Помоги проекту - поделись книгой:
— Я так вам скажу — если бы вы снова потянули эту стрелу, вы бы создали серьезные проблемы для этой руки. Вот, видите это? — продолжал он, указывая на то, место, где стрела от удара о кость согнулась, — теперь понятно, почему она не вышла после первой попытки.
Наскоро перевязав руку Уильямса, мы сели на лошадей и пустились в погоню. Индейцы пошли прямо к «Верхней» резервации, теперь нас разделяло около 12-ти миль. Мы гнались за ними до тех пор, пока не убедились, что они принадлежали к группе команчей Катампи, потом мы развернулись и пошли обратно к деревне кэддо. Мы прошли через несколько поселений — нам сообщили о множестве разных мелких происшествиях, в которых участвовали индейцы обеих резерваций с того момента, как они вступили в войну с партией Бэйлора. В одном месте они ограбили дом, в другом — разрушили ограду и вытоптали целое поле кукурузы, отняли у местного жителя его прекрасную кобылу, а затем вторглись на чью-то бахчу. Нам удалось настичь их на последнем указанных нам месте преступления, но они моментально повскакивали на своих лошадей и как вихрь унеслись прочь. Им мало было просто съесть какую-то часть урожая — у каждого из них имелось нечто вроде мешка — два или три из них были доверху наполнены дынями. Мы попытались подъехать к ним поближе и перестрелять их всех, но наши усталые лошади не могли догнать их свежих и сытых пони. В самый пик погони они спешно отрезали свои мешки от седел и бросили их прямо на дорогу.
Не желая осложнять отношения с «Нижней» резервацией, где жили эти индейцы, мы не стреляли в них, а они ни разу не выстрелили в нас. Они прекрасно понимали, что нам приказано делать, если мы застанем их вне резервации, но они явно не боялись нас, поскольку после того, как они поднялись на холм, один из них повернулся в седле и закричал:
— Лошади белого человека плохие, лошади индейцев хорошие, белый человек их не догонит. Возвращайтесь домой, ваши лошади больны, я отсюда вижу это!
Затем, с громким смехом, он вместе со своими товарищами унесся прочь. Кэрмак совершенно не собирался преодолевать холм вслед за ними, потому что их было, по меньшей мере, человек тридцать и нам бы пришлось очень нелегко, если бы они атаковали нас. Мы спешились, подкрепились захваченными дынями и разбили на ночь свой лагерь. У местных жителей мы купили молока, их женщины угостили нас свежим хлебом, масло и другими продуктами, что очень порадовало нас — ведь несколько дней мы питались исключительно мясом.
На следующий день мы вернулись в деревню кэддо и вновь попали в самую гущу волнений — причиной им послужило сообщение о том, что дикие команчи пришли в «Нижнюю» резервацию, украли 75 лошадей, а затем успешно сбежали. Капитан Браун, с несколькими своими людьми и большой — состоявший из солдат и дружественных нам индейцев — отряд, вскоре уже был в пути, в то время как оставшимся, не оставалось ничего другого, кроме как отдыхать до самого их возвращения.
1-го августа капитан Браун послал капитана Ноулина к лейтенанту Кэрмаку с таким же приказом, а именно: убивать любого индейца Катампи, который будет найден вне резервации. Как обычно, по пути к Бразосу мы много охотились — на оленей, индеек и антилоп, кроме того, подстрелили одного весьма почтенного возраста медведя — у него почти не было зубов. Мы не обнаружили никаких следов индейцев до самой восточной границы резервации — до нее оставалось всего три мили — но совершенно неожиданно, в тот момент, когда мы обедали, нас атаковало около девяноста команчей. Наши лошади были спрятаны в кустах неподалеку — ни индейцы не могли их найти, ни мы — добраться до них в случае каких-либо неприятностей. Мы сидели вокруг костра, на котором тушилась наша оленина, и вдруг, в одно мгновение мы оказались в плотном кольце, и, подняв глаза, мы увидели огромное количество команчей — в полной боевой раскраске, прекрасно одетых, их перья — носить которые их побуждали как личное тщеславие, так и обычаи племени — воинственно струились на ветру, а их лошади, украшенные великим множеством серебряных пластин, буквально сверкали на ярком солнце. Их боевые щиты и одежда были также покрыты серебром, но у нас не было времени для получения полного удовольствия от созерцания этого великолепия варварской помпы, несмотря на то, что это были именно те люди, которых мы и искали.
В тот момент они как раз выходили из леса, и через мгновение тотчас атаковали нас. Мы едва успели схватить наши винтовки и укрыться за находившимся неподалеку сараем, как в нашу сторону полетела туча стрел. Несмотря на поспешность, мы сумели ответить им хорошим залпом и семь их лошадей остались без своих хозяев. Весьма разозленные, что не могут справиться с такой небольшой горсткой, они кружили вокруг нас — правда, не подходя слишком близко — перестраивались и снова наваливались на нас — теперь в центре их круга были и мы, и наши лошади. Но их стрелы ничуть не повредили нам, и еще пятеро нападавших погибли от пуль второго нашего великолепного залпа. Тем не менее, их было очень много, и они снова вернулись к нам. Теперь нам приказали стрелять в их лошадей, и я думаю, что пуля каждого нашла свою цель, а некоторые лошади, должно быть, получили по две, поскольку мы подстрелили 15 лошадей, а нас самих было только 30 человек.
Индейцы отошли к лесу и не возвращались. Затем мы увидели, как кто-то во весь дух бежит в деревню, а через полчаса примерно, мы увидели, как скво и несколько мальчишек, груженые патронными сумками бегут в лес. Увидев это, лейтенант спросил:
— Ну, что, парни, сразимся с ними?
— Да, конечно, несомненно! — раздалось со всех сторон.
Мы очень надеялись, что нас поддержит Кэмп-Купер, и эта надежда, вместе с нашим недавним успехом, делала нас уверенными в нашей победе. Тем временем, мы увидели, как индейцы выходят из леса и в очень боевом настроении идут к нам пешком. Приблизясь к нам почти на расстояние ружейного выстрела, они начали спуск в глубокий овраг, имевший полукруглую форму и находившийся в 180-ти ярдах от нашего сарая. По их продуманным движениям было очевидно, что они намеревались в любом случае закончить свое дело, даже если на это потребуется время. Лично я уже чувствовал, как мой скальп понемногу сползает с моей головы. Дикари прошли по дну оврага, и, будучи уже недалеко от нас, начали понемногу выходить из него. Мы внимательно наблюдали за ними, но не стреляли, потому что хотели дать залп. Мы сидели, прячась за углами сарая, в то время как на краю оврага появлялось все больше и больше индейцев. Вскоре по оврагу пронесся грохот ружейного выстрела, и вслед за ним последовал залп, почти так же совершенный, как если бы его дали прекрасно вымуштрованные солдаты. Затем прозвучал боевой клич, и огонь стал общим, но нерегулярным — просто каждый человек стрелял и тотчас перезаряжал свое оружие, стараясь это делать как можно быстрее. Мы лишь разряжали наши ружья, но постоянно следили за тем, чтобы одновременно стреляли только два или три, сохраняя таким образом остальные готовыми к возможной атаке, но она не состоялась, и после беспорядочной полуторачасовой перестрелки индейцы, забрав своих убитых и раненых, быстро ушли в свою деревню.
Было очевидно, что они ждали нас, их лошади были ухожены и богато украшены. Их лица также были тщательно раскрашены, а сами они были одеты в исключительно причудливые боевые одежды. В пешем бою они стреляли по нам из винтовок «Миссисипи», а свидетельством того, как умело они с ними обращались — и это придется признать — есть то, что более 14-ти сотен пуль застряли в стенах сарая, но мимо них, наверное, просвистело еще больше. Поскольку у этого сарая не было окон, нам пришлось сражаться, прячась за его углами, что помешало нам убить столько индейцев, сколько мы могли бы убить в противном случае, но даже и при таких условиях, дикари получили серьезный урок, так как мы насчитали 18 носилок, на которых унесли своих мертвых и раненых, а потом нашли еще троих — тех, которых они не смогли забрать с собой.
