В индейских прериях и тылах мятежников. Воспоминания техасского рейнджера и разведчика

В мае, числа, примерно, 20-го, наконец закончилась подготовка к грандиозной кампании против живших в верховьях вод Ред-Ривер, Саут-Канейдиан-Ривер, Норт-Канейдиан-Ривер, Ред-Форк-Ривер, Арканзас-Ривер и Симаррон-Ривер, индейцев. Силы вторжения состояли из солдат, рейнджеров и дружественных индейцев, и на рейнджеров была возложена произвести осмотр большой соляной равнины или пустыни, что так портит большую часть карты Америки, и где несчастный солдат или путешественник невероятно страдает от почти нестерпимой жары, голода и жажды, поскольку там невозможно укрыться от жгучих лучей сияющего солнца, нечего есть и крайне мало источников пресной воды.

Во время этой экспедиции, меня как-то раз отправили вместе с отрядом дружественных индейцев, — их было около 30-ти человек, а командовал ими знаменитый воин и вождь кэддо Каса Мария — к истокам Фальс-Уашиты, а оттуда — на северо-запад, через водораздел между этой рекой и Канейдиан, — выяснить, прячется ли в тех местах кто-либо из наших врагов. Мы двигались в обычном для индейцев стиле — с фланкерами с трех сторон и небольшим, далеко впереди нас шедшим авангардом, как внезапно последний резко завернул своих лошадей и дал нам сигнал платком, что означало, что мы в опасности, и в ту же секунду фланкеры и стрелки бегом направились к нам, а наш основной корпус остановился, чтобы выяснить, в чем дело.

Авангард сообщил, сообщил, что они обнаружили деревню, по крайней мере, из сотни хижин, далеко отсюда и, судя по всему, он был убежден, что мы находимся в непосредственной близости от основных сил врага. Каса Мария, не удовольствовавшись услышанным, немедленно собрался сам осмотреть это место, но прежде чем отправиться туда, он приказал своему переводчику спросить меня, желаю ли я своими глазами увидеть нашего общего врага и их собственные дома. Я ответил утвердительно, а затем он, обратившись к своим людям, послал их обратно в кэддо, и, хотя я не понимал его языка и мог судить только по его тону, я понял его именно так, поскольку весь отряд развернулся и пошел в стиле, который можно было бы назвать галопом улитки. Они выглядели немного разочарованными, но слово вождя было законом для них, он командовал, а их делом было подчиняться.

Они ушли, а их отважный вождь, с револьвером в руке, жестом приказал мне следовать за ним — я немедленно повиновался ему. Он выбрал свой путь — сперва вверх по хребту, потом вниз в деревню, — и на полной скорости.

Мы ехали не останавливаясь, похоже, он решил штурмовать деревню в одиночку. Ее потрясенные обитатели не понимали, что происходит и намерений их визитеров, мы мчались прямо на них, а они с изумлением смотрели на нас. Подойдя к ним так близко, что мы могли теперь рассмотреть их лица, а они — наши, вдруг, внезапное движение среди них убедило нас, что они теперь поняли, кто мы такие — их враги. Мужчины сразу же бросились к оружию и лошадям, но прежде чем они успели оседлать их, мы сделали вокруг деревни полный круг — в то же время, разряжая в них свои револьверы, — а затем ушли, поприветствовав их на прощание долгим и громким восторженным воплем и всем известным военным кличем кэддо.

Достигнув вершины противоположного тому, с которого мы спустились перед деревней горного кряжа, и примерно в двух милях от деревни, мы решили остановиться и, бросив взгляд назад, на деревню, узнать, что они делают. Мы прекрасно видели, как с великой поспешностью воины седлают своих лошадей, дети и скво бегают туда и сюда, поднося им все необходимое для преследования — в общем, царила страшная суматоха. Только я подумал о том, какие приключения нас теперь ожидают, как вождь спешился, подтянул подпругу своей лошади и жестом предложил мне сделать то же самое, что я и сделал.

Не проявляя ни малейших признаков беспокойства, вождь оставался на своем месте до тех пор, пока не увидел, что все команчи собрались, а затем, громко прокричав: «Whita, whita, por los mugers!», и, подарив своим преследователям прощальный клич, он удалился в направлении, абсолютно противоположном тому, в котором ушли его люди. Мы пролетели через всю прерию, потом преодолели кряж, затем повернули и поскакали вдоль берега ручья в ту сторону, куда ушли его люди. Мы немного сбавили темп и спустя два часа достигли того места, где ручей впадал в Уашиту, там, минут на 10–15 мы позволили лошадям идти шагом, после чего мы снова продолжили путь полным галопом до самого устья ручья, где находились наши товарищи — уже готовые к битве. Каса Мария сразу же отправил своих людей в безопасное место, а лошадей к реке. Мне же он предложил присоединиться к охранному отряду. Я покачал головой, когда через своего переводчика он сообщил мне, что хочет, чтобы я держался на безопасном расстоянии и никак не пострадал, поскольку он хотел, чтобы я как можно скорее рассказал обо всем увиденном белым людям. Я ответил, что я не пойду в тыл, как женщина, а буду участвовать в предстоящей битве; и что, если меня убьют, другие белые люди тоже могут сделать то же, что и я — прийти и увидеть все своими глазами. Вождь приказал мне приблизиться, а своему переводчику — сказать мне, что он хотел бы, чтобы я держался поближе к нему.

Все мы были очень хорошо скрыты кустами, скалами и деревьями, лежащие как можно сильнее прижавшись к земле и ожидавшие ничего не подозревающих команчей, которые думали, что им противостоят всего два человека. Но слишком долго ждать нам не пришлось. Вскоре появились враги — около сорока человек — он двигался быстро по нашему следу, словно руководимый неким природным инстинктом. Как только они оказались на расстоянии ружейного выстрела, Каса Мария вынул из мешочка вырезанный из белой орлиной кости свисток и выпустил из него одну длинную и низкую ноту, за которой последовали еще три — коротких, быстрых и пронзительных, и через мгновение залп винтовок кэддо приветствовал уверенных и ничего не подозревающих команчей — и они разбежались кто-куда — а некоторые из убежавших обратно уже не вернулись. Тем не менее, самые решительные из этих дикарей, сплотились, и, казалось, были настроены удерживать нас до прибытия из деревни подкреплений — они сразу же открыли активный и хорошо прицельный огонь. Но они сражались в невыгодном положении, ведь мы находились в укрытии, а они просто на совершенно открытом пространстве. Они не спешились, как обычно, напротив, каждый находившийся в пределах огня наших ружей быстро опустошал свою винтовку, а потом уходил в безопасное место, чтобы перезарядить ее и снова вернуться в бой.

Командное слово нашего вождя мгновенно изменило весь ход сражения. Услышав его, все, находившиеся в своих укрытиях люди, поднялись — и с винтовками, револьверами, луками и копьями двинулись на конных команчей. Стрелы летели одна за другой, мы быстро приближались к врагу, и рукопашная казалась неизбежной, но задолго до того, как наш отряд добрался до позиций наших врагов, они — изрядно потрепанные и потерявшие много своих людей — развернули своих лошадей и сбежали с поля боя.

Мы одержали победу, и тут снова прозвучал свисток вождя кэддо. Его люди сразу же приступили к добиванию павших команчей. На земле лежали семь убитых и девять раненых — последних тотчас же умертвили. Все они были убиты, а их скальпы пополнили собой другие победные трофеи.

Некоторые из раненых яростно сопротивлялись, помогая себе копьями и луками, но все они были либо застрелены, либо зарублены томагавками взбешенных и ликующих кэддо. Некоторые невероятно стойко прощались со своими жизнями, и, несмотря на нестерпимую боль, пели свои собственные песни смерти, но потом, набросившиеся на них кэддо ударами своих томагавков избавили их от мучений. Другие умоляли сохранить им жизнь, но победители не были милосердны к беспомощному и поверженному врагу.

Во время боя я кричал и стрелял так же, как и самые лучшие воины, но когда он закончился нашей победой, мое сердце успокоилось, и мне было очень плохо от созерцания того кровавого дела которому так радовались мои товарищи. Но я ничего не мог поделать — я должен был смиренно наблюдать за ним — без ропота или жалости. Если бы я выразил хоть слово протеста, пытки стали бы еще изощреннее, а кроме того, оно могло бы, вполне возможно, обрушить на мою голову гнев Каса Марии и его людей. Чтобы, по крайней мере, не смотреть на это, я сел на свою лошадь и, отойдя недалеко от них, делал вид, что присматриваю за команчами, до тех пор, пока они не закончили свою резню.

Скальпирование, каким бы варварским оно ни было, индейцы считают настоящим искусством. Победитель делает кругообразный надрез кожи в верхней части головы так, чтобы ее макушка являлась его центром, а диаметр самого скальпа — более 6-ти дюймов. Затем, крепко ухватившись за волосы, он, поставив ногу на шею распростертого на земле врага, сильным и резким движением отдирает скальп от черепа. По отношению к мертвым это, конечно, нельзя назвать особой жестокостью, но зачастую случается так, что во время этого процесса жертва еще жива. Известны случаи, она выздоравливала и еще долго жила после нанесения ей этого варварского увечья. Иногда воина не удовлетворял обычный скальп, в таком случае он надрезал кожу по окружности всего черепа и с триумфом уносил даже уши своего врага.

Скальпирование закончилось, трофеи собраны, еще один пронзительный свист — и вот победители в своих седлах, мы уходим в нашу деревню. Несколько миль мы прошли плотной колонной, затем по приказу вождя она распалась, и каждый продолжил путь так, как ему больше нравилось.

Теперь я снова был наедине с вождем. Спешившись, чтобы наши усталые лошади могли попастись и отдохнуть, мы сохраняли бдительность и внимательно посматривали по сторонам, чтобы избежать неожиданного нападения. После ухода последнего из своих людей, вождь оседлал свою лошадь и махнул рукой в сторону лагеря команчей. Теперь нам стало ясно, что наши враги получили подкрепление и намеревались продолжить преследованию. Мы видели огромное облако светло-серой пыли и не потратили ни секунды времени на выяснения причины его появления. Нам следовало исчезнуть, иначе наши скальпы — как компенсация за понесенные в этот день потери — очень скоро украсили бы собой деревню команчей.

До самой темноты мы быстро двигались на юго-восток, подошли к возвышенности — либо высокому холму, либо небольшой горе, у ее подножия деревья росли очень густо. Каса Мария снова достал свой свисток. Звук его, вначале тихий и жалобный, постепенно усиливался, и, в конце концов, стал похож на крик испуганной птицы. Из кустов ему моментально ответили, а потом, когда мы поскакали вперед, мы увидели, что это наши друзья-индейцы — друзья, словно члены банды Родрика Ду, выскакивают из-за кустов и приветствуют нас.

Мы тотчас легли спать, а утром, чуть свет, сразу же отправились в деревню и шли туда без единой остановки, а там я увидел, что около полудюжины кэддо получили ранения — некоторые из них очень тяжелые. Я задержался здесь, чтобы позволить моей лошади немного отдохнуть, а потом, чтобы доставить рапорт вождя полковника, я уехал в Радзимински.

На следующее утро я вернулся обратно и вручил Пласидо депешу от полковника. Деревню тонкава всю трясло от волнения. На их территорию, чтобы похитить их лошадей, вторглась группа диких индейцев, но, будучи вовремя обнаруженными, злоумышленники, не успев воплотить свой замысел, были вынуждены бежать.

За ними немедленно отправили людей, и я, тоже желая повеселиться, вскочил на свежую лошадь и сразу пустил ее в галоп. Беглецов мы настигли в 15-ти милях отсюда. В их отряде было 11–13 команчей и два кайовы — всех их убили и скальпировали. Тела убитых забрали тонкава, а потом они съели их. Для тех, кто не знает обычаев этого и других племен Юго-Запада, это может показаться странным но, несмотря на свою шокирующую суть, обычай пожирать тела своих убитых в битве врагов, процветает среди них почти повсеместно.

Увидев убитых и скальпированных команчей, я надеялся, что, по крайней мере, на этом дело закончится, а когда победители понесли их, я ни о чем не догадывался, потому что до сих пор я не знал, что я находился среди людоедов, но уже после возвращения в деревню, мне не пришлось быть особо проницательным, чтобы понять, что будет дальше. Ямы для жарки тел убитых, женщины начали копать сразу же по их доставке. Сперва тела выпотрошили и разрезали, их куски нанизали на колья и зажарили над огнем, после чего их поделили на всех — каждый член племени, даже дети, получил свою долю.

Я, конечно, попытался избежать сего отвратительного зрелища, но индейцы заметили это и настояли на моем присутствии. Во время приготовления исполнялся великий военный танец, в котором были должным образом отображены все величайшие достижения племени — с самого начала, с тех времен, когда маленького прародителя тонкава воспитывала волчица, вплоть до последней победы. Торжественность церемонии усиливалась чем-то вроде песни, исполнявшейся под монотонное бум! бум! бум! маленького, обтянутого оленьей кожей барабана. Затем установили шест со скальпами, и начался большой, посвященный скальпам танец. Его начали только те воины, которые завоевали эти трофеи, но потом к ним присоединились старики, и со временем вокруг шеста, приплясывая, кружилась огромная толпа, все племя, кроме женщин, танцевало вокруг увешанного скальпами шеста.

Часть несъеденной плоти, была роздана по разным хижинам и положена на хранение, чтобы в будущем, в качестве особого деликатеса, стать угощением для гостей хозяев этих хижин. Я сидел под сенью мескитового дерева, когда ко мне подошли трое или четверо почтенных старцев племени, несущих два больших куска мяса, которые, похоже, были вырезаны из бедра, и предложили мне угоститься ими. Мясо было цвета ржавчины и невероятно пахло кладбищем — от всего этого я мне стало нестерпимо тошно. Я вежливо, но твердо отказался от предложенного деликатеса, но их военный вождь Токасан и несколько других участвовавших в преследовании воинов, подошли ко мне и очень серьезно сказали: «Съешьте это, Ках-хах-ут[12] (так они назвали меня) — это сделает вас сильным и храбрым — очень храбрым».

Понимая, что нужно что-то делать, я сказал им, что хочу пойти в дом рядом с представительством и взять там хлеб и молоко, чтобы вместе с ними съесть это. Оказавшись вне поля их зрения, я быстро закопал мясо, а потом вернулся к танцующим, которые с каждой секундой становились все яростнее и яростнее. Неведомо как, но им удалось где-то раздобыть виски, и они — вопящие, визжащие и безумно жестикулирующие — были более похожи на демонов, чем на обычных людей.

Я оставил их в самом разгаре их празднества и ушел спать, а утром все жители поселения были полностью истощены, вялы и безжизненны. Тем не менее, к вечеру они протрезвели и на следующее утро были готовы присоединиться к нам в грандиозной охоте на диких лошадей.

Это довольно своеобразная охота — и только таким способом она заканчивается невероятно успешно. Охотники — 200 или 300 человек, а может и больше, строятся походной колонной, словно для боя — с авангардом и многочисленными фланкерами — последние занимаются поиском лошадей. Как только стадо обнаружено, колонна, уведомленная об этом условным сигналом, мгновенно останавливается и ждет приказов вождя, который, взяв с собой еще четырех или пятерых лучших воинов племени, отправляется в указанном направлении на разведку. После ее завершения, они определяют, куда дует ветер, и, учитывая это, направляют всю колонну к стаду, из предосторожности держась от нее на довольно приличном расстоянии.

С промежутками в милю или около того выставляются небольшие отряды — по 25–30 человек в каждом — так, чтобы стадо оказалось полностью окружено. Обходя стадо, они учитывают и рельеф местности, и движения стада. После того, как круг замыкается, подается сигнал, и кольцо сжимается — насколько возможно плотно, но так, чтобы не потревожить жертву. Как только дикие лошади замечают охотников, начинается погоня. В тщетной попытке уйти от врага, лошади думают, что он надвигается на них только с одной стороны, но как только они приближаются к границе круга, несколько охотников встают и дают им, таким образом, заметить себя, после чего испуганное стадо поворачивает обратно. Вот так, в течение нескольких часов они и мечутся внутри своей западни, и так устают, что их легко взять, ведь кольцо вокруг них постоянно сужается. Иногда, некоторые испуганные лошади находят возможность выйти за пределы кольца, но так случается очень редко. Ведь даже в таком случае никому из них спастись не удается, поскольку, их отлавливают с помощью лассо.

Наша охота закончилась успешно. Мы окружили стадо и гоняли лошадей до тех пор, пока силы их не иссякли, а затем мы всех их взяли. Поймав с помощью лассо одну из них, ее стреножили и снова отпускали — стадо паниковало еще больше. После сбора лучших лошадей их отвели домой и передали женщинам и мальчикам, в чьи обязанности входило приучить их к седлу, то есть, сделать из них боевых лошадей для воинов.

Глава IX

Разведывательный рейд. — Белая пленница

Вновь принявший командование полковник Джонстон совершил еще один поход против кикапу. Преодолев около двухсот миль и измотав большое количество лошадей, нам удалось изгнать их, и хотя в битву с ними мы не вступали, нам на некоторое время удалось защитить от налетов и грабежей этот участок приграничья. Единственными, кто погиб во время этой экспедиции, были двое белых, живших в небольшой лачуге у Биг-Уашиты. Несомненно, они приняли нас за индейцев и бежали, а мы, по ошибке, атаковали и убили их обоих. Узнав, кем были эти несчастные, весь полк опечалился, но поправить уже ничего было нельзя, и нам оставалось только достойно похоронить погибших. Похоже, эти бедняги были трапперами или охотниками, не имевшими никакого отношения к грабителям — индейцам. Судя по всему, в этих местах они поселились совсем недавно.

По возвращении в Радзимински людям и их лошадям разрешили отдыхать. Весь июль, а также август, разведывательные отряды осматривали все притоки Ред-Ривер, Саут — и Норт — Канейдиан, и даже Колорадо и Бразос. Во время этих разведывательных рейдов мы испытали немало приключений и трудностей, кроме того, мы много охотились. Местность, по которой мы путешествовали, бесплодна и почти лишена воды и древесины. Источников немного, и они заполнены горькой или соленой водой, пить ее невозможно. Очень много каменной соли — берега рек покрыты толстым слоем ее, а их воды настолько ею насыщенны, что вряд ли кому-то удастся утонуть в них. Поскольку в течение нескольких месяцев речные русла абсолютно сухи, тысячи баррелей кристаллической соли просто лежат и ждут, когда придет человек, соберет ее и использует для своих целей.

В верховьях Колорадо мы врасплох атаковали и сожгли небольшую деревню, но пленных не взяли. Наши лошади были совершенно измотаны, и мы не смогли закрепить наш успех, ведь в противном случае мы могли бы уничтожить всех живших в этой деревне дикарей. Но, фактически, были убиты шесть или семь мужчин и одна женщина.

Горы уичита находятся между Ред-Ривер на юге и Канейдиан на севере. Они не слишком высоки — их высота колеблется между шестью и полутора тысячами футов. Они стоят отдельно друг от друга и не являются горным хребтом, напротив, каждый пик над долиной возвышается сам по себе. Ширина долин между горами составляет от полумили до четырех или пяти миль, по ним текут небольшие реки и ручьи, их берега окаймлены пышными зарослями деревьев хвойных пород. В остальной части долин растут мескитовые деревья, невысокий кустарник или характерные для южных широт другие виды деревьев. На них можно найти плоды, похожие на бобы — удлиненные, изящной формы — на вкус приятные, но, в общем, для питания непригодные.

Самое необычным для меня было то, что эти горы являются нагромождениями огромных масс темно-серого песчаника и покрыты очень тонким слоем земли, настолько слабым, что на нем не могло расти ничего, кроме мха или травы, причем, если в одной части долины таких скал было очень много, в других их не было совсем. Крутизна склонов многих из этих гор иногда составляет почти 45°.

Равнина покрыта пышной травой, являясь, таким образом, идеальным местом обитания для огромных стад буйволов, антилоп и лошадей. Горы и река названы в честь очень значительной ветви индейцев пауни, известных как уичита. Несмотря на то, что эти политические образования — если вообще слово «политика» можно применить к индейцам — долгое время прожили совершенно отдельно друг от друга, эти ветви говорят практически на одном языке и свободно общаются между собой — очень необычное для дикарей явление. И хотя язык дикарей постоянно меняется и развивается, как у пауни, так и уичита, он, несомненно, очень плавный, мягкий и очень музыкальный.

В этих местах невероятно много дичи. Медведи, выдра, волки, олени, индейки, etc., а кроме того, постоянно встречаются большие и ядовитые змеи. Последние очень уважают комфорт, и в поисках места для отдыха, охотятся даже на уютные постели. Нередко вы обнаруживаете их утром возлежащими на вашем лучшем одеялом, иногда она лежит к вам намного ближе, чем ваш товарищ по постели. А что касается тарантулов и многоножек — им просто счету нет, но кусаются они крайне редко.

Индейцы никогда не убивают тарантула, если они его находят в своем лагере, осторожно берут и уносят в безопасное место. Если же так случается, что им надо убить его, они отказываются, говоря, что, если его убить, то его соплеменники укусят какую-нибудь лошадь и отомстят за его смерть. Сороконожек могло бы стать так много, что жизнь в Техасе стала бы совершенно невозможной, если бы не ящерица — их самый главный и смертельный враг. Я видел, как одна из них напала на такого же размера, как и она сама большую сороконожку, убила ее, а потом затащила на верхушку дерева, и там спокойно ее съела.

Во время одного из наших рейдов к водам Колорадо мы убили белую женщину, а другую — с маленьким ребенком — взяли в плен. Они находились в индейской деревне, которую мы атаковали внезапно и исключительно яростно, и, несмотря на то, что часть ее жителей бежала, все оставшиеся, включая и эту женщину, были убиты. Увидев нас, она повернула свою лошадь, накрыла себя покрывалом из бизоньей шкуры и закричала: «Americano! Americano!» Но люди, не распознав ее пола и не поняв ее слов, через секунду застрелили ее. Ту же белую женщину, которую нам посчастливилось взять, увезли в поселение, где в ней узнали племянницу капитана Паркера, старого жителя приграничья, известнейшего пионера этих мест. Его форт по-прежнему носил его имя. Однажды ночью, когда эта женщина была девятилетней девочкой, на него напали, и вся семья, кроме капитана и, предположительно еще двух других людей, погибла. Его жену убили зверски — прямо на глазах ее детей. В то время в форте проживали несколько семей, спастись удалось немногим. За исключением одного погибшего, все остальные дети были вывезены оттуда.

И хотя она отчетливо помнила все подробности того события, а также лицо своей матери, она полностью забыла свой родной язык, и мы могли общаться с ней только с помощью переводчика. С ней был ее ребенок, которого назвали То-ка-сан, в честь одного из племенных вождей. Ему было года три, и, словно рысь, он был очень злобным. Она рассказала нам, что у нее также есть сын — хороший воин — а также еще один мальчик и девочка. Она говорила, что никогда не видела, чтобы белым людям старше девяти лет разрешали жить, и что она не раз присутствовала при их казни, и что для детей тоже никаких исключений не делали. «Своих пленников, — так закончила она, — сначала пытают, а затем убивают и съедают».

