Помоги проекту - поделись книгой:
Я двинулся довольно бодрой рысью и за час до захода солнца добрался до переправы. Там я несколько задержался, не зная куда идти, но, в конце концов, перешел через речку — что оказалось правильным решением — и незадолго после того, как стемнело, вошел в лагерь Барлсона, где меня тепло встретили и капитан, и его люди.
Как-то раз, я поймал луговую собачку и положил ее в свою сумку. Это красивое, небольшого размера животное, раза в два, примерно, больше обычной белки, коричневого цвета, с очень яркими маленькими глазами, и с малюсенькими ушами. Его ноги такие же, как у белки, с пятью пальцами на передних лапках и четырьмя на задних ногах, его зубы тоже похожи на беличьи, но только больше и крепче, в то же время его хвост, если не считать того, что он большой и покрыт более грубым волосом, очень похож на хвост обычной белки. Из этой собачки могло бы выйти прекрасное домашнее животное и ей бы могли интересоваться люди разных поселений, но поскольку я никак не мог держать ее при себе, мне пришлось убить ее.
Вообще, в этих местах много дичи — особенно оленей и антилоп. У Клир-Форк-Бразос я видел огромные их стада, прячущиеся в тени в жаркий полдень. С вершины плато юго-западнее Клир Форк, я видел более 50-ти стад одновременно, и многие из них насчитывали от 40-ка до 50-ти животных. Можно смело сказать, что всего — перед моими глазами — их было около пятисот.
Меня жутко напугали филины — около полудюжины — как раз тогда, когда будучи недалеко от лагеря, я переправлялся через небольшую речку. Как только я вышел на берег, они подняли над моей головой совершенно демонический крик, а потом преследовали меня с таким невероятно похожим на человеческий смехом, что я вонзил шпоры в свою лошадь и вихрем промчался небольшое расстояние, подумав, что совсем недалеко от меня лагерь дикарей. Но потом я обернулся и, внимательно приглядевшись к деревьям, обнаружил, что причиной моей тревоги послужила лишь стая из полудюжины больших филинов, наслаждавшихся «временем общения» тем прохладным вечером.
После дня отдыха я принял участие в охоте на медведя, выше по течению Джим Нед-Крик, названного так в честь выдающегося воина кэддо, который, как говорили, является сыном генерала Г. и, которого на Западе знали как смелого солдата, весельчака и любимца женщин. Это человек твердого и решительного характера, огромного роста и неординарной смелости. Его большое сходство с генералом весьма способствовало его репутации, но капитан Бивер, или, как его по-простому называют — «Черный Бобр» — чистокровный индеец, исключительно честный и знавший Джима Неда с момента его рождения, утверждает, что его отец был очень черным негром, а его мать — чистокровной скво. Тем не менее, Джим Нед очень светлокожий, и всегда будет белым, кто-бы ни стоял рядом с ним.
Но, я не буду пытаться разрешить сложный вопрос о происхождении Джима Неда и посему возвращаюсь к своему повествованию. Охота наша оказалась исключительно удачной. Мы взяли с собой собак, и это только улучшило ее. За три дня мы убили пять медведей, одного лося и несколько оленей. Мы нашли много дикого меда, справедливо поделили его и наполнили им взятые в лагере котелки и вообще все имевшиеся в нашем распоряжении средства. Некоторые из нас даже сняли свои панталоны и, прополоскав их в ручье, связали между собой их штанины, а потом наполнили их доверху этим восхитительным сладким деликатесом. Такой способ, безусловно, оказался самым лучшим из всех, поскольку мы легко могли закрепить эти импровизированные сосуды на спинах наших лошадей. А потом мы вернулись в лагерь, очень уставшие, сильно искусанные пчелами, но радостные и полные жизни.
По возвращении мы обнаружили страшную суматоху — в окрестностях появились индейцы, они украли нескольких лошадей. В лагере нас ожидали местные жители, готовые немедленно провести нас на место происшествия. Капитан собрал всю свою роту и в тот же вечер выступил в указанном направлении, рано утром мы вышли на след и преследовали индейцев несколько миль, а когда мы увидели индейцев, их было только двое. У них было четыре лошади — и все очень уставшие. Испустив дикий боевой клич, мы галопом кинулись за ними. Они поспрыгивали со своих лошадей и бросились в кусты. Мы взяли их в полукольцо и открыли огонь. Наши тяжелые винтовочные пули срезали ветки и лились на них таким дождем, что вскоре они поняли, что кусты их не спасут. Затем на ручке хлыста они подняли белую тряпку, а мы прекратили стрельбу. Капитан приказал им выйти, что они сразу же и сделали, один из них держался рукой возле своего правого уха. То, что их обещали не убивать, очень их порадовало. Эти индейцы принадлежали к племени липанов. Местные жители решили отвезти их Остин, а потом передать губернатору Хьюстону. Раненый индеец сказал, что он «очень рад тому, что белый человек, хотя и так опасно попал в него, но все же промахнулся».