Как только они отступили, мы, опасаясь, что они, получив подкрепление, снова вернутся, немедленно отправили гонца, которого звали Гас Саблетт, в деревню кэддо за людьми. Он был мужественным человеком и клятвенно пообещал — либо прорваться, либо умереть! Затем мы сразу же приступили к подготовке сарая к обороне — устраивая в каждой стене бойницы и накрывая крышу сырыми шкурами, чтобы защитить ее от горящих стрел. Двое наших были тяжело ранены и нуждались в особой заботе, одного из них — Патрика О'Брайена — пуля поразила в бедро, а другого — которого звали Терри — в голень.
Спустя 28 часов наше подкрепление прибыло, и тогда мы почувствовали себя еще увереннее, но повторного нападения не было — индейцы оставались в своей резервации и их ни в чем нельзя было упрекнуть. Я не знаю, как долго бы дикари оставались там, если бы не вмешательство их представителя майора Липера, появившегося здесь сразу же после окончания битвы — взяв с нас слово, что мы не будем стрелять первыми, он поехал в деревню и провел пау-вау[5] с Катампи, в которой последний выразил готовность «успокоиться и считать инцидент исчерпанным», если мы сделаем то же самое, но капитан Ноулин настаивал на том, что Катампи должен дать нам 6 мешков с мукой и 200 фунтов бекона, как «искупление крови», и тот согласился, но отказался позволить более чем трем нашим людям войти в его деревню.
Затем индейцы собрали своих упавших храбрецов и в угрюмой тишине вернулись в свою деревню, но эта тишина вскоре закончилась, потому что их женщины сразу же начали оплакивать покойных. Это их обычный обряд, в котором, кроме горестно рыдающих друзей и родственников умершего, участвуют и все старейшие члены племени. Индейские похороны — довольно шумное мероприятие — в особенности, если умерший был достойным и уважаемым человеком.
Его жена срезает волосы до самой шеи, и шрамирует[6] себе грудь, руки и бедра в знак скорби по ушедшему мужу, ее дочь, печалясь по своему отцу, поступает также. Нож, который применяют для шрамирования, закрепляют на конце палки, чтобы правильно определить глубину разреза кожи и чтобы шрам был достаточно широким. Хоть это и довольно болезненно, они не только легко выдерживают эту пытку, но и сами себе с помощью этого ножа делают шрамы.
На следующий день после боя Стерлинг Уайт, Саблетт и я — за нашим «искуплением крови» — отправились в деревню. Увидев нас, Катампи вскочил и начал кричать, что он отомстит нам за это. В жилище старика сидели несколько скво — я так полагаю, его женами, — поскольку все они выскочили из нее, и, видя, что мы готовимся защищаться, схватили и старались удержать его. Вождь кричал и ругался, метался туда и сюда, проклиная нас по-испански, и, в конце концов, уставшие женщины были вынуждены его отпустить, но вместо того, чтобы осуществить свои угрозы, он спокойно сел на полуразбитый ящик из-под сухарей, скрестил на груди руки и в течение некоторого времени о чем-то сосредоточенно размышлял.
Мы вновь повторили свои требования, и тогда он встал и в сопровождении нескольких своих главных воинов вместе с нами отправился к майору Липеру. Он попросил его выдать нам то, зачем мы пришли с правительственного склада — что было сделано очень быстро, — после чего мы покинули негостеприимную деревню, вполне удовлетворенные тем, что воины Катампи не были склонны поддерживать своего вождя в его враждебных намерениях по отношению к белым.
Для патрулирования и наблюдения за индейцами был оставлен небольшой отряд, а остальная часть нашей партии вернулась в деревню кэддо. Люди из «Верхнего» представительства остались под командованием капитана Ноулина, а капитан Браун с основными силами отправился по штату, чтобы охранять наиболее слабые и неспособные себя защитить от внезапных нападений поселения.
Уже совсем недалеко от деревни кэддо мы встретились с одним из достойных доверия местным жителем — он сообщил нам, что примерно в 20-ти милях отсюда, у Рок-Крик он видел очень большой индейский отряд. Судя по полученным сведениям о количестве этих воинов, капитан Браун счел разумным не начинать погони, а позаботиться о защите своего лагеря. У нас не было боеприпасов, и чтобы их добыть, было нужно, чтобы кто-то отправился в Белнап — он находился в 22-х милях — и я стал таким посланником. Отнюдь не самое приятное задание, отчасти из-за сильной жары, но в особенности по той причине, что все местные индейцы воспринимали рейнджеров только как врагов. Пока я был на подконтрольной территории и чувствовал, что совсем рядом стоят наши правительственные войска, я чувствовал себя в полной безопасности, но вне ее я уже не так был уверен, что со мной ничего не может случиться. До Белнапа оставалось проехать еще столько же, сколько я уже проехал, как вдруг у поворота дороги, я встретил около 16-ти воинов — они абсолютно никуда не торопились. Мгновенно, те, кто шли впереди, вскинули свои луки, но я решительно и смело продвигался вперед до тех пор, пока не приблизился к ним на бросок копья, а когда один из них сделал мне знак остановиться, я так сразу же и поступил. Четверо из них попытались увязаться за мной, но, увидев, что они натягивают свои луки, я решил не давать им шанса обойти меня, и в ту же секунду я пришпорил свою лошадь и сделал так, чтобы мою спину прикрыло гигантское дерево.
Они никак не могли понять меня, но когда я вытащил свой пистолет из пояса и сказал им на мексиканском — «parreti, amigos!»[7], они тотчас остановились, засмеялись и повернулись к своему вождю, словно ожидая его приказаний. Их вождь, которого звали Пласидо, и который впоследствии стал моим лучшим другом, похоже, с подозрением отнесся ко мне. Оглядывая меня с головы до ног, он задал мне несколько вопросов на своем языке, но я сказал ему, что не понимаю его, но, тем не менее, он еще долго говорил на индейском, а потом, казалось, видя меня насквозь, сказал:
— Я очень хорошо знаю, что я говорю, и вы должны это понять.
Тогда я сказал по-мексикански — «no entiende» — «я не понимаю». Он некоторое время смотрел на меня, а потом спросил мое имя — он говорил на мексиканском — и я назвал ему свое имя. Затем он обвинил меня в том, что я был техасцем и его врагом. Я прекрасно его понял — и его глаза вспыхнули от гнева, когда я нарочито пристально осмотрел его с головы до ног. Я уже никак не мог понять, прошел ли я его экзамен или нет. Я был окружен дикарями, они, похоже, решили узнать обо мне все, и в то же время нехватка способов нормально поговорить еще больше осложнила ситуацию, поскольку они уже начали проявлять явные признаки враждебности. Они немного посовещались на своем языке, после чего вождь снова поинтересовался моим именем — по-мексикански. Я снова удовлетворил его желание, но это, очевидно, было не то, что он хотел знать, и, немного поколебавшись, словно пытаясь вспомнить некое забытое слово, он спросил:
— Donde vienne usted? («Откуда вы?»)
Без всяких колебаний я ответил:
— Из Форт-Арбэкль.
— Por donde vamos? («Куда направляетесь?»), — продолжал он.
— В Форт-Белнап, — отвечал я ответ.
— Que quiere alla?[8] — настаивал он.
Я сказал ему, что у меня есть «большое письмо» для капитана Томпсона от капитана Пламмера, и что я солдат Соединенных Штатов, а не техасец, и что я всегда буду хорошо относиться к ним, пока они будут также дружелюбны к солдатам Соединенных Штатов — и все это самым серьезным тоном, и мой смиренный язык произвел на них некоторое впечатление, ибо, указывая на мой револьвер, он выражал свое желание, чтобы тот вернулся в свою кобуру. Я указал на их луки, тем самым говоря, что хочу, чтобы они вернулись в свои колчаны.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись, а затем спрятали свои луки, а я, в свою очередь, так же спрятал свой револьвер.
Выразив свою огромную любовь к солдатам Соединенных Штатов и страстную ненависть ко всем техасцам, они пожелали мне «Adios» и поскакали прочь, но не забыв перед этим дружески пошутить над аллюром моей лошади.
Я смотрел им вслед до тех пор, пока они не исчезли, а затем продолжил свое путешествие. Я благополучно добрался до места, и вместе со своими гружеными боеприпасами повозками отправился назад.
На обратном пути, проезжая мимо индейского лагеря я услышал чьи-то пронзительные крики, а поскольку было довольно темно, я подошел как можно ближе, чтобы узнать, кто является их источником. Очень осторожно ведя свою лошадь по мягкому грунту, я на 150 ярдов приблизился к большому костру — крики исходили, как мне почудилось, прямо из него — но тут я увидел около сорока воинов — они стояли вокруг дерева, к которому был привязан какой-то человек. Судя по его внешности, я думаю, что это был команч, а его палачи испытывали на прочность его мужественность, изо всех сил избивая его сделанной из влажной шкуры плетью. Несчастный мучился невероятно, потрескивающий своими поленьями костер был расположен так, чтобы его жар обволакивал и пек его искромсанную спину. В тот момент, когда я его видел, он уже был совершенно измотан и уже не мог никак проявить своего врожденного индейского стоицизма. Возможно, он и умер той же ночью. Те, кто таким образом наказывали его, были чрезвычайно серьезными и тихими, в течение всего того недолгого времени, что я наблюдал за ними, никто из них не двигался, только тот, кто орудовал плетью.
Пострадавший, вероятно, зашел слишком далеко в свойственном команчам развлечении, а конкретно — конокрадстве — и в результате попал в руки филистимлян, которые, хотя и сами тоже не были идеальны, были полны решимости убедить этого беднягу в том, что он совершил величайшее преступление. Опасаясь, будучи замеченным, стать больше чем незаинтересованным свидетелем этой сцены, и не испытывая никакого желания помочь связанному узнику до конца сыграть предназначенную ему особую роль, я ушел оттуда так же тихо, как я и пришел туда, а потом галопом помчался в свой лагерь. Жителям цивилизованной страны будет трудно поверить, что я был свидетелем этой сцены в трех милях от поста, а его главными актерами были делавары, которые уже в течение многих лет находились под контролем властей Соединенных Штатов, — и, хотя это и грустно, но, тем не менее, это чистая правда.
Глава III
Люди приграничья все чаще и чаще стали выражать свое недовольство индейцами, и хотя они знали, что правительство намерено убрать их оттуда в самое ближайшее время, в верховья Уашита-Ривер, пришлось приложить немало усилий, чтобы удерживать людей подальше от резерваций, и самих индейцев тоже. Наконец, подготовка к их переселению завершилась, и 15-го августа 1859 марш по направлению к Уашите начался. Он совершался од контролем войск Соединенных Штатов под командованием майора Джорджа. Г. Томаса, ныне генерал-майора Томаса, который весьма умело справлялся со всеми вопросами, и полностью удовлетворил приграничье. Каждый воин должен был быть на месте и откликаться на свое имя, точно так же, как и солдат на перекличке, и, таким образом, очень немногие из них имели возможность сбежать, чтобы хоть как-то отомстить поселенцам, но, тем не менее, из опасения, что некоторые все смогут избежать бдительности солдат, мы получили приказ также следить за ними, арестовывать или убивать любого индейца, обнаруженного на расстоянии более 3-х миль от хвоста колонны. Но от нас требовалась не только бдительность. Вот одна история, из которой ясно, как индейцы любят лошадей. В один прекрасный день у западного берега Тринити-Ривер, на довольно значительном расстоянии, мы обнаружили группу всадников. В тот момент мы поднимались на холм, но чтобы они нас не заметили, мы поспешно спустились к реке и под прикрытием леса двинулись прямо к ним — они были