15-го августа мы окончательно покинули Радзимински. Всех тех, кто потерял своих лошадей, или чьи животные были непригодны для службы, отправили обратно в Форт-Белнап, снабдив их четвертью пайка и достаточным количеством боеприпасов, чтобы они спокойно могли покинуть эти места. После их ухода полковник Джонстон оказался с едва ли ста десятью людьми, и именно этой горстке людей он предложил вторгнуться на индейскую территорию — дабы научить дикарей уважать собственность и силу белого человека. Дружественные индейцы считали это предложение бредом безумца — вожди попытались заставить его отказаться от такого намерения. Они описали ему природу страны, по которой ему предстояло идти, рассказали о ему о нехватке травы, воды, дерева и дичи. Он мог бы убить бизона, но шансы найти его были чрезвычайно малы. Они также подробно рассказали ему о численности, силе и доблести команчей и кайова, а также об их отчаянности и неудержимости. Они посоветовали полковнику отступить в места поселений и в течение зимы заниматься охраной границ, а как придет весна, вновь возобновить кампанию.

— Вы уже много сделали, — сказали они, — и ваши лошади, и ваши люди устали, пойдем к нам и там дождемся весенней травы, а потом мы поможем вам в войне с команчами.

Но, несмотря на их красноречие, полковник был неумолим, он хотел начать кампанию прямо сейчас.

Пласидо очень красочно описал ту нелегкую судьбу, которая постигнет команду полковника в том случае, если она пойдет вперед, как его люди будут страдать от голода и жажды, и о том, что такой маленький отряд неизбежно будет разгромлен. Но полковник отказался выслушать своего друга. Убедившись в этом, вожди твердо объединились в своем несогласии, но, тем не менее, с большой почтительностью уведомили полковника, что если он начнет кампанию, он будет один, они не пойдут с ним, так как эту экспедицию ждет только один исход.

Полковник Джонстон был сильно разочарован отступничеством своих союзников. Он полагался на их помощь, но он ошибался. Когда дружественные индейцы воссели на своих лошадей, с каждым из нас они попрощались очень тепло, я же со своей стороны, был очень опечален предстоящей разлукой. Мы очень долго прожили вместе и в самом деле, сильно привязались друг к другу. Перед отбытием многие из них нежно обнимали меня, тонкава хотели, чтобы я пошел с ними, их вождь Пласидо желал, чтобы я научил их юношей читать и писать. «Если вы сделаете это, — сказал он, — после моей смерти вы получите всех моих пони» — все его богатство заключалось в них, а всего ему принадлежало около четырехсот животных. Я ответил ему, что я еще вернусь в его деревню, позже, но в данный момент я не мог пойти с ним.

— Нет, — сказали они, — мы больше никогда не увидим Ках-хах-ута.

Шестеро их индейцев, несмотря на твердость решения большинства, решили остаться с нами. Это были — Джек — шауни; «Черная Нога» — делавар; Нейборс — кичай; «Желтый Волк» — тонкава; Джон — кайова и Джон Сосье — чероки. Эти люди были верны нам при любых обстоятельствах и оставили команду только по приказу правительства. Они были, безусловно, преданы нам и всегда были готовы терпеть все трудности и лишения кампании. Но таких индейцев по пальцам можно было пересчитать.

Глава X

Команчская кампания полковника. — Полный разгром. — Ужасные страдания рейнджеров

Несмотря на уход союзников, полковник Джонстон решил начать кампанию. Сначала мы пошли к Ред-Ривер, но оказавшись у ее истоков, мы повернули к верховьям Фальс-Уашиты и занялись охотой на диких лошадей, которая закончилась захватом множества прекрасных пони — именно таких, которые нам больше всего были нужны, ведь многие из наших собственных животных не были готовы к кампании. Нашу охоту, все же нельзя было назвать совершенно идеальной, поскольку после того, как мы занялись стадом, появились индейцы, и в связи с этим у нас возникли некоторые трудности.

Мы видели, как по прерии на полной скорости скачут дикари, но они не видели нас, а потом, выяснив, что их немного, мы спрятались за холмом, и стали прямо перед лошадьми, а после того, как стадо прошло дальше, мы бросились между ним и их преследователями. На первый взгляд нам показалось, что индейцы развернулись и ушли.

Для себя я заарканил прекрасную рыжую чалую кобылу с покрытым черными пятнышками белым крупом, но она — такая крупная и сильная — резко рванулась и унеслась прочь, унося с собой большую часть моего лассо. Мне нет надобности повторять здесь те слова, которые я в тот момент использовал, достаточно сказать, настроение мое тогда было не самым хорошим, и я боюсь, что употребил не сколько изящные, а скорее более крепкие выражения.

Мы много дичи нашли у Антелоп-Хиллс, Саут Канейдиан-Ривер и Пэн-Хэндл-оф-Техас, но после Канейдиан мы не видели никаких других диких животных, кроме бизонов. Их многочисленность свидетельствовала о том, что предсказания дружественного вождя не слишком правдивы. До сих пор у нас все шло хорошо, мы ни разу не испытали недостатка в воде, хотя иногда она была не лучшего качества и, таким образом, мы бодро продвигались вперед, следуя вдоль тропы Марси до знаменитой линии 36°30′, которая является северной границей штата Техас. Мы пересекли Канейдиан, и дошли до красивого, искрящегося чистой водой ручья. Бизоны были повсюду, и мы решили устроить охоту. Мы разделились на шесть или восемь отрядов и начали преследование. Спустя несколько часов вся окружавшая нас земля была усеяна мертвыми и умирающими животными.

Слегка утомившись от охоты, мы приступили к сохранению отборных частей бизоньего мяса — горбов для бифштекса, лопаточного мяса и филе — мы привязали их к нашим седлам и доставили в лагерь. Затем мы натянули веревки, нарезали наше мясо длинными тонкими полосками и подвесили его для просушки. Таким повсеместно известным способом охотники и индейцы сохраняют бизонье мясо — без всякой соли. Целый день оно висит на солнцепеке, а вечером, прежде чем падет роса, снимается и укладывается в мешки для хранения пищи. Спустя три или четыре дня из него уходит влага, а еще через несколько дней его уже можно есть.

От Свит-Уотер-Крик мы перешли к Норт-Канейдиан — реке, которая, по-моему, уже давно не дает покоя географам. Одни утверждают, что ее длина составляет 60 миль, а по мнению других, она намного короче. Свой путь она начинает в Пэн-Хэндл, на 23-м градусе долготы от Вашингтона. Она не очень широкая, чистая, кроме тополей, других растущих на ее берегах деревьев мы не встречали. Чем ближе к ней мы подходили, тем меньше трофеев приносили с охоты, когда мы перешли через нее, все следы диких животных попросту исчезли. В течение многих дней мы не видели ни ворон, ни даже хотя бы одной из тех маленьких коричневых птиц, которых так много в прериях.

Мы намеревались отправиться от Норт-Канейдиан к Сальт-Форк-Арканзас, но ошиблись в своих расчетах и вышли к Ред-Форк. Это был долгий и утомительный марш, все мы сильно страдали от жажды, а многие из нас и от голода. У Ред-Форк мы поровну поделили наши запасы и затем двинулись к Хард-Вуд-Крик, взяв курс непосредственно на Санта-Фе. Во время этого марша мы сильно страдали от голода. Река, у которой мы находились, является известным местом отдыха кайова, но они покинули ее и отправились на охоту в богатые дичью места. По обоим ее берегам можно было видеть множество свидетельств того, что еще недавно они — и очень большим числом — были здесь и стояли лагерем. Это очень необычная река — 8-ми футов в ширину и чистым дном у своего устья, но в то же время, в 3-х милях выше — 14-ти футов в ширину, прозрачная, быстрая и полноводная, а еще 3-мя милями ближе к истоку, такой же ширины и глубиной в 2 фута, а потом, на протяжении 5-ти дней марша вверх по течению, около 30-ти ярдов в ширину и, по крайней мере, 20-ти футов глубиной. Мы потратили на этот марш еще один день, но сказать, стала ли она еще больше, я не могу сказать.

У Хард-Вуд-Крик наша провизия полностью закончилась, а что касается роты капитана Фицхью, то ей нечего было есть еще за два дня до нашего прибытия к Ред-Форк-оф-Арканзас. По пути к Санта-Фе, в течение нескольких дней, мы видели столько свидетельств присутствия здесь индейцев, что после должного обсуждения офицеры решили вернуться в Форт-Белнап. Шансы вновь увидеть наш дом выглядели довольно жалко, если учесть, что нам предстояло преодолеть 400 миль, идя по тем местам, где, как мы знали, совершенно не было дичи, и я полагаю, здравомыслящий читатель вряд ли будет утверждать, что впереди нас ждало только хорошее.

От Хард-Вуд-Крик мы перешли к Мескиту — одному из притоков Саут-Канейдиан, там мы почувствовали себя в большей безопасности, поскольку следов пребывания здесь дикарей нашлось очень немного и все они были оставлены ими довольно давно. Мы стали лагерем в большой роще красивых молодых тополей, недалеко от 30-ти футового мыса, один из каменных уступов которого, настолько далеко отдалился от основной его массы, что образовал нечто вроде полупещеры. Под ним мы нашли скелеты человека и огромного медведя — возможно, гризли. Кости рук и ребра этого мужчины были искрошены на мелкие куски, и в то же время, рядом валялись обломки винтовки, куски ее изуродованного дула и большой нож — «Арканзасская зубочистка»[13]. Судя по расположению костей, человек стоял на земле и стрелял в стоящего на скальном выступе медведя, но хищник, хотя и смертельно раненый, прыгнул вниз, и после отчаянной борьбы убил охотника. Как долго они тут лежали — загадка, но одно несомненно — вполне возможно, что и несколько лет. Ни на винтовке, ни на ноже имени не было, да и вообще не имелось ничего такого, что помогло бы выяснить, кем был этот неудачливый охотник, но после тщательного изучения костей хирург объявил, что они принадлежали белому человеку.

Во время марша по берегу этой реки одного из наших мулов укусила громадная змея, и никто из нас не знал, что в таких случаях следует делать. Но уже в лагере шауни Джек осмотрел рану, а потом землю вокруг себя. Вскоре он нашел нужное ему растение, достал свой нож и выкопал его — ему нужен был его корень. Корень этого растения удлиненный, своей формой и размером несколько похож на клубень сладкого картофеля. Джек тут же откусил от него кусочек и жевал до тех пор, пока не сделал его очень мягким, после чего вложил его в рану — очень тяжелую — каждый зуб рептилии пропорол в коже мула пятидюймовые борозды, и одной ночи влияния замечательной живительной силы этого корня оказалось вполне достаточно, чтобы животное поправилось и снова стало таким же, как и прежде.

Мы голодали и постоянно искали что-нибудь такое, что могло удовлетворить наши желудки, но до самой Саут Канейдиан — Ривер — в том месте, где в нее вливается Мескит, ничего съедобного нам на глаза не попадалось. А вот там мы вышли к гряде покрытых зарослями дикого винограда песчаных холмов, — и никакой другой растительности, даже травы — молодых, пышных и обильно усыпанных плодами — я никогда раньше такого не видел. Воистину, Бог послал его нам, даже дети Израиля не ели манны так страстно и жадно, как мы этот виноград, потом, после насыщения, мы взяли с собой столько, сколько его могло вместиться в наши сумки и походные котелки. Как эти виноградные лозы смогли там взрасти — большая тайна, а если учесть, какая там была земля — над ответом, почему их плоды были такими крупными и сочными, я бьюсь до сих пор.

Перейдя на южный берег Канейдиан, мы перешли через Драй-Ривер, которая, как, оказалось, была единственным источником воды в этих местах. На берегах этой реки мы обнаружили небольшую рощу мескита и каркаса. Некоторые наши люди так оголодали, что и в самом деле пожирали сухие плоды мескита — такие же жесткие в это время года, как и плоды гикори — с жадностью. Ну, и я тоже был в их числе. От Драй-Ривер мы пошли к речушке под названием Уайт-Фиш-Крик, чего я никак не ожидал, поскольку я не уверен, что в ее водах хоть когда-нибудь плескалась рыба — если в ней и вправду когда-то была вода. В то время, по крайней мере, он была совершенно сухой и дно ее покрывал слой мелкого и белого песка.

На берегах этой реки мы нашли ягоды каркаса и ягоды Читема — рейнджеры щедро угостились ими, но последние были непригодны в пищу, поэтому многие из них чувствовали себя очень неважно. Двигаясь по равнине, мы иногда натыкались на небольшие опунциевые рощи, и в такие дни мы питались исключительно ими, но когда их не было, нам приходилось голодать. Продолжая свой путь вдоль Уайт-Фиш-Крик, мы, наконец, дошли до Прейри-Дог-Форк-оф-Ред-Ривер.

Все время нашего марша вдоль реки я находился на крайнем правом фланге, а мой товарищ — Джон Сосье — индеец-чероки — на левом. Очень часто в течение дня я замечал наблюдавших за нами дикарей, и уведомлял об этом полковника через своего друга-чероки, а когда мы расположились лагерем на ночь, я сам лично еще раз сообщил этому офицеру обо всем, что я видел днем, а также о своих подозрениях, что, возможно, я видел и лагерь индейцев, хотя твердо уверен в этом не был. Полковник не поверил мне, и сказал, что в 50-ти милях от нас нет ни одного дикаря. Тем не менее, я настаивал на своем и предложил ему подготовиться к битве — этой или следующей ночью, но он предложил мне поспорить на что угодно, что между Уайт-Фиш-Крик и Белнапом мы не встретим индейцев, и на том наши пререкания закончились.

К этому времени мужчины наши люди вообще потеряли всякий интерес ко всему, кроме поиска съестного и полностью игнорировали все обычные для любой кампании правила поведения. Если бы в один прекрасный день, даже не очень большой отряд индейцев напал на нас, мы бы наверняка погибли, и поэтому нам очень повезло, что они не знали нашего фактического состояния. Тем вечером мы расположились лагерем на северном берегу реки, а напротив нас, на противоположном берегу, находился мыс — высотой не менее 60-ти футов, и довольно ярко поблескивающий, словно кусок слюды. Я взял бинокль и пошел к этому мысу, чтобы осмотреть эту песчаную страну, и особенно западное направление, поскольку мне казалось, что именно там я видел упомянутый мною в докладе полковнику индейский лагерь. Это была долгая и утомительная прогулка, и примерно на полпути к вершине холма я вышел на плоский его уступ, на котором обнаружил около пяти сотен маленьких шалашей — жилищ очень большого отряда воинов. Они были построены настолько недавно, что листья на ветках еще не засохли, в самом деле, их свежесть подтверждала, что эти ветки были срезаны тем же днем. Такая находка побудила меня отправиться на поиски этих бродяг, но я никого из них не встретил.

На вершине мыса я оказался как раз в тот момент, когда солнце начало уходить за горизонт, и там я имел прекрасную возможность хорошо рассмотреть окрестности. Прощальные лучи закатного солнца великолепно освещали землю там, где, как я полагал, были индейцы, а с помощью стекол моего бинокля я мог прекрасно и четко рассмотреть всю раскинувшуюся перед моим взором деревню. Рядом с ней, на равнине, паслось множество коров, лошадей и овец.

Она находилась у подножия горы и была очень большой — точно можно утверждать, что число ее обитателей — мужчин, женщин и детей составляло более 1500 человек. Это открытие мало чем могло смягчить суровость нашего отчаянного положения, и, поспешив назад, я сообщил о том, что видел, полковнику, у которого теперь больше не имелось причин для сомнений в том, что дикари совсем недалеко от нас. Согласно его приказам, мы сделали все возможное, чтобы как можно сильнее обезопасить себя, а потом легли спать, хотя и в полной уверенности, что на нас нападут до рассвета. К счастью, нас никто не обеспокоил, и, поскольку мы ничего не ели, а, следовательно, и не готовили, с первыми лучами солнца мы снялись с места и прошли вдоль русла реки около 12-ти миль и нашли родник чистой и свежей воды, у которого мы решили сами отдохнуть, и позволить нашим лошадям сделать то же самое. Вечером мы убили старого бизона — дряхлого и с трудом передвигавшего ноги — он стал нашей первой охотничьей добычей за последнюю неделю. Изнуренные и измученные, мы наслаждались жестким и невкусным мясом этого старика как изысканным деликатесом, а потом, после долгожданной трапезы, совершенно удовлетворенные улеглись спать. Между голодным человеком и человеком с полным желудком нет ничего общего. Мы выставили часовых, но чего же они желали теперь, когда внутри них было много мяса и вкусной, свежей воды? Чего они теперь хотели больше всего? Только одного — уснуть, и… они уснули.

Большая часть ночи прошла спокойно, но примерно за два часа до рассвета и как раз перед тем, как ушла луна, Пит Росс был разбужен грохотом конских копыт. Росс вскочил на ноги и разбудил своих людей, очень вовремя для первого выстрела. Что касается других рот — их офицерам не пришлось тратить время на их побудку — дикий и пронзительный боевой клич звенел в их ушах, каждый солдат мгновенно положил руку на свою верную винтовку. Это был не крик — это был боевой клич диких команчей, и как только затихли последние отголоски его эха, как большой отряд воинов испугал и рассеял в разные стороны наших лошадей, хладнокровие рейнджеров обратило их в бегство. Около двадцати человек, непрерывно стреляя, вломились в их ряды и спасли около половины общего числа наших животных.

Овладевшие частью наших лошадей дикари с триумфом отошли. Капитан Фицхью тотчас приказал своим людям оседлать лошадей и догнать их, но он не успел — еще один отряд команчей, издавая адские вопли, атаковал нас, но обнаружив, что мы готовы к отпору, сразу же покинули пределы досягаемости наших винтовок. Но до самого утра они так шумели, что спать мы уже не могли, и с оружием в руках мы бодрствовали до первых лучей солнца — к этому времени около нас не было уже ни одного дикаря.

В первой группе нападавших насчитывалось около 60-ти человек — все на прекрасных и крупных американских лошадях, а второй отряд — в основном на пони. Они были вооружены винтовками, луками, копьями и револьверами, которые они использовали совершенно бессистемно — некоторые из них стреляли из луков, хотя в то же время, на их запястьях болтались привязанные к ним их шестизарядные. Одежды на индейцах практически не было совсем — одни были только в набедренных повязках, а другие — в узких охотничьих штанах, но, тем не менее, все — в головных уборах и мокасинах. Некоторые из них были одеты полностью. Команчи — в бизоньих скальпах, а большинство из тех, кто в панике бежал от нас — в перьевых уборах кайовы — некоторые из них стали нашими трофеями. Они очень красивы — их изготавливают из длинных и белых, похожих на лебединые, перья, их кончики окрашены в красный, желтый и черный цвета. Стержень пера пришивается к плотно прилегающей к голове шапочке из оленьей кожи, и расположены так близко друг к другу, что, после водружения на голову, оттопыривающиеся во все стороны перья придают его владельцу невероятно отвратительный вид. Бизоний скальп носится вместе с рогами, они располагаются в верхней части головы и так хорошо очищены, что почти ничего не весят. Та часть морды бизона, что находится ниже глаз, отрезается, а вот шея и горб свисают по спине, так что она вся прикрыта мехом, а иногда он дополнительно украшается орнаментом из бисера. Лица дикарей разрисованы самым безобразным образом — основные цвета — черный, красный, желтый и белый.

Часть боя велась врукопашную, и дикарям удалось захватить семерых наших людей и унести с собой всех своих убитых и раненых, так что нам не удалось точно установить их потери, хотя они, должно быть, были серьезными, несмотря на то, что бой происходил ночью, да еще при низкой луне. Судя по всему, всего было около семисот индейцев, и, скорее всего, это число скорее занижено, чем завышено.

Наши потери в этом бою — 7 человек, 46 лошадей и 7 мулов. В темноте гнаться за дикарями не имело смысла — ведь после ее окончания мародеры были уже далеко, и задолго до того момента, когда мы могли бы догнать их, мы были уверены, что их полчища наверняка окружат и уничтожат всех нас. Тем не менее, полковник провел разведку местности в радиусе примерно 10-ти миль, но не узнал ничего нового, за исключением того, что техасских рейнджеров в этих местах ждут большие неприятности.

Мы немедленно уничтожили все наши вещи и кухонные принадлежности — все, что нам было необходимо для сохранения жизни, и сразу же отправились в Белнап. Палатки, седла, чересседельные сумки, все, что горит, полетело в огонь, котелки, тарелки, сковородки и топоры сломаны и погребены в зыбучих песках. Поскольку многие из наших людей остались без лошадей, нам пришлось как-то приспосабливаться к вновь сложившимся обстоятельствам. Марш начали пешие, затем пошли верховые, и вот таким образом мы преодолели огромную равнину, которая просто кишела луговыми собачками. Некоторых из них мы убили и съели, но поскольку боеприпасы наши практически закончились, мы стреляли только тогда, когда это было действительно необходимо.

Воды не было, мы изнемогали от жажды. Вся эта равнина, по сути, являлась огромной бесплодной пустыней, и чтобы одолеть ее нам требовалось пройти не менее ста миль. Страдания людей достигли таких размеров, что на второй день после нашего разгрома наше командование предстало перед призраком открытого мятежа — солдаты требовали позволить им свободно уйти, офицерам пришлось применить все свое красноречие, чтобы не дать им в поисках воды и пищи разбежаться в разные стороны. Майор Фицхью лег на землю и умолял, чтобы кто-нибудь застрелил его и таким образом положил конец его страданиям, а капитан Вуд — совершенно выбившийся из сил — просил нас идти дальше, а его самого бросить на произвол судьбы.

Как же, все-таки, по-разному ведут себя люди, когда им случается попасть в столь тяжелое положение! Майор Фицхью отчаялся и сдался, в то время как его брат Габриэль, страдая точно так же, как и он, только укрепился в своей решительности. Капитан Вуд — крупный и сильный мужчина — еле держался на ногах, а другие — значительно менее мускулистые, быстро и уверенно шли вперед.

Не успев пройти достаточно далеко по этой равнине, мы поняли, что из-за недостатка воды не сможем одолеть ее, и нам снова пришлось искать берега Ред-Ривер. Воды в ней было предостаточно, но вот путь к ней на многие мили изобиловал валяющимися повсюду острыми обломками кремня и слюды и, кроме того, был чрезвычайно холмистым, наши ноги страшно страдали от такой прогулки по камням и песку, а наши глаза просто выгорали от палящих лучей немилосердного солнца. Но у нас не было выбора, мы не могли умереть от жажды.

Я так плохо чувствовал себя из-за отсутствия воды, что, найдя у подножия огромного 9-ти футового соляного валуна нечто вроде наполненной холодной и соленой водой пещерки, я плюхнулся в нее весь, как был, в одежде, и наслаждался купанием до тех пор, пока ко мне не подъехал полковник Джонстон, который приказал мне идти на юг, найти воду и сообщить об этом револьверным выстрелом. Затем прибыл мой компаньон — верный чероки Джон Сосье, с лошадьми и несколькими флягами, чтобы в них привезти голодным людям воду. Примерно в 7-ми милях от того места, где я расстался с полковником, на южном берегу Ред-Ривер я нашел ручей, и когда я достиг его, моя жажда уже так разбушевалась, что я прыгнул в воду, сделал огромный глоток, а затем прокатился по прохладным волнам, испытывая такое удовольствие, какое только может почувствовать человек. А потом я обнаружил, что вода, которую я пил, была нестерпимо горька, но надеясь, что чуть дальше она будет намного лучше, я не поленился проплыть дальше, но она была все же очень соленой. Я слегка растерялся, но вспомнив о том, в каком состоянии мои спутники, и о том, что им нужна вода, я решил переплыть реку, чтобы попытаться найти родник на противоположном берегу. Я непрерывно пробовал воду на вкус, решая при этом сразу две задачи — проверял, пригодна ли она для питья и освежал мой иссохший язык, и, к моему удивлению и удовлетворению, на середине речушки я выяснил, что там на вкус она сладкая и приятная. Я сразу же вернулся на берег и выстрелил из своего револьвера, подавая таким образом измученной команде сигнал, что им стоит еще раз напрячься и всем вместе собраться здесь. Я сделал несколько выстрелов и, наконец, слышал три ответных. Теперь я знал, что полковник услышал меня, и в полной уверенности, что команда придет очень скоро, я приступил к исследованию ручья, чтобы узнать, откуда пришла сладкая вода, и выяснил, что она вытекает из расположенного в полутора милях выше по течению родника. Здесь мы снова несколько раз пальнули и, несмотря на то, что нас разделяло немалое расстояние, мы получили ответ.

Я сразу же наполнил все фляги и отправил Джона верхом на его лошади, чтобы он подкрепил команду, и по его прибытии бесценное сокровище бережно было распределено как между самыми страждущими, так и теми, кто в изнеможении лежал на тропе. Поскольку делать мне теперь было совершенно нечего, я улегся и крепко заснул, а проснулся только от стука копыт лошади Джона, который постарался вернуться к роднику как можно скорее.

От него я узнал, что утром в лагере вспыхнул мятеж, и что он мог оказаться весьма успешным, если бы не красноречие подполковника Смита, призвавшего людей не бросать своих обессиливших товарищей, напротив, поддержать их и всем вместе дойти до того места, где была вода, а потом, освежившись ей, послать и мулов и лошадей за теми, кто отстал. Тем не менее, эта — хотя и очень трогательная речь — была услышана не всеми, но выстрел моего револьвера, словно взмах волшебной палочки, полностью изменил положение, и люди, согретые новой надеждой, едва ли не быстрее, чем раньше, пошли вперед. Некоторые из самых отчаявшихся, моментально освободились от своей летаргии и решительным шагом бодро направились туда, где их ждало сверкающее как кристалл сокровище.

Полностью убежденный в том, что они не заблудятся и найдут источник, мы с индейцем отправились на охоту. Отдохнувшие и освеженные водой, мы быстро покинули это гостеприимное место, и вскоре увидели оленя — он пасся, а точнее, лизал соль. Он стоял на открытом пространстве, и просто так приблизиться к нему было бы невозможно. Тем не менее, непрерывно наблюдая за ним и двигаясь с подветренной стороны, мы широким шагом приблизились к нему настолько, что, очевидно, он почувствовал присутствие врага, и тогда мы тотчас остановились и стояли совершенно прямо и не шевелясь. Осмотревшись, олень успокоился и, опустив голову, вновь принялся лизать соль. Мы снова пошли вперед и почти дошли до той точки, откуда мы могли стрелять в него, но тут кончик его хвоста нервно дрогнул, и мы снова остановились. Он рассеянно посмотрел на нас, но не проявил тревоги и снова возобновил свое прежнее занятие. Мы бесшумно скользнули вперед — теперь мы могли воспользоваться нашими дробовиками. Сосье выстрелил в него — олень подпрыгнул вверх, а потом кинулся бежать почти прямо к нам, но я послал в него ружейную пулю, за которой последовали еще три дробовых заряда, которые его и умертвили. Мы обнаружили, что пуля Джона прошла через его легкие и что, несмотря на то, что он был смертельно ранен, дело могло бы перерасти в долгую погоню, если бы не мое ружье.

Мы решили отдохнуть, а заодно решить, каким образом доставить добычу в наш лагерь. Это была крупная лань и весила она не менее ста фунтов. Поскольку я был сильнее, я предложил Джону нести мою винтовку и револьверы, а я взял бы на себя оленя. Он предложил оставить половину туши, но я воспротивился, но тут, вспомнив, в каком состоянии наши люди, он принял мое предложение и помог мне взвалить оленя на мои плечи.

У родника мы встретились со всеми, кто мог идти самостоятельно, а за ними, сильно от них отдалившись, медленно шли наши вьючные мулы с нашими отставшими. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-нибудь так радовался оленине, как эти люди. Голодные рейнджеры были просто в восторге — через пару минут олень был освежеван, и меня пригласили на дележ мяса. Каждому выдали по небольшому кусочку — но лучшие и побольше размером получили особенно изголодавшиеся. Много слез радости оросило эти жалкие крохи — грубые и суровые рейнджеры душили меня в объятиях своей неистовой благодарности и искренне благодарили Небеса за наше спасение.

Весь день мы неотлучно провели у родника, там же и заночевали. Ночью нас атаковали индейцы, но все остались живы и лошади наши тоже остались при нас. Дикари, получившие хороший отпор, отступили, и больше мы их не видели.

Теперь, несколько отдохнувшие и окрепшие, мы снова попытались пересечь ранее непроходимую для нас равнину. Двигаясь вдоль речки к ее верховьям, мы достигли царства луговых собачек — там не было ни травы, ни других растений — все они были поглощены бизонами. Исследуя реку, мы обнаружили, что в разных местах ее вода обладает разным вкусом. У содержащих огромное количество гипса берегов, она горчила, у соляных мысов, которые она обтекала — соленая, а посреди — сладкая, поскольку она исходила из расположенного на левом берегу родника, а то, что этот живительный поток расположился вдоль центра русла, объяснялось его особенным изгибом в том месте.

На переход через равнину мы потратили три дня и все это время питались только побегами опунции. Стоило хотя бы одной из них попасться на глаза нашим голодным людям, как они, даже не утруждая себя удалением с их листьев острых шипов, моментально съедали их вместе с ними. Многие сильно пострадали от этого — их исколотые губы и язык распухли, — это очень болезненно и неприятно.

Вот так мы и шли три дня, а утром четвертого, внезапно вышли из пустыни. Еще немного, и мы оказались в одном из самых красивых и плодородных мест штата. Трава здесь была очень высокой, а когда мы нашли наполненную свежей водой ложбину, мы сразу же отправили своих лошадей пастись. Животные отдохнули и приободрились, мы пошли дальше, но, не пройдя и мили, внезапно натолкнулись на огромное стадо бизонов. Мы тотчас спешились и приготовились к грандиозной охоте. Бизоны не видели, как мы готовились — полк был разделен на две группы, одной командовал сам полковник, а другой руководили наши друзья-индейцы.

Отряд полковника шел по равнине, а другой — по горному кряжу — на виду у стада, но с наветренной стороны — так мы шли до тех пор, пока не подошли к нему на расстояние ружейного выстрела. Затем мы резко повернули направо, вниз, в глубокий овраг, и низко пригнувшись, осторожно крались 400 или 500 ярдов, а потом, когда мы оказались почти в самой их гуще, по условному сигналу каждый человек выбрал свою жертву и убил ее. С первым же выстрелом стадо кинулось наутек, но решившие наесться досыта люди вытащили свои револьверы и стреляли до тех пор, пока стадо не вышло за пределы досягаемости их пуль. Погибло около 20-ти бизонов, а кроме того, многие были ранены. Но мы охотились не ради удовольствия, а ради мяса — раненых мы предоставили самим себе, а сами накинулись на мертвых и сырьем поедали их мясо.

Трое или четверо бросились на одну корову и начали вырезать куски мяса из самых разных частей ее тела, хотя животное еще не умерло, напротив, оно отчаянно сопротивлялось. Капитан Вуд вырезал из ее горба один стейк, шауни Джек — другой, а Нейборс своим ножом извлек из нее восхитительнейший — наполовину жирный, наполовину мясной — кусочек той плоти, что находится прямо за лопаткой, под задней частью горба. Я же, понимая, что мясо нужно готовить, так хотел есть, что не смог бы дождаться завершения столь медленного процесса, и, глядя на бизона как на изысканное лакомство, воткнул свой длинный нож в ее бок, всунул в рану свою руку, ухватил пальцами как можно больше пока еще теплого жира, вырвал его оттуда и съел. Я знаю, читатель назовет это дикостью, но пусть не забывает — мы слишком долго голодали. Я был так голоден, что этот огромный и сочащийся кровью кусок жира, казался мне вкуснее всего того, что я когда-либо ел в своей жизни.

Немного утолив свой голод, мы вернулись к заполненной водой ложбине, отпустили наших лошадей пастись, а сами сразу же начали собирать наше мясо и жарить его — мы ели до тех пор, пока не насытились полностью. Единственно, что омрачало нашу радость, так это отсутствие соли. Во время марша через пустыню нас окружали горы соли, но у нас не было мяса. А теперь, среди изобилия мяса, у нас не было соли.

После основательного отдыха мы возобновили наш марш и, пройдя около пяти миль, достигли реки Биг-Уашита. Здесь мы остановились на пять дней и полностью посвятили их охоте. Сыровяленое мясо было нашим хлебом и свежее мясо говядиной — мы непрерывно лакомились то лосятиной, то олениной, то мясом антилопы то индюшатиной. За эти пять дней сплошного праздника, все то, что мы пережили в пустыне, было забыто и, в конце концов, полностью возрожденные и восстановившие свою былую силу, мы пошли дальше.

Прямая дорога привела бы нас в другую пустыню, но теперь, знающие и опытные, мы решили идти вдоль рек, несмотря на всю их извилистость. Таким образом, мы прошли вдоль Биг-Уашиты до того места, где пересекались дороги на Белнап и Радзимински, а затем — прямо к находившемуся в 75-ти милях оттуда нашему месту назначения. Наш путь пролегал по богатой стране, с большим количеством дичи, и мы жили, как богачи — роскошно — но исключительно на мясе, и поэтому читатель может представить, как мы возликовали, когда у Литтл-Уашиты повстречали повозку — груженую мукой, беконом, двумя печками и двумя сковородами. Мы сразу же подумали о хлебе, и как же быстро работали наши руки, замешивающие для него тесто! Те читатели, которые посвящены в тайны кулинарии, вполне могут представить себе, как выглядел испеченный нами хлеб, с учетом весьма неподходящих для хлебопечения условий, но все же, это был хлеб, и мы очень радовались ему. Многие недели мы не ели ничего, кроме мяса, а теперь мы только и делали, что пекли хлеб и ели его, а съев, пекли снова, и снова ели — и так до тех пор, когда одни стали вполне достойными кандидатами для больницы, а иные — и для кладбища. Поступивший следующим утром приказ идти дальше слышали только те, кто страдал либо от коликов, либо дизентерии, но некоторые из них могли идти своими ногами, и они шли. После каждой мили мы хоть кого-нибудь, да недосчитывались — двадцатипятимильный дневной переход осилили немногие, но отставшие, в конце концов, пришли тоже — это просто чудо, что никто из них не умер и не остался лежать на обочине.

Следующий день навсегда запечатлелся в памяти каждого рейнджера — ведь это был последний день злосчастной кампании. Грязные, оборванные, заросшие, небритые — а большинство вообще без обуви — мы вошли в Белнап 30-го октября 1860 года. Нам сразу же оплатили наш труд, хотя на эти деньги купить практически ничего было нельзя — но если бы не мятеж, рейнджеры получили бы от правительства за каждый месяц по 52 доллара золотом.

Глава XI

«Рыцари Золотого Круга». — Сецессия

Получившие столь почетную отставку рейнджеры, начали разъезжаться по домам. За многими на своих собственных повозках приехали их друзья, которые не желали, чтобы те ехали на своих боевых пони, но, напротив, чтобы они триумфально вошли в свой украшенный цветами и лентами дом. Очень трогательно расставались эти суровые воины со своими боевыми товарищами, с которыми они вместе пережили столько трудностей и опасностей — они плакали как дети. Воистину, мы были тогда словно братья, но как скоро — такая человеческая природа — стали смертельными врагами!

Я получил приказ идти в Вако, на две сотни миль, и не имел никаких средств передвижения, кроме своих ног и, узнав об этом, полковник Смит дал мне коня, но совершенно дикого, пойманного этой весной, когда мы охотились у Канейдиан. Это был удивительный скакун — в стаде он шел впереди всех, а за ним следовало не менее 60-ти лошадей. Во время погони мы взяли всех кобыл, и он вернулся, чтобы сразиться с нами, сначала пытаясь увести с собой кобыл, а затем и людей. Не достигши ни одной из этих целей, он метался вокруг и всегда ускользал от лассо, несмотря на то, что его пытались заарканить лучшие из наших загонщиков, и таким образом он изводил до тех пор, пока наши собственные лошади полностью не выбились из сил. Наконец, индеец Боб выстрелил в него, целясь только между двумя последними короткими ребрами, чтобы пуля попала в его желудок — прием, известный среди дикарей как «смятие», используемый часто и с успехом — ведь это намного менее критично, чем стрелять в шею, как это иногда делают некоторые. И, тем не менее, это варварство, и применяют этот способ только абсолютно лишенные такого чувства, как милосердие.

Вот какой конь попал в мои руки, и читатель не ошибется, предположив, что езда на нем была не самой приятной.

Он полностью оправился от своего ранения и был почти таким же диким, как тогда, когда мы его увидели в прерии, и в то же время, самым строптивым и буйным из всех тех лошадей, на которых я когда-либо ездил, но, как ни странно, к тому времени, к концу нашего путешествия, он был полностью покорен, был пригоден как для верховой езды, так и для упряжки — в общем, теперь таким же послушным, как и диким в прошлой жизни.

Вскоре после прибытия в Белнап весной 1860-го года, нас посетил человек, представившийся капитаном Дэвисом, но почему его так называли, было и до сих пор остается загадкой. Он сообщил нам, что он является членом общества «Рыцарей Золотого Круга»[14], и что он имеет все предоставленные ему полномочия принимать людей в это общество, и что, только после инициации им расскажут о целях и тайнах общества, и что о многом он говорить не может, разве что об одном — в данный момент стоит задача набрать команду из 12-ти тысяч человек, чтобы под командованием губернатора Техаса Сэма Хьюстона вторгнуться в Мексику. Этот рейд финансируют английские банкиры из расчета 18-ти долларов в месяц, и что после победы штаты Нуэво-Леон, Чиуауа, Коауила и Тамаулипас будут присоединены к Соединенным Штатам. По его словам, исходя из государственных интересов, генерал Хьюстон не объявлял себя публично руководителем этого проекта, но вскоре он сбросит завесу секретности и открыто сообщит миру о своих намерениях. Британцы, заявил капитан Дэвис, заплатят генералу невероятную сумму денег за эту работу, а его жена получит аннуитет[15]. Он сказал, что, хотя и не все детали еще согласованы, за этим дело не станет, и все будет в порядке.