Мы вернулись в лагерь у Хоум-Крик, а потом вторая группа наших людей была отправлена к Пекан-Байу, на разведку — ну и я в их числе. В нескольких милях от Кэмп-Колорадо мы повстречали солдата-дезертира, на нем были наручные кандалы. У него имелся и револьвер, и много патронов, но из-за кандалов он не мог ими пользоваться. К счастью, с нами был наш кузнец, а с ним и его напильник — с его помощью, а также с помощью сапожного молотка, наручники были сняты. А затем лейтенант сказал ему, что он может либо вернуться в свой полк, либо отправиться в поселение, и солдат выбрал второе. В тот же день в лесу мы обнаружили негритянку, ее взяли под стражу, чтобы вернуть ее владельцу, но ночью, благодаря какой-то неведомой силе, она сбежала — хотя она была очень надежно привязана, и ни один человек ее впоследствии не встречал и, поскольку отлов рабов не входил в круг наших обязанностей, мы совершенно не пытались найти ее. Перейдя через Джим-Нед, мы много охотились на оленей — и в самом деле, наши лошади были невероятно нагружены олениной, медвежьим мясом и другой дичью, и мы думали о чем угодно кроме войны, перед тем, как выйти на широкую тропу, по которой прошло очень много лошадей. Полагая, что по ней прошли похищенные в некоторых поселениях лошади, мы последовали по этим следам, чтобы захватить и вернуть их хозяевам. Поскольку следы были очень свежими, мы не ожидали каких-либо проблем по их перехвату, мы дали своим лошадям немного попастись. Пройдя далее, мы видели одного индейца, но кроме него больше никого. Заметив нас, он бросился от нас бежать со всей скоростью, которая могла развить его лошадь — прямо по следам. Было ясно, что он лишь часовой, и что впереди еще больше дикарей, поэтому мы не мешкая начали погоню. Мы поняли, что животные были выкрадены и перегоняемы большим количеством индейцев. Тропа была почти такой же прямой, как железнодорожная колея, по которой можно было уверенно идти даже ночью, и мы, естественно даже после заката продолжали свой путь.
Не сумев поймать индейца, мы освободили наши седла от дичи и оставили ее — наши, облегчившиеся от тяжкого груза лошади, побежали намного резвее, и хотя поймать дикаря нам не удалось, мы шли за ним по пятам, и, таким образом, препятствовали ему подать сигнал тревоги своим людям раньше, чем мы могли бы добраться до них. Мы очень жестко преследовали его в прерии, но как только мы вошли в горы, у Колорадо, он стал часто пропадать, поскольку он был великолепным наездником и отлично управлял своим животным.
Его лошадь выбивалась из сил, но и наши тоже. Выбравшись на вершину горы, мы обнаружили объект нашего преследования — стадо лошадей — и еще около 20-ти индейцев. Они нас не видели, пока этот краснокожий дьявол не завопил так, что мертвые бы проснулись. Индейцы услышали его, и мы отчетливо видели их тревогу — они сразу же испустили ответный вопль и направились к реке, но лошади, почти не управляемые столь малым числом погонщиков, запаниковали и бежали вдоль речки держались правее ее на некотором расстоянии, в то время как индейцы, видя, как мы быстро догоняем их, бросили свою добычу и кинулись в узкий проход между горами. Они потеряли время, пытаясь направить лошадей так, как они хотели, а мы, будучи уже совсем рядом с ними, стреляли и кричали как безумные.
Мы прошли горы и увидели, что индейцы ошиблись в выборе пути и вошли не в тот проход, после чего оказались у реки — перед ними возвышался высокий мыс, а справа и слева — крутые горные склоны, а мы надвигались на них сзади, и, тем не менее, они ни на секунду не останавливались.
Осознавая свое положение, они побежали вперед и с мыса прыгнули в реку. Они так внезапно исчезли, что некоторые из людей Барлсона, не думая о своей безопасности, пошли прямо за дикарями, которые, вынырнув на поверхность, во весь дух стремились к противоположному берегу. Совершив лишь несколько взмахов, они натолкнулись на твердое дно и вскоре оказались на мелководье, а затем, махнув нам на прощанье, скрылись в лесу. Река здесь очень узкая и у северного берега очень глубокая. Крутой мыс на 16 футов возвышался над водой. Из наших трое прыгнули с мыса в погоне за индейцами — одного из них мы всегда называли Тауни, а вот имена двоих других я забыл. Все они вышли на другой берег, но их ружья и боеприпасы вымокли, и им нечего было противопоставить длинным копьям беглецов, поэтому они весьма разумно решили идя вдоль реки достичь брода и снова переправиться на наш берег.
Лейтенант решил вернуться и забрать лошадей, поскольку гнаться за индейцами в темноте было бессмысленно. Вскоре мы нашли их — они спокойно паслись — а потом мы сделали привал, чтобы дождаться возвращения наших людей — брод находился в пяти милях отсюда. Мы находились в 45-ти милях от постоянного лагеря, и на следующий день обнаружили нескольких местных жителей, выступивших на поиски своих лошадей, но если бы не мы, они никогда бы их больше не увидели. После этого мы все вернулись назад и вскоре устроили шикарный пир, щедро угощались всевозможными видами мяса дикой птицы и другой дичи, а также рыбой, которой мы наловили великое множество.
Глава V
Дав своей лошади на отдых два-три дня, я отправился назад в Форт-Белнап, поскольку Барлсон еще не был готов ехать и еще какое-то время оставался бы на месте. Из чистой любви к моему любимцу я не взял с собой никакой провизии, полагаясь поддержать свое существование исключительно своим надежным оружием. Чтобы охота была успешной, помимо хорошей экипировки и смертельного выстрела нужны две вещи — первое: умение найти дичь и второе: такое же умение подойти к ней на расстояние выстрела. Я не мог ни сходить с коня, чтобы охотиться пешим, ни отдаляться от своей дороги, чтобы я не попасть в руки какой-нибудь бродячей банде команчей, а кроме того, на том плоскогорье, по которому мне предстояло идти, дичи было мало, и потому, естественно, в течение всего своего пути я голодал. На второй день меня поразил острый приступ лихорадки, который мне удалось сломить, посидев по горло в чистом горном ручейке до тех пор, пока меня не затрясло от холода. Мучаясь и от голода и от болезни, быстро ехать я не мог, потому лишь на четвертый день около двух часов пополудни я добрался до Доббс-Рэнч, первого населенного людьми места на моем пути, и всего в 13-ти милях от Белнапа. Я заказал обед и отпустил свою лошадь попастись, а сам тем временем рухнул, чтобы насладиться сном, которого так требовало мое усталое тело, и который я мог теперь себе позволить, понимая, что теперь я в полной безопасности. Поспать мне, однако, удалось лишь несколько минут — а потом меня разбудила одна из самых красивых девушек Техаса. Она принесла мне воду и полотенце, которые подготовили меня к трапезе, и, благодаря сему омовению мой аппетит обрел такую силу, какой я нечасто ощущал прежде, и, невероятно удовлетворенный, я сел за ломившийся от невероятного количества теплого хлеба, свежего масла, дикого меда, свежего молока и множества других лакомств, задачей которых было успокоение самых жестоких голодных спазмов желудка стол. Юная леди села прямо напротив меня, и, убедившись, что моя тарелка наполнена доверху, она начала расспрашивать меня о том, откуда я, куда я направляюсь, и к какой команде я принадлежу, казалось, она решила сделать меня более общительным, несмотря на то, был ли я таким человеком, или нет. После слишком долгого поста я не подозревал об опасности, скрывавшейся в таком обилии стоявшей передо мной еды, а потому я сразу решил, сколько я съем и не был намерен превысить сего количества, но девушка продолжала говорить, и я просидел за столом до тех пор, пока я не съел все, что стояло на столе.
После обеда я сел на предоставленную мне свежую лошадь и отправился в Белнап. Мой конь был полудиким мустангом, уроженцем этой страны, и очень плохо объезжен. Едва я коснулся его спины, как он начал все эти приседания и прыжки — известные в Техасе как «качка», в Калифорнии — как «заколачивание», а в этих местах — «брыкание». Во теперь-то и начались мои печали. После первой же полудюжины его скачков, я почувствовал боль и сильнейшее головокружение, и я очень пожалел о том, что после столь долгого голодания я был так неосторожен за обедом. Если бы я сошел с коня, тем самым я проявил бы трусость — мысль весьма неприятная, — а если бы он сбросил меня, я был бы опозорен навечно. Красавица наблюдала за мной, и я должен был либо ехать, либо умереть. Пот ручьями катился по моему лицу — свидетельство моей слабости от боли и болезни, а не чрезмерности усилий. Видя, что дело плохо, я снова и снова вонзал шпоры в его бока, и так я поступал до тех пор, пока, едва не обезумев от боли, лошадь галопом ринулась к лесу и далее, по дороге в Белнап. Я прибыл туда примерно через час, все еще страшно страдая. Трехдневное голодание не причиняет человеку вреда, и я не могу удержаться от утверждения, что он вновь сможет восстановить свои силы, если он очень осторожно будет есть после того, как снова достигнет земли изобилия, но я повел себя как ненасытный обжора и должен был быть наказан за это.
По прибытии в лагерь я обнаружил, что полковник Джонстон отправился в восточный Техас, командир моей роты капитан Смит стал подполковником полка, а Сал. Росс, сын капитана Росса, помощника представителя «Нижней» резервации, стал капитаном. Нашим первым лейтенантом был Лэнг, а вторым — Дэйв Саблетт.
Соратников Бэйлора отнюдь не порадовало то, что сын их старого врага стал офицером рейнджеров, хотя их это совершенно не касалось. Но жестокий раздор разрушил единство сообщества, и, процветая в сердцах таких людей, как люди Западного Техаса, ненависть почти вплотную подвела их к открытому взаимному столкновению, точно так же, как это было в Шотландии двести пятьдесят лет назад. О том, в какой форме это проявлялось, свидетельствует следующая история.
Некоторые индейцы пришли к поселениям у Тринити-Ривер, восточнее Белнапа и сразу же приступили к «воскрешению Каина», как иногда называли это жители приграничья, то есть они угнали лошадей и скот, сожгли дома, уничтожили урожай — в общем, нанесли столько вреда, сколько позволили им их изобретательность и умение искусно избежать покарания. Капитан Росс во главе отряда своих людей выступил, чтобы встретиться с ними и изгнать их из этих мест. Мы пустились галопом и скакали до тех пор, пока не увидели дом, а потом сошли с коней, чтобы дать людям попить воды. Стоявшая у колодца женщина спросила нас:
— Вы ищете индейцев, не так ли?
Я, который шел в авангарде, ответил вежливо и утвердительно.
— Команчей, правда ведь? — уточнила она.
— Да, мадам, — ответил я.
— Что это за отряд? — продолжала она.
— Из Вако — рота капитана Росса, — так отвечал я, реально гордясь нашей значимостью.
— Я хочу, чтобы индейцы скальпировали всех вас — до последнего человека, — пронзительно прокричала она.
Я вежливо поклонился, все окружавшие нас люди разразились смехом, что только еще больше озлило ее, и до тех пор, пока мы находились в пределах слышимости ее голоса, она проклинала и нас и вообще всех тех, кто был дружен с капитаном Россом.
Вскоре мы нашли вторгшихся к нам индейцев — они принадлежали племени кикапу — и нам не потребовалось много времени, чтобы изгнать их. Нам даже не пришлось приближаться к ним на расстояние ружейного выстрела, настолько трусливы были эти дикари, немедленно сбежавшие в сторону Ред-Ривер, поэтому, совершенно не пытаясь утомлять наших лошадей не имевшей малейших шансов на успех погоней, мы вернулись в лагерь.
Тем не менее, когда другой поисковый отряд взял в плен 15-ых индейцев из той же группы и тоже возвращался в лагерь, разгневанные поселенцы открыли по ним — ехавшим вперемешку с нашими людьми — огонь, так что жизни последних подвергались той же опасности, что и первых, но, к счастью, никто из белых людей не погиб, а вот двое индейцев пострадали — одного убили, а другого тяжело ранили.
Такое поведение поселенцев так разозлило рейнджеров, что они оставили своих пленников и велели им самим позаботиться о своих жизнях, а затем, обратившись к гражданам, капитан приказал им немедленно разойтись, или он откроет по ним огонь, — и дважды повторять это предложение не пришлось, поскольку первое было воспринято почти буквально, по крайней мере, это был «весьма недвусмысленный намек». Благодаря такому своему поведению, эти поселенцы добились лишь того, что своими руками отпустили на свободу дюжину или более мародеров, которые в будущем могли бы вернуться и вдвойне отомстить, тех, кто, но по своей неосторожности могли бы либо быть уничтоженными, либо высланными за пределы штата, либо отправленными за решетку до самого конца войны.
Глава VI
1-го мая полк под командованием подполковника Смита отправился из Белнапа в Кэмп-Радзимински — старый укрепленный пост Соединенных Штатов, в Уашита-Маунтинс. Мы шли быстро — первую ночь провели у Тринити-Ривер, а вторую — у Смолл-Уашита, где наши лошади по какой-то необъяснимой причине сильно запаниковали. Я сумел удержать своего пони, но подобных мне счастливчиков было немного. Весь день мы отлавливали беглянок, и ночью только четыре лошади пропали без вести. Две из них являлись собственностью полковника Смита и других рядовых. На следующее утро я, вместе с тремя другими, отправился на поиски пропавших животных, приказ полковника состоял в том, чтобы мы несколько часов шли по тропе, и если бы по пути мы не нашли ни одной из них, прекратили преследование и как можно скорее вернулись в Радзимински.
Тем не менее, по этой тропе мы прошли более 150-ти миль. Лошади постоянно пытались вернуться назад, и, несмотря на то, что им часто препятствовали реки и горы, они искали любую возможность сделать это. Иногда, будучи на выпасе, они так далеко отдалялись от лагеря, что у нас уходили дни, чтобы снова найти их. Спустя три или четыре дня мы обнаружили двух — они были спутаны, не смогли пастись, и, следовательно, были очень голодны. Мы осмотрели окрестности в поисках оставшихся двух, но не смогли найти их, а потом мои товарищи единодушно проголосовали за возвращение к команде, но был категорически с этим не согласен.
Они утверждали, что мы с лихвой выполнили приказ и сделали даже больше, чем ожидалось от столь небольшого отряда, и что мы находимся местах, известных как индейские охотничьи угодья, и посему было бы неразумно идти дальше. Я сказал им, что они могут вернуться и взять других лошадей, если они так желают, но я продолжу, и что я снова, сделав крюк в две или три мили, смогу выйти на тропу, и что доволен тем, что до поселений не более сорока миль на юго-запад, и пусть они сообщат полковнику, что я решил продолжить погоню.
На закате мы расстались — они свое опасное 130-мильное и опасное путешествие, а продолжал свой путь. Прежде всего, я натолкнулся на гору, и я немедленно поднялся на нее. Ее вершина была плоской, и я прошел по ней около 4-х миль, прежде чем наткнулся на небольшой и нечеткий след. Стояла ночь, но при свете звезд я хорошо видел отпечатки привязной веревки, и был рад тому, что я в своем поиске я был на верном пути. Я сразу же пустил в галоп и скакал до тех пор, пока совершенно не выбился из сил и не был вынужден остановиться и заночевать. На следующее утро я продолжил свой путь — около 10-ти часов я увидел поселение — ближайший дом оказался ранчо Мерфи — от него до Белнапа 14 миль — и здесь я узнал, что пропавшие лошади прошли по этим местам, их увели в город и объявили ничейными.
Радуясь, что мое долгое путешествие скоро закончится, и что я скоро получу своих лошадей, я с легким сердцем промчался 14 миль, но, увы, я рано обрадовался!
Лошади пропали. Одна из них была убита минитменом во время дикой погони за команчами, а другая, после того, как ее сдали в аренду почтовому курьеру, сбежала от него, когда он выпустил ее на пастбище. Я поспрашивал людей и узнал, что лошадь, отвечающая описанию той, которая сбежала, видели у Рок-Крик, в 18-ти милях от него, человек сказал, что и веревка была на ее шее — я сразу же пришел к выводу, что и есть пропавшее животное, и сразу же пустился в путь. Проследовав в указанном направлении, я прибыл к нужному месту, где я ожидал встретить отряд со второй пропавшей лошадью, но он уже снялся с места и ушел.
Будучи очень голодным, я отпустил лошадь пастись, а тем временем на еще не совсем погасшем костре приготовил рис и немного кофе. В самый разгар приготовления ужина я услышал громкое и прерывистое фырканье, и через секунду, та самая лошадь, которую я так долго искал, испуганная и вся в пене, с головокружительной скоростью спустилась с холма — за ней гнались пятеро пеших индейцев, они делали все возможное, чтобы остановить ее.
Первое, что я сделал — послал дикарям заряд крупной дроби, потом привязал подбежавшую ко мне испуганную лошадь, затем, поменяв их седла, я загрузил ее своим рисом и кофе и быстро покинул это место. В меня стреляли два или три раза, но у меня не было времени на то, чтобы остановиться и выяснить, за что. По возвращении в Белнап я плотно и хорошо поужинал, взял на себя ответственность за полковую почту, которая весила около 60-ти фунтов, с которой я сразу же отправился в Кэмп-Радзимински.
В первый же день я пересек Биг-Уашиту, а у Солджер-Крик стал мишенью для решившего попробовать свой лук индейца — стрела просвистела в паре дюймов от моей спины. Спустя немного времени я заметил следы еще двух индейцев, прямо на торговой дороге, но не обратил на них особого внимания. Тем не менее, чувствуя опасность, я примерно на милю вернулся назад и заночевал. На следующий день у ручья я заметил следы мокасин — они предполагали, что я пойду в лагерь. Похоже, мне удалось убедить их, что я совсем еще новичок в деле приграничной войны.
Я знал, что они опережали меня и более чем уверен в том, что сейчас они находились в роще немногим менее мили от реки и, судя по последующим событиям, я не ошибался. Приблизившись к роще, я сошел с тропы и, держась на некотором расстоянии от нее, пошел прямо через лес, а затем, полностью объехав рощу, я снова во весь дух помчался по дороге. Пройдя некоторое расстояние, я повернул и засел в чаще, вскоре появились двое дикарей — они шли очень быстро — один на сотню ярдов опережал другого. Когда передний оказался в 60-ти ярдах от меня, я выстрелил — мои пули поразила его в руку и туловище. Он мгновенно, придерживая свою раненую руку, побежал по тропе к реке и вскоре скрылся из виду. Я гнался за ним очень быстро, но им удалось преодолеть реку и спрятаться в кустах. Я решил не рисковать и снова вернулся на дорогу, весьма довольный от мысли, что индеец ранен тяжело и скоро умрет.
В тот же день я перешел через Ред-Ривер и впервые за все это время, чтобы что-нибудь приготовить, развел костер, но с первыми клубами дыма вокруг меня со всех сторон начали собираться волки. Уставший и безумно проголодавшийся, я поставил рис на огонь и приступил к приготовлению кофе, но не успела вода закипеть, как волки так близко подошли к моим лошадям, что они — несмотря на усталость и голод — отказались пастись, и вместо этого пришли к моему костру.
Волки подкрадывались все ближе и ближе, пока самые передние из них не оказались в 10-шагах от меня, но тут я весьма опрометчиво решил убить одного, просто как дичь, и, прицелившись в очень крупного и серого волка, я выстрелил, и он упал. Как только запах его крови дошел до его сотоварищей, как со всех сторон они накинулись на тело своего павшего компаньона, а я, едва успев схватить свои чашки, вскочил в свое седло прежде, чем они совершенно окружили меня. Верхом я чувствовал себя в полной безопасности, я обернулся и дал заряд дроби по тем, кто пожирал мертвого, а затем, зигзагами направляя своего пони, проехал между ними. Проехав еще немного, я остановил свою лошадь и снова выстрелил, и на этот раз — тщательно целясь из своих шестизарядных — и каждый волк, получивший хотя бы малейшее ранение, был немедленно сожран другими членами стаи — истинное наслаждение для меня — и я наслаждался этим зрелищем до тех пор, пока я не устал и не ушел прочь, оставив несчастных волков самим выяснять свои отношения. Затем я галопом скакал до самого утра, а потом лег немного поспать, совершенно не зная, на верной ли я дороге, или нет. Эта, пролегавшая по равнине дорога, разветвлялась на две, и я не знал, идти мне направо или налево. Но, немного подумав, я выбрал правую, а потом решил поспать.
Немного до рассвета до меня донесся низкий рокот, проснувшись, я увидел, что на горизонте сгустились тучи, и предположил, что я слышал гром. Читатель наверняка согласится со мной, что вымокнуть до нитки на открытой равнине очень неприятно. В тот момент, однако, я пришел к выводу, что этот рокот, похоже, недостаточно мощный для грома, и, прислушиваясь к нему, я понял, что он становится все громче и очень стремительно приближается. Я оседлал свою лошадь, перебросил почтовую сумку через спину другой и занял место в своем седле. К этому времени я уже ясно понимал, что это за шум — на меня шло стадо бизонов. Надеясь, что они скоро пройдут, я еще немного подождал, и в этот момент всякие шансы для меня спокойно уйти исчезли — мне пришлось идти вместе со стадом. Они ехали почти в том же направлении, что и я, но только чуть отклоняясь от него. Ища возможности выйти из него, я держался левее и по истечении двух миль совместного путешествия, мне удалось найти промежуток между животными, моментально броситься в него, а потом пересечь ручей, вдоль которого двигалось это стадо.
Оказавшись в безопасности, я остановился, чтобы успокоить своих лошадей и немного отдышаться, потому что мы чуть не задохнулись от пыли. Вскоре я понял, что заставляло стадо так бежать — в самом его центре несколько индейцев с такой яростью выпускали из луков свои стрелы, словно их целью было до восхода солнца успеть истребить последнего бизона.
В такой ласкающей слух и глаза дикарей суматохе я не боялся быть замеченным, лишь бы удержать своих лошадей, и чтобы они молчали, я гладил их до тех пор, стадо не скрылось вдали, затем я снова продолжил свой путь, и через час добрался до лагеря капитана Барлсона у Оттер-Крик, у подножия одной из Уичита-Маунтинс.
Его люди очень обрадовались почте, они восторженно приветствовали меня, а после недолгого отдыха мне предоставили проводника, который проводил меня до штаб-квартиры полковника, в нескольких милях от лагеря. Меня встретил подполковник Смит, он был в восторге от того, что я добрался благополучно, похвалил меня за стойкость, проявленную мной при таких необычных обстоятельствах, очень любезно поблагодарил меня за возвращение его пропавшей лошади и предложил мне денежное вознаграждение. Я отказался.
Полковник Смит был чрезвычайно раздражен еще одной произошедшей накануне вечером тревогой, — пропали четыреста голов крупного рогатого скота. Мясо этих животных являлось основой рациона его людей на время приближающейся кампании, он, естественно, был очень обеспокоен, а тут еще, вдобавок к его существующей обеспокоенности — я в тот момент все еще был его палатке — подъехавший офицер сообщил, что он проследовал по тропе около трех миль, когда их следы потерялись среди следов бизонов, вследствие чего было совершенно невозможно с какой-либо определенностью сказать в каком направлении следует искать пропавший скот.
И тут я вспомнил, что видел тропу, которую я осмотрел в поисках лошадиных следов, но не найдя их, я предположил, что по ней прошло стадо бизонов, и потом я покинул ее, не проявляя к ней впоследствии никакого интереса. Я сообщил об этом полковнику Смиту, который сразу же согласился со мной, что это был след крупного рогатого скота. По его просьбе я сел на свежую лошадь и привел на то место его людей. Вслед за этим состоялось пятидесятимильное преследование — по окончании которого мы нашли этих трусливых тварей и вместе с ними вернулись в лагерь, к вящему удовлетворению как минимум одного человека — полкового поставщика говядины. Я снова был осыпан комплиментами и получил личную благодарность полковника, который никогда не стеснялся похвалы, если считал, что человек достоин ее.
Затем полковника официально пригласили находившиеся под командованием Пита Росса — брата моего капитана — дружественные нам индейцы, и в эскорте, состоящем из 19-ти человек, был и я тоже.
Мы сидели в палатке, когда прибыла делегация дружественных вождей — они хотели обсудить детали будущей кампании против кикапу, и судите сами, как я удивился, увидев среди них того самого, кто так хотел убедить меня, что я техасский рейнджер, там, на дороге между деревней кэддо и Форт-Белнапом. Передо мной стоял Пласидо, вождь тонкава, который теперь был в самых дружеских отношениях с людьми, которых он так боялся в последнее время, он сердечно приветствовал меня. Его воины, так же, как и он, сразу узнали во мне того человека, которого они так строго проверяли. «Но теперь, — сказали они, — все мы хорошие друзья, и вместе будем сражаться с команчами».
Я был очень рад видеть Пласидо. Так его назвали мексиканцы — за добрый нрав и благородство, а теперь, поскольку мне часто придется упоминать его имя на этих страницах, я кратко опишу его читателю. Ему было около 55-ти, его рост — 5 футов, 9 дюймов, черные и проницательные глаза и широкая грудь. Он был очень мускулист, но не толст. Когда переводчик сказал ему, что я в составе этого отряда, он внимательно осмотрел меня и, обращаясь к одному из своих людей, на ломаном мексиканском сказал: «Stah waeno, (esta bueno)»[10].
И еще раз все присутствовавшие, протянув руки, на полудюжине разных языков сказали мне, что мы будем хорошими друзьями.
Глава VII
Вскоре после совета полковник Смит начал свою кампанию против кикапу, недавно совершивших несколько краж имущества поселенцев, при этом они так хорошо скрывались, что они попали под подозрение только тогда, когда мы добрались до их земель. Они ждали нас и оказали нам теплый прием. Как раз в тот момент, когда мы покидали Кэмп-Радзимински, разразилась страшная буря — раскаты грома и вспышки молнии насмерть перепугали наших скакунов, и именно тогда, когда их скорость достигла предела, молния ударила Старого Пега — норовистого, злобного и очень озорного вьючного мула — убив его на месте и сразу — так же точно его могла убить и обычная пуля.
Буквально через секунду после того, как рухнул Старый Пег, другой, не менее капризный конь, который всегда лягался и подпрыгивал после того, как на него возлагали поклажу — словно для того, чтобы убедиться, насколько хорошо она закреплена — выбил топор из одной сумки. Тот взмыл высоко в воздух, и, падая, разрезал его подколенное сухожилие, так что теперь этого коня оставалось только пристрелить. Индейцы и кое-кто из белых людей, похоже, видели в этом дурное предзнаменование, но я, воспринимал необычность их гибели в намного более практичным свете — просто как особый способ избавления от непослушных животных.
В течение всего нашего марша мы имели плохую траву, затхлую воду, убогую пищу и невезенье — лагерь поразила корь, многие заболели и сильно ослабли — вот каково было наше состояние перед тем, как мы достигли границ земель кикапу.
Племя собрало всех своих воинов — 600 человек, а также поддержку семинолов и не знающих закона мародерствующих криков — всего около 2-х тысяч человек, и эта армия, вместо того, чтобы ждать нападения, немедленно перешла в наступление. Не ожидая столь теплого и сердечного приема так рано, и от столь небольшого племени, мы решили отказаться от встречи, или, другими словами, после заседания военного совета мы решили, что и с политической точки зрения, и согласно принципам благоразумия, нам стоит попросту сбежать — и в соответствии с этим решением, мы посадили на лошадей наших заболевших — некоторым из них было так плохо, что их пришлось привязать к подпругам, — а затем начали наше отступление. Мы начали наш марш около 9-ти часов вечера, и утром снова были в Кэмп-Радзимински. В этой экспедиции участвовало всего триста человек, но поскольку у кикапу не было возможности перекрыть нам путь, опасаясь, что мы получим подкрепление, они очень мудро решили преследовать нас. Вот так и получилось, что все это время обе враждующие стороны, казалось, испытывали один и тот же страх — ни одна из них не решалась атаковать первой, и таким образом, кампания оказалась довольно печальной. На территории кикапу мы боялись нападения со стороны врага, а в окрестностях Кэмп-Радзимински дикари вполне обоснованно страшились утратить свои жизни, и поэтому, когда кампания закончилась, абсолютно никто не пострадал. Наш хирург и я однажды отстали от всех и чуть не попали в плен, но мы убежали, и оказались единственными из всех, кто некоторое время пребывал в довольно опасной ситуации.
Утром, когда солнце уже поднялось над горизонтом, мы, будучи уверенными, что достаточно далеко ушли от дикарей, чтобы позавтракать и немного отдохнуть. Еще совсем недавно меня поразил приступ лихорадки — результат чрезмерного напряжения этой разведки — она ударила по моим ногам, вызвав изъязвления, а кроме того, мои ноги так распухли, что я даже мокасин носить не мог. Мы остановились в располагавшемся у красивого родника доме белого человека и его индейской жены. Я решил наполнить водой этого источника свою флягу, а потом омыть свои больные ноги, что я и сделал в некотором отдалении от родника. Но кто-то из рейнджеров — думая, что он задумал хорошую шутку, — сделал так, чтобы женщина подумала, что я решить омыть свои ноги в роднике, но я ничего об этом не знал, даже тогда, вернулся в лагерь. Я совершенно ничего не подозревал, и поэтому вновь к роднику за водой, чтобы приготовить себе кофе, и я уже находился совсем недалеко от него, когда выступившая из-за дерева красивая индианка преградила мне путь.
Она говорила очень дружелюбно, но в ее глазах поблескивал злобный огонек, а одну из своих рук она спрятала за спину. И ее сверкающий взгляд и то, что она скрывала одну из своих рук, казались странными, но более я был удивлен тогда, когда она обратилась ко мне на хорошем английском языке:
— Ваше имя Пайк?
— Нет, — немедленно ответил я и двинулся к роднику.
— Как же вас зовут? — полным подозрения тоном спросила она.
— Том Грин, но что вам угодно, мадам?
— Я хотела увидеть человека по имени Пайк, — ответила она, — который пришел сюда несколько минут назад и омыл в роднике свои ноги.
Теперь мне все стало ясно — надо мной кто-то решил пошутить. Тем не менее, совершенно спокойно я ответил ей:
— Хорошо, мадам, если вы хотите его увидеть, как только я его встречу, я пошлю его к вам.
— Надеюсь, — сердито сказала она.
Я подошел к своему товарищу — его звали Мур, — и сказал ему, что у родника его ждет женщина, она непременно хочет с ним поговорить.
Он взял с собой свою флягу и пошел по тропинке, а я спрятался за холмом, чтобы посмотреть, чем это все закончится. Скво — снова спрятавшись за деревом, — наблюдала за ничего не подозревавшим и неторопливо шагавшим по тропинке Муром, и в тот момент, когда он поравнялся с ней, она вышла вперед и строго спросила:
— Ваше имя Пайк?
— Нет, — ответил Мур.
— Ты лжешь, сын ружья, разве я только что не посылала за тобой человека, который должен был сказать тебе, чтобы ты пришел сюда?
Внезапно из складок своей юбки, она выхватила большую, сделанную из хикори[11] дубинку, и высоко занеся ее над собой, уже собиралась разбить ей голову Мура, но тот быстро отступил в сторону, направил на нее свой револьвер и крикнул:
— Послушай, женщина, если ты ударишь меня, будь я проклят, если не застрелю тебя!
На мгновение она призадумалась, а затем, опустив дубинку, спросила:
— Если твое имя не Пайк, то кто же ты?
— Меня зовут Мур, — запальчиво воскликнул тот.
— Хорошо, — сказала она, — послушайте, я хочу, чтобы вы пошли в лагерь и сказали Пайку, что я хочу его увидеть.
— Хорошо, — сказал Мур — весьма довольный, что получил возможность избавиться от нее. — Я немедленно отправлю его к вам. Затем, смеясь от души над такой удачной шуткой, он ушел.
Я встретился с ним на вершине холма, и жестом дав ему понять, чтобы он остановился, в то же время, спросил у него, кто пойдет следующим, но совершенно неожиданно наша игра была испорчена приказом «по коням». Одни седлали своих лошадей, а другие, со своими флягами пошли к роднику, и, спускаясь с холма, каждый из них сталкивался с этой скво.
— Ваше имя Пайк? — и каждый раз разочарование, и просьба немедленно прислать «Пайка».
Затем — уже верхом на своей лошади — я спустился к подножию холма и крикнул:
— Мадам, это меня зовут Пайк, что вам от меня угодно?
— Ах ты, негодяй! — закричала она. — Это ты! Ну, так иди сюда, и я покажу тебе, как мыть ноги в роднике, ты грязный злодей!
— Ну, погоди, я сейчас приду к тебе, — добавила она злобно, — и я покажу тебе!
И вот она уже шагнула ко мне, но вежливо приподняв шляпу, я поклонился и пожелал ей хорошего дня. Последнее, что я слышал от нее, было:
— Ах ты, грязный негодяй, я тебе покажу! — и чем дальше мы удалялись, тем тише становились ее крики.
В Кэмп-Радзимински ко мне подошел один индеец по имени Боулегс — называемый так за то, что, когда он сломал ногу, ее так плохо выправили, что она навсегда осталась кривой — очень печальный, и рассказал мне о большой постигшей его беде. Он потерял свое орлиное перо и свое «большое лекарство» — он настаивал, чтобы я пошел с ним и помог ему отыскать их. Я с радостью согласился, и наш тридцатимильный марш по тропе в сторону представительства закончился успешно. Я первым обнаружил эти сокровища, взял их и отдал ему. Никогда и нигде прежде я никогда не видел такого восторга. Он танцевал, прыгал и вопил как мальчик, которому обещали взять его на верховую прогулку.
Перо и «большое лекарство» индейцы ценят выше всего. Перо — это, так сказать, признак его благородства, и никогда, и ни один испанский средневековый идальго не гордился флагом своей семьи так, как команч украшавшими его птичьими перьями. По этим перьям каждый видит каков этот воин, и какие он совершил подвиги — эти перья — своеобразная его биография. Если перо окрашено в красный цвет, это значит, что владелец в бою убил врага. Если оно разрезано пополам, этим оно сообщает нам, что от его руки пали два воина, каждая жертва его доблести обозначается пером, так что для того, чтобы выяснить, сколько славных подвигов совершил воин, вам нужно только посчитать число его перьев. Никто не имеет права носить пера до тех пор, пока он не примет участия в бою и не прикоснется к телу первого пораженного им врага. Тот, кто отважно и безрассудно бросается в самую гущу боя, считается отважнейшим и уважаем даже более того, кто с большого расстояния метко сбивает врага своей пулей.
«Большое лекарство» — это корень, около полутора дюймов длиной, несколько напоминающий аир, привязанный к перу красной фланелевой ленточкой, шириной в дюйм и длиной около фута, и носится он прикрепленным к пряди волос на макушке головы — его считают амулетом от всех болезней, «присущих телу», и делает его владельца особенно неуязвимым для пуль и стрел противника. Я никак не мог понять этого, но старался не проявлять сомнений.
От этого индейца я узнал о поверье, по сути своей имеющее нечто что-то общее с историей основателей Рима. На обратном пути в лагерь, проходя по равнине, мы увидели очень большого волка, и я предложил ему убить его стрелой, поскольку он находился к волку ближе, чем я. Он, однако, категорически отказался, ответив мне:
— Стреляй ты. Я не буду.
— А почему ты не хочешь выстрелить в него? — спросил я. Но он только повторил то, что он сказал раньше, придав своим словам еще больше значительности.
Затем мне очень захотелось узнать, какое же суеверие удерживало племя от убийства столь вредного и злобного животного, и, получив ответы на свои вопросы, я узнал, что у тонкава есть поверье, что первое из их племен было взращено — будучи во младенчестве — волком, и что по этой причине это животное является священным для этого народа. И откуда оно появилось? Пусть на сей вопрос ответ ищут историки.
Глава VIII
Поделиться книгой: