие события доказали правоту моих возражений, и в самом деле, спустя несколько месяцев и я убедился в правоте своих сомнений, да и весь мир тоже.

Но капитан оказался хорошим агитатором, способным убедить любого, и, таким образом, почти все рейнджеры стали членами этого общества, а потом он ушел, чтобы заняться просвещением людей других категорий. Обещания свои он рассыпал чрезвычайно щедро — стать рыцарем — это значит сразу обрести вечную славу сразу, и немногие из рейнджеров понимали, что после вступления в общество их судьба будет всецело принадлежать их полевому командиру. «Карьерный рост, — говорил он, — начинается в шеренгах» (старая песня, каждый солдат ее знает), а также о том, что все большие усадьбы Мексики должны быть конфискованы и отданы истинным любителям приключений. Члены общества получат огромные земельные участки, между ними разделят рудники в Соноре, и каждый обладатель одной из шахт сразу же станет Крезом. Прозвучало еще около сотни таких блестящих обещаний, которые в более спокойное время, несомненно, были бы весьма восторженно приняты романтиками и любителями приключений, но в этом случае успех этих посулов объяснялся совершенно другими причинами.

Грабительские набеги мексиканцев у Рио-Гранде случались очень часто, и многие из рейнджеров жаждали возмездия за жестокости вероломных преступников из Тамаулипаса и Нуэво-Леона — они считали, что присоединившись к «Рыцарям», у них теперь появится прекрасная возможность осуществить свою месть — что намного слаще для пионера Западного Техаса, чем все богатства Астора или Вандербильта.

Но очень скоро внимание техасцев переключилось на более важные дела, чем вторжение в Мексику, ведь кроме испанских магнатов у «Рыцарей» имелись и другие враги. Добравшись до Вако, я обнаружил, что город охвачен невероятным волнением. Только что президентом был избран м-р Линкольн, и на каждом углу ораторы призывали «стрелять по южным сердцам», в чем они совершенно преуспели, хотя впоследствии их больше никто не видел.

Повсюду, куда бы я ни пошел, кричали только об «Агрессии Севера» и «Правах Юга». Политики требовали, чтобы штат немедленно отделился, и губернатору пришлось повиноваться. «Отделиться, выйти из Союза!» — раздавалось повсюду. Разорвать всякую связь с Федеральным Союзом, — по закону, или без него, неважно — только отделение. Меня, конечно, сразу же засыпали вопросами о моих личных политических предпочтениях и, предполагая, что свобода слова все еще существует, я отвечал на них совершенно искренне, но на это никто не обращал внимания и мне прямо намекали, что я волен выбирать — либо присоединиться к сецессионистам, либо убраться отсюда. Я, конечно, отказался от измены своим взглядам, и тотчас после этого был заклеймен как тори, линкольнист и аболиционист, но неужели они и вправду верили, что эти эпитеты докажут мне, как я туп и пробудят мой патриотизм? И так продолжалось с того момента, когда я вышел в отставку, в ноябре 1860-го года, и до первой битвы при Булл-Ране, в июле 1861-го года, когда я покинул штат, и это несмотря на то, что львиная доля этого времени была израсходована на защиту домов и семейных очагов моих недоброжелателей от грабительских налетов диких команчей. Вполне возможно, что это действительно и есть благородство — воспользоваться чьей-то помощью, чтобы справиться с таким трудным и опасным делом, а затем очернить того, кто оказал эту помощь, но лично я считаю, это такое поведение никак не вяжется со смыслом и значением этого понятия.

Некоторое время губернатор Хьюстон сопротивлялся разгулу этой распространившейся повсюду дикости, но уж слишком она была сильна, благоразумие растоптано, сила и обман заняли его место, власть принадлежала толпе, а о законе уже никто не думал. Было объявлено о созыве Конвента, и его кандидаты, желающие получить от людей мандат, с «изложением своих позиций» отправились в народ.

В графстве Мак-Леннан, где я проживал, кандидатом от сецессионистов был амбициозный и жуликоватый адвокат по имени Коук, а юнионисты поддерживали Льюиса Мура, старого и уважаемого гражданина — открытого, энергичной и бескорыстного, заинтересованного исключительно в процветании штата и нации. Он активно участвовал в Техасской революции и во всех приграничных войнах, а также в войне модераторов и регуляторов 1836 — 38 годов. Наступил день выборов, и Кокс получил 196 голосов, а Мур — 94 — исключительно из-за низкого уровня явки избирателей, и лишь по той причине, что никто не желал отдавать своего бюллетеня, предварительно не вооружившись револьвером или длинным ножом. Я пошел на выборы без оружия, и хотя вскоре выяснилось, что я тут был один такой, тем не менее, я набрался храбрости и проголосовал. М-р У. Чемберлен принимал бюллетени, а майор Даунинг выступал в качестве судьи, и когда первый заметил, что в моем бюллетене указано имя Льюиса Мура, его лицо потемнело, и он спросил меня, по какому праву я участвую в выборах.

— Вы достаточно долго не проживали на территории штата, сэр, — сказал он.

— Это не так, сэр, — ответил я, но очень тихо и совершенно не в том тоне, в котором он обращался ко мне.

— Но вас нет, вы постоянно гоняетесь за индейцами, — продолжал он. — Почему вы считаете, что имеете право на участие в выборах?

— Потому, — отвечал я, — что здесь я нахожусь на службе.

— Нет, вы не можете голосовать, сэр, — настаивал он.

Я сразу же начал говорить о законе, о том, что я рейнджер и служу людям, и уверен, что имею право голосовать на любых выборах штата, но он прервал меня словами:

— Слова бесполезны, вы не имеете права голосовать.

Затем я вышел из корт-хауса[16], поехал в гостиницу, взял свои великолепные револьверы и немедленно вернулся. Заметив эти мои маневры, за мной последовали несколько приверженцев Союза, плотной толпой заполнив комнату, в которой проводились выборы. Почти все эти люди были старыми и седовласыми ветеранами, всю свою жизнь посвятившие служению государству, неизменно, как тогда, так и сейчас являвшиеся неподкупными патриотами американской земли.

Положив свой бюллетень на стол, я обратился к м-ру Чемберлену:

— Я пришел голосовать, сэр.

Он посмотрел на меня, немного подумал, взглянул на мою, лежавшую на револьвере руку, суровые и выражавшие недвусмысленную решительность лица окружавших меня сторонников Союза, но затем, не произнеся ни слова, отвернулся к судьям.

— Положите этот бюллетень в коробку и запишите мое имя, — твердо и спокойно сказал я.

Он решил не спорить, но очень медленно опустил бюллетень в коробку, взял перо и уже был готов записать мое имя, когда майор сказал:

— Закон требует, чтобы право на голосование было подкреплено присягой.

— Очень хорошо, сэр, — сказал я, — если так требует закон, я согласен.

Затем он принес Библию и протянул ее мне, я положил на нее левую руку и произнес слова присяги, после чего книгу поднесли к моему рту, но я отступил назад.

— Вы отказываетесь целовать книгу? — спросил судья.

— Да, сэр, — ответил я.

— Почему?

— Потому что закон этого не требует, — ответил я.

Затем Чемберлен зарегистрировал мое имя, и я вышел из корт-хауса.

Это не был единичный случай преследования избирателей-юнионистов. Но выборы, в конце концов, закончились, и Коук совершенно спокойно объявил имена избранных — несмотря на малочисленность голосов, хотя это было одно из самых густонаселенных графств Центрального Техаса, и вопреки тому факту, что подавляющее большинство его населения было против отделения. Но мятежники вели себя очень развязно, они тайно организовывались, вооружались и контролировали выборы, и те юнионисты, которые не пришли на выборы чувствовали, что теперь их спокойной жизни наступил конец.

Враждующие стороны очень отличались друг от друга. Сецессионисты, в основном, были молодыми людьми — амбициозными и фанатичными, сбитыми с толку дьявольскими демагогами. Они шумели и бесновались, и многие из них, прежде чем солнце достигло своего меридиана, валялись пьяными в стельку. Сезонные и временные рабочие, без всяких интересов, их разнузданность — это проклятие общества, в котором им живется очень хорошо. Юнионисты, наоборот, как правило, являлись почтенными людьми, ветеранами множества войн, в которых их штат принимал участие. Они сражались за независимость Техаса и голосовали за его присоединение к Союзу, и они усиленно сопротивлялись тем, кто предлагал разрушить плоды их столь тяжелых трудов. Они обладали и собственностью, и характером, и не желали прогибаться перед каждым рвущимся к власти демагогом. Вот такая сложилась ситуация, какой я ее видел, и, как я узнал, таковой она была во всем штате в этот насыщенный событиями день.

Глава XII

Жестокость и коварство сецессионистов

Вскоре после того, как все узнали, что в результате выборов властью над штатом завладели сецессионисты, командиры различных гарнизонов от Соединенных Штатов начали сдаваться вооруженным силам штата. По просьбе некоторых юнионистов я присутствовал при капитуляции Кэмп-Колорадо — они иметь точную информацию об этом событии. Мятежниками командовал Генри Маккалок, который, зная, что я солдат опытный, пообещал мне чин капитана, если я войду в армию «Конфедерации», и если я сделаю это, у меня будут все основания убедиться в том, что он человек слова и твердо выполнит свое обещание, но я категорически отказался от его предложения.

После этой капитуляции я вернулся в Вако. Декрет об отделении был опубликован и прочтен — штат лихорадило от восторга. Беспорядочные аресты, поджоги и убийства происходили повсюду, и под таким напором многие юнионисты сдались — благодаря их поддержке, сецессионисты с каждым днем становились все сильнее. Это были либо обманутые, либо добровольно присоединившиеся, либо насильно втянутые в Сецессию граждане.

Использовались все виды обмана, которые смогли породить хитроумие политиков и продажная пресса. Доводы и аргументы северян искажались — приверженцы Союза, как на Севере, так и на Юге, были самым возмутительным образом обмануты. Целую неделю подряд пропагандисты Сецессии убеждали взволнованных слушателей, что независимость может быть обретена без какой-либо войны, просто каждым человеком, голосующим за Сецессию и демонстрирующим Северу, что Юг един, они объявили, что Север совершенно деморализован и неспособен принудить отделившиеся штаты к послушанию, и даже более того — что разобщенные внутренними раздорами и противоречиями люди Севера не способны сохранить даже свою собственную целостность и поддержать единство северных штатов, а уж тем более, что-то навязывать какому-нибудь из отделившихся штатов.

На следующей неделе кричали уже совсем другое, и о северных штатах говорили как о полностью объединенных и еще более несправедливых и наглых, чем когда-либо прежде, что на Севере нет людей, которые сочувствуют Югу или которые хотят, чтобы эта половина страны имела свое правительство и такие же права. То, что почти каждый житель свободных штатов был аболиционистом, и ничто не могло удовлетворить их кроме немедленной и безоговорочной отмены рабства, но что даже это не поможет, и что более чем вероятно, что уступка по этому вопросу закончится агрессию по совершенно иной причине. Самым страстным образом, южан призывали не подчиняться ни требованиям, ни компромиссу, а наоборот, восстать, чтобы в истинном свете увидеть, в каком состоянии находятся дела их штата и готовиться к неизбежной войне. На любое предложение Севера смотрели презрительно и недоверчиво. Было изготовлено и вывешено даже чучело Президента, чтобы каждый мог вдоволь поиздеваться над ним просто потому, что он был северянином, избранным голосами свободных штатов, которые прекрасно знали, что он будет связан той же, призванной хранить Конституцию присягой, которая связывала и всех Президентов южного происхождения. Взгляды и мнения известных юнионистов также искажались и, подавались в таком изуродованном виде народу, чтобы намеренно разозлить его и натравить на лоялистов. К примеру, скажет генерал Хьюстон в Галвестоне самую горячую, искреннюю и, несомненно, юнионистскую речь, и сразу же демонические сецессионисты рассылают искаженные отрывки из нее во все поддерживающие Сецессию газеты штата, которые в свою очередь, сдобрив их комментариями своих бессовестных редакторов, подают их возбужденной публике. Иногда они публиковали такие речи Хьюстона и других патриотов, которые те никогда не произносили, и разбрасывали их толпе, представляя их как вполне убедительные свидетельства того, что только отделение является единственным средством, с помощью которого южане смогут сохранить свои свободы и образ жизни.

Если он выступал с юнионистской речью в Остине или Вако, осуждая в ней лидеров Сецессии и обвиняя их в попытке уничтожить последние остатки личных свободы и конституционного правления, призывал ненавидеть всех, кто исповедовал принципы Сецессии, и быть неизменно преданным Союзу в любой, даже очень опасной ситуации, моментально, — даже до того, как слова слетали с его уст, смысл их приводился к соответствию с аргументами в пользу отделения, после чего их распространяли по всему штату. Был такой случай, я вспоминаю, как после целого непрерывного потока публикаций фальшивых и приписываемых Хьюстону речей, его друзья в Вако написали ему письмо с просьбой приехать и, сказав другую речь, опровергнуть газетную писанину, но отчаявшийся старый патриот ответил им, что это бесполезно, он пытался так сделать, но стоило ему опровергнуть одну ложь, как сразу же публиковалась другую, и теперь он предпочитает молчать. Да и зачем об этом так много кричать на весь мир? Сецессия рождена в грехе и взлелеяна в беззаконии, и ни один человек, в котором осталась хоть капля патриотизма, более, того, в котором нет ничего дьявольского, никогда не станет защищать ее.

Тем не менее, несмотря на мошенничество, ложь и подлог, немцы пригородов Сан-Антонио и жители северной части штата остались верны Союзу, но мятежники хотели владеть всем, а потому прибегли к силе — штыки заняли место доводам и надувательству. Сперва решили попробовать этот способ на немцах — в Сан-Антонио перевели штаб юго-западного военного округа, а вслед за ним туда отправились 10 или 12 тысяч головорезов, надеявшихся взять на испуг всех, кто оставался верен старому правительству, и у них получилось, поскольку в присутствии такой силы безоружным и неорганизованным гражданам, как правило, приходится молчать. Все дома тамошних жителей обыскали, а найденное оружие конфисковали — вот так военный деспотизм развернул свои крылья над разоруженным населением.

Затем мятежники взялись за решение новой важной задачи — полное покорение людей Северного Техаса. Это дело поручили одиозному Бену Маккалоку, разместившему свою штаб-квартиру в Далласе и имевшему под своим командованием около полутора тысяч человек. Вскоре эта сила после прибытия подкреплений возросла до десяти тысяч, и, приказав своей армии вынуждать граждан-юнионистов присоединиться к Сецессии до тех пор, пока он не будет удовлетворен результатом, он отправил его в Форт-Смит, штат Арканзас.

В тех районах штата, где военных не было, насильственным обращением юнионистов занялись совершенно незаконные и никем не контролируемые объединения местных жителей. В каждом городе и деревне были организованы «комитеты бдительности», и их девизом было: «Долой предателей!», то есть тех, кто был верен своей стране и старому флагу. В Вако один из таких комитетов поставил нескольких старых и уважаемых граждан перед выбором — либо они прекратят свою антимятежническую деятельность, либо покинут штат. Они публично заявили о своей решимости повесить каждого не отрекшегося от своих взглядов «линкольниста», или — если использовать их собственное классическое выражение — «подсушить», и их угрозы были отнюдь не пустыми.

Однажды ночью они вошли в отель и захватили одного из ее постояльцев — молодого человека из Нью-Йорка по имени Уилкинсон, отвезли его в корт-хаус и поставили его перед судом самозваного комитета. От петли его спасли лишь три голоса, хотя обвинить его было абсолютно не в чем, разве что в том, что он предложил одному человеку поехать с ним в Нью-Йорк и еще потребовал от некоторых торговцев, связанных с фирмой, интересы которой он представлял, договорными обязательствами, погасить свои долги перед ней.

Потом они арестовали д-ра Ларнарда — сына майора Ларнарда — казначея армии Соединенных Штатов. Все его знали как достойного и весьма уважаемого гражданина графства Мак-Леннан. Преступление, в котором его обвиняли, заключалось в том, что он позволил своим неграм пригласить в гости на вечеринку других негров — принадлежащих некоторым из его соседей, а его приговором стал запрет целый год выезжать за пределы графства, его предупредили, что если он сделает это, и этот факт будет доказан, его немедленно повесят.

Деспотизм сецессионистов стал настолько невыносимым, что юнионисты, где бы они ни жили, массово бежали из штата, видя, что только таким способом они могут спасти свои жизни. Не желая уезжать, но в то же время, стремясь избежать неприятностей, я взял свою винтовку, сел на свою лошадь и отправился на охоту, к Пекан-Байу и Джим Нед-Крик. По дороге я заехал в Кору — небольшой городок в графстве Команч, — как раз в тот день, когда Декрет об отделении был представлен народу — 23-го февраля 1861 года. Я привязывал лошадь, затем вышел офицер и объявил, что референдум начался, и сразу же люди, стоявшие у входа небольшими группами — в какой восемь, в какой десять человек — сразу же пошли и отдали свои бюллетени — все за отделение. Все они были при оружии, и сначала я принял их за рейнджеров, но я ошибся. Я вошел в корт-хаус, и когда люди, за которыми я следовал, сдали свои бюллетени, клерк повернулся ко мне и спросил меня:

— Вы хотите проголосовать, молодой человек?

Я ответил утвердительно.

— Как вы хотите проголосовать? — спросил он.

— Против отделения, — быстро ответил я.

— Где вы живете? — поинтересовался он.

— В Вако.

— Что ж вы там не проголосовали?

Я не успел и рта раскрыть, как один из вооруженных людей подошел и спросил у меня:

— Вы побоялись проголосовать там, не так ли?

— Если я побоялся проголосовать там, я не боюсь проголосовать здесь, — ответил я, стараясь как можно лучше подражать его тону и манерам.

— Почему же вы решили проголосовать здесь? — спросил клерк.

— Потому что я рейнджер и по закону имею право на государственных выборах голосовать, где захочу, — ответил я.

Узнав, что я несу службу на приграничье, мне больше не задали ни единого вопроса — мой голос был принят, а имя зарегистрировано. Но когда я пошел к своему коню, за мной последовала вооруженная толпа, а когда я поднялся в седло, ей, похоже, захотелось поговорить со мной. Но, зная, что любое, пролетевшее между нами слово приведет либо к драке, либо позорному бегству, я тронул шпорами своего коня и удалился. Уже при выезде из города я услышал крик: «Да! Да! Выборы закончились, участок закрыт!». Согласно закону, они должны были происходить между 6-тью часами утра и 6-тью часами вечера, но на самом деле, они продолжались чуть более сорока минут — а возможно, и меньше.

Глава XIII

В лесной глуши

Это было последнее поселение, через которое я должен был пройти, и вскоре, в полном одиночестве я оказался в самой глухомани, наедине с ничего не ведающей о политических дрязгах природой. Полно дичи. У Джим-Нед-Крик я нашел новое жилище, появившееся там после моего последнего посещения этой части штата. Дом построил человек по имени Хантер, охотник — он пригласил меня пожить в его доме на время своего пребывания в этих местах, заметив, что индейцев здесь очень много, и нам лучше охотиться вместе. Я с благодарностью принял его предложение.

Его семья состояла из его жены, двух дочерей и зятя, одна из его леди не имела мужа. Однажды вечером, когда я возвращался в дом после долгого и одинокого скитания по лесу, почти в 2-х милях от дома я случайно встретил младшую из его двух дочерей, вооруженную ружьем и револьвером. Она спросила меня, не встречал ли я ее коров, но, к сожалению, я не имел такого удовольствия. Затем я спросил ее, знает ли она, как далеко она отдалилась от дома, она ответила утвердительно и чрезвычайно хладнокровно, словно ничего не зная о той опасности, которая исходила от постоянно шнырявшим по окрестностям дикарей. И она никак не взволновалась от моего сообщения о том, что я в тот день видел, по крайней мере, полдюжины их. Вместо этого она тихо спросила:

— Что это за шкура у вас?

Это была шкура пумы, длиной около девяти с половиной футов. Она внимательно рассмотрела ее, но не удивилась и не испугалась, когда я сказал ей, что убил ее в четверти мили от того места, где она тогда находилась. Затем я присоединился к ней и сопровождал ее до тех пор, пока не нашел ее коров, а потом отвел их домой. Очень часто после этого мы охотились вместе. Ее винтовка всегда была при ней — она могла с расстояния в сотню ярдов убить оленя — с таким же успехом, как и мужчина. Во время своих одиноких прогулок она никогда не подвергалась нападкам со стороны индейцев, а если бы так случилось, не одному из них потребовалась бы помощь, чтобы благополучно унести ноги. Совсем недавно на дом, где жили ее соседи, напали индейцы — они несколько часов осаждали его, и она была там. Дом защищали несколько мужчин, но женщин было всего две — она и жена хозяина. Мужчины оказались там совершенно случайно — они охотились, и, спасаясь от преследовавших их индейцев, укрылись в этой хижине, в противном случае, она и супруга его владельца были бы там совершенно одни.

Во время боя мисс Хантер перезаряжала ружья и оказывала защитникам любую посильную ей помощь, будучи при этом неизменно спокойной и сосредоточенной, хотя и понимала прекрасно, какая страшная смерть постигнет ее, если дикарям удастся либо поджечь дом, либо взять его штурмом.

Мы часто имели возможность стрелять оленей прямо от порога старого хозяина, а его собаки почти каждую ночь сражались или с рысью, или с каким-нибудь другим диким животным, желавшим унести из его сарая либо его свиней, либо или цыплят.

Я прожил у м-ра Хантера несколько недель, а потом, собрав столько пушнины, сколько могла унести моя лошадь, и весьма тепло распрощавшись с гостеприимным хозяином, у которого мне жилось так хорошо и комфортно, я вернулся к людям. Ко мне так хорошо относились, что мне очень не хотелось уходить, а кроме того, его жена настаивала на том, что теперь я, который истребил их зимнее мясо, был просто обязан остаться и помочь съесть его, но я не мог поступить так, и мы расстались.

На обратном пути в Вако я стал свидетелем очень необычного столкновения. Будучи уже совсем недалеко от его окраины, я заночевал под очень большим дубом, а утром, перед самым выходом, я увидел, как волки гонятся за телкой. Их стая состояла, возможно, из сотни животных, а еще я заметил, что она очень устала и, в самом деле, почти выдохлась. Неподалеку находилось стадо — около 150-ти голов крупного рогатого скота всех размеров, в том числе и телята, к ним-то и направилась телка, мыча и ревя при каждом прыжке. Как только стадо обнаружило, как она страдает, старые быки зафыркали и моментально выстроились кругом — рогами наружу и с телятами внутри него.

Наконец, телка достигла стада, потом дважды обежала его и, найдя для себя свободное местечко, тотчас присоединилась к его защитникам. Волки шли за ней до того момента, пока она не оказалась в безопасности, и их было так много, что они, разойдясь в разные стороны, полностью окружили стадо. Быки некоторое время смотрели на злодеев, а затем громко всхрапнули, и одновременно шагнув вперед, атаковали волков, на несколько сотен ярдов отогнав их от стада назад, в прерии.

Поведение волков сразу же изменилось — забавное зрелище. Еще пару минут назад они яростно и бешено преследовали свою жертву, уши торчком, хвосты палкой, шерсть дыбом, жаждущие крови языки и сверкающие злобой глаза, — а теперь они летели кто куда — уши поджаты, хвосты между ног в глазах страх — идеальное воплощение сильнейшего испуга. Волки разбегались в разные стороны, и кое-кто из них не останавливался ни на секунду, хотя очень многие нашли в себе смелость задержаться и осмотреться, но тут я решил прекратить этот беспорядок и открыл огонь по волкам, и те из них, которые находились ближе всех ко мне, несомненно, ощутили последствия моих выстрелов, потому что одни направились к ближайшему холму, а другие — находившиеся чуть дальше, решили вернуться, чтобы посмотреть на своего нового врага.

Разрядив свои револьверы, я поступил очень неразумно, не приведя их сразу в боевое состояние за то время, что я, завывая как волк, звал их, чтобы снова и снова стрелять в них. Прежде, чем я осознал это, пятеро огромных и готовых к бою серых, уже стояли за моей спиной. Я не хотел портить свои револьверы, поэтому я взял большую, валявшуюся у дерева кость и, собравшись с силами, вступил с ними в бой, полагая, что очень скоро обращу их в бегство, но они не отошли ни на шаг, а наоборот, придвинувшись еще ближе, подпрыгивали и пытались укусить меня. Смыкаясь, их челюсти звенели, словно стальной капкан, и каждый раз глаза того волка, которого я бил по голове, чуть ли не вспыхивали от ярости. Я нанес им несколько ударов, но, обнаружив, что они не склонны отступать, я подумал, что, может быть, мне было бы разумно потупить так, и я попятился к своему пони, а потом, оказавшись рядом с ним, птицей взлетел в седло, отскочил на некоторое расстояние и вновь зарядил свои револьверы. Волки не пытались преследовать меня, да и я уже не стрелял в них — ведь их было так много, что если бы они захотели, они наверняка разорвали бы и меня и мою лошадь на мелкие кусочки, а потом сожрали. Дополнительным аргументом в пользу отступления являлось то, что запах моих шкур уже заинтересовал их, и даже если бы я совсем прекратил огонь, это никак не сделало мое положение более безопасным, а потому я пришпорил коня и во весь дух понесся в Вако.

Глава XIV

Прощай, Дикси!

Прибыв в Вако, я увидел, что город просто лихорадит от всеобщего волнения. Огромное количество юнионистов арестовали, некоторых из них повесили. Над собственностью и жизнями юнионистов нависла смертельная опасность. Великое множество людей, не совершивших никакого преступления, а всего лишь отказавшиеся открыто признать себя сецессионистами, яростным огнем пылающих факелов лишились своих домов, и их, словно прокаженных, никто не осмелился бы приютить под своим кровом. Требовалась немедленная мобилизация, поскольку уже стало ясно, что, несмотря на ярость и жар южных сердец, добровольцев было очень мало — намного меньше, чем требовала ситуация. «Призыв, призыв, призыв» — это слово можно было услышать везде, и ничто не могло удовлетворить мятежников кроме мобилизации, но если бы они знали, к каким ужасным последствиям приведет она их тремя годами позднее, они бы, возможно, призадумались, перед тем как решиться так смело крутнуть колесо фортуны.

Вскоре после моего возвращения, рейнджер по имени Майкл Сомервилл, алабамец и мой друг, тихо сообщил мне, что «комитет бдительности» рассмотрел мое дело, и долго обсуждал, надо ли меня повесить. К решению этого вопроса привлекли рейнджеров, но вскоре выяснилось, что среди них слишком много друзей, и никогда бы не предали меня. Затем они решили мобилизовать меня, этому мои друзья не воспротивились. 18-го июля 1861 года в Вако было принято постановление о всеобщем призыве в графстве Мак-Леннан. Прибывший из Остина почтовый дилижанс доставил мне повестку около 9-ти часов вечера, а на следующее утро, после необычно раннего завтрака, я вскочил на своего пони и поехал на север.

Первым делом я отправился в Джефферсон, что у Сода-Лэйк — довольно значительный в торговом отношении городок, и волновался он, как я понял после своего туда приезда, не менее Вако. Здесь уже появилось много складов, хранивших необходимое для будущей кампании, а его улицы содрогались от барабанного боя, поскольку роты «джонни»[17] маршировали по ним непрерывно. Из Джефферсона я отправился в северо-западный угол Луизианы, туда, где этот штат смыкается с Техасом и Арканзасом. Во время этого путешествия, в один прекрасный день, я услышал, как недалеко от меня и несколько левее выстрелили несколько пушек, но, предположив, что это учебная пальба, особого внимания на нее не обратил. Но ту мимо меня быстро проскакали двое верховых, и по тем обрывкам их беседы, которые смогли дойти до меня, я понял, произошло нечто ужасное. Будучи по натуре своей очень любопытным, я пришпорил своего скакуна, догнал этих двоих и, вступив с ними в беседу, самым небрежным тоном спросил их, что означает эта стрельба. Один из них посвятил меня в подробности ужасающего и совсем недавно совершившегося убийства. У самой границы с тем штатом, о котором я уже упоминал, стоял дом, принадлежащий одному из выдающихся юнионистов, имя которого я не могу сейчас здесь назвать, хотя оно твердо запечатлено в моей памяти. Он, похоже, как-то оскорбил капитана Джолли — кандидата в офицеры мятежнической армии, и чтобы отомстить ему за это, капитан Джолли привел к его дому 24 человека, и они, под его руководством и при его участии, хладнокровно застрелили 4-х человек и ранили еще 2-х, а также негритянку. Мои спутники крайне возмущенно описывали это дело, и вскоре я убедился, что сами они были за Союз.

Путешествуя по Арканзасу, я выдавал себя за племянника Альберта Пайка, в то время бригадного генерала мятежников, и на все вопросы я отвечал, что я иду в Литтл-Рок, чтобы увидеть генерала и приступить к своим воинским обязанностям. Естественно, все это время мне приходилось играть роль сецессиониста, ведь иначе, я просто лишился бы жизни. Но в Литтл-Роке моя игра заканчивалась, а я не имел никакого представления о том, как мне быть дальше, но зная, что отсрочка принятия решения может дорого мне обойтись, я сразу же занялся поиском способа выхода из этой ситуации, и, в конце концов, нашел его.

Возле Аркадельфии, на дороге я встретил какого-то проповедника, и мы сразу же затеяли разговор о политике. Мне не потребовалось много времени на то, чтобы убедиться в том, что все его симпатии были связаны с Союзом. Затем я искренне заявил ему, что я — юнионист и спросил его, как в этих местах относятся к людям этой политической веры. Он ужаснулся такой моей откровенности, и, когда мы были уже совсем недалеко от города, он посоветовал мне не заходить в него, а объехать, причем как можно более удаленной дорогой. Он сообщил мне, что за преданность старому правительству здесь повесили, по меньшей мере, 20 человек.

Я вежливо отказался от его совета насчет объезда города, наоборот сказал ему, что войду в него, чтобы «осмотреть его достопримечательности». Остановившись перед отелем, я спешился, сходил кое-куда, чтобы пропустить стаканчик, а потом снова вернулся к пастору, но не сразу уехал, так как у нас завязался интересный разговор. Вскоре меня окружила большая толпа солдат, которые сразу же стали расспрашивать меня о том, что слышно нового, куда я направляюсь, откуда я, etc., и все, что я им сообщил, настолько отличалось от того, что прозвучало во время нашей личной беседы, что преподобный джентльмен, должно быть, принял меня за достойного соперника барона Мюнхгаузена, желающего в честном поединке затмить его славу. Тем не менее, он, похоже, был доволен внезапным изменением моих политических взглядов, и он, несомненно, в полной мере оценил мои основания для столь легкого превращения в сецессиониста.

Пока я ехал в обществе своего преподобного друга, меня предупредили о подстерегающей меня опасности в «маленькой бревенчатой лавке на холме», где, по словам моего осведомителя, около дюжины мужчин, в основном чужаков, были схвачены и убиты сецессионистами, поскольку политические беспорядки уже начались. Эта лавка находилась в густом лесу и посещалась представителями нижайшего общественного класса этого штата, но вместо того, чтобы придать мне осторожности, это предостережение только подстегнуло мое желание «полюбоваться достопримечательностями», и поэтому я сразу же отправился к этой лавке, но по прибытии туда не нашел никого, кроме ее хозяина. Я тут же спешился и вошел внутрь, решив посмотреть, что это за место. Лавочник оказался очень умным человеком — все лавочники, как вы знаете, ведут себя так же, как и кошка, когда вы гладите ее по шерсти, — он сразу же начал свой разговор со мной о состоянии государства и о том, как мы отстегаем янки — и, конечно, судя по нашим внешним данным, мы, безусловно, легко этого добьемся. Узнав, что я племянник Альберта Пайка, он обрадовался и настоял на том, чтобы я остался у него, что я сделал, с момента моего прибытия в полдень и до десяти часов утра следующего дня.

Во второй половине дня у лавки собралось несколько человек — выпить, поговорить о политике и проклинать янки, и, конечно же, я снова надел свою маску, и если бы некоторые из моих друзей янки услышали, как я «разглагольствовал», они бы были бы, по крайней мере, поражены моим лицемерием, если не моими пылкими речами. Когда наступило время ужина, мой новый знакомый закрыл свою бакалею и отвез меня к себе домой — там я был представлен его жене и брату как племянник Альберта Пайка. Его жена приготовила для меня прекрасный ужин, а сам он, он, взяв меня под руку, показал мне свое хозяйство — свой скот, земли и негров, и всем этим я, конечно же, восхищался. Во время ужина его брат попросил его выйти на минутку. Некоторое время они, бросая на меня подозрительные взгляды, взволнованно шептались, а потом его старший брат внезапно ушел. Что же они задумали, думал я? Несколько раз они окинули меня чрезвычайно внимательными взглядами, а я спрашивал себя: есть ли у них основания в чем-то меня подозревать? Неужели я где-то допустил оплошность? А если нет, отчего такая спешка, и что означают эти странные взгляды?

Сперва я предположил, что за мной из Техаса увязался какой-то мстительный мятежник, желающий помешать мне попасть на Север, но тут вдруг все стало ясно, и мне не пришлось задавать ненужные вопросы. Человек по имени Уайт сказал мне, что его брат только что пригласил нас на танцы. Несколько дней назад его дочь вышла замуж, и они все еще праздновали и танцевали. Это была третья ночь, и вечеринка заканчивалась только утром. Как же мне полегчало на душе! Я попытался убедить их, что мне нужен отдых, но тщетно, его брат, по его словам, не примет никакого отказа — что ж, тихо и смиренно я отправился на нее.

Мы проехали около двух миль по мрачному болоту, а потом услышали разрывающие тишину ночи звуки скрипки, ритмичный стук каблуков и гул досок пола. Вскоре мы вышли из кустов на небольшую поляну, в центре которой стояла большая, состоящая из двух соединенных вместе клетей бревенчатая хижина — свет без всяких помех пробивался из нее через любую незаконопаченную щель, и без всяких церемоний мы вошли в нее. Сорок или пятьдесят настоящих мужчин — истинных сынов леса — ожидали нас там — все в клетчатых пальто и с льняными стоячими воротниками на плотных хлопчатобумажных рубашках и без манишек, но — увы! — столь энергичные упражнения в жарком климате в летнее время способствуют обильному потоотделению, а пот пропитал собой насквозь эти стоячие воротники, и они прилипли к шее, как мокрые тряпки. Также на них были полосатые домашние панталоны и очень тяжелые, сшитые из воловьей кожи, сапоги.

Некоторые из девушек были действительно очень красивы. Я никогда не был знатоком дамского платья, и поэтому я не буду здесь описывать их наряды, а просто упомяну, что их платья были пошиты из очень дорогой ткани и по самой последней деревенской моде — глядя на них каждый получал большое удовольствие.

На кухонном столе сидел очень большой, и, конечно же, очень черный негр — он играл на скрипке, и его голос в полной мере, как тоном, так и ритмом, соответствовал ее сладкому пению. Несколько пар, соединившись в котильоне, неистово крутясь и вертясь, виртуозно танцевали под страстную мелодию «Арканзасского путешественника» (кто ж ее не знает?). Ее мелодия знакома всем, но — увы! — как мало тех, кого так вознаградило Божественное Провидение и благоприятность обстоятельств, увидеть, как «Арканзасского путешественника» танцуют местные уроженцы — никто другой не может ее исполнить так, как это могут сделать жители Арканзаса, и ни один музыкант не может изобразить эту песенку скрипке или банджо, как плантационный арканзасский негр. Рядом со скрипачом сидел старый и опытный банджист, добавлявший немало своих ярких красок к общей картине мелодии, и после того, как скрипач объявлял фигуры танца, этот старый негр декламировал слова «Арканзасского путешественника», но в то же время, изумительно вел свою партию. Для доставления удовольствия читателю, коему не выпало счастья видеть это представление, я постараюсь хотя бы вкратце описать его — перо тут бессильно — лишь будучи его непосредственным свидетелем, можно было в полной мере оценить это зрелище.

Песня рассказывала о запоздалом путешественнике по Арканзасу. Я полагаю, читатель, в те времена, когда и ваш «папа», и мой, были еще мальчиками, а, возможно, еще раньше, он останавливается перед ветхой лачугой, чтобы узнать, сможет ли он остаться в ней на ночь. Это жалкая и убогая развалюха. Дождь льет, как из ведра, а старый хозяин дома, в единственном его сухом углу сидит на бочонке виски, играя первую часть этой мелодии. Сгрудившиеся вокруг очага дети с любопытством глядят на незнакомца, а старушка, подбоченясь, одной рукой помешивает в висящем над огнем кашу, другой придерживает зажатое между ее коленями платье, чтобы оно случайно не загорелось. Крыша лачуги частично разрушена, пара задумчиво жующих свиней ютится на полу, а прямо над их головами, на балках сидят насквозь промокшие цыплята. Вот так начинается эта история, а ее оставшуюся часть читатель может восстановить по репликам старого банджиста.

— Танцуют все! — кричит скрипач, и тут вступает старый банджист:

— Привет старина, могу ли я переночевать здесь, рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да-да?

— Первая и третья пара, вперед и назад! — кричит скрипач.

— Я думаю, теперь вы можете подойти к старику, — банджист делает паузу, чтобы танцующие не отстали от музыки.

— Первая леди танцует со вторым джентльменом!

— Скажи, старина, куда ведет эта дорога, рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да-да?

— Кружите дам! — кричит скрипач, а седая голова продолжает:

— Я прожил здесь около сорока лет, и никогда не покидал этого места, рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да-да, etc.

— А далеко ли до перекрестка, рад-ди-ди, да, etc?

— Если бы ты не остановился, ты бы сейчас был бы уже далеко отсюда, — и снова это монотонное и однообразное «рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да-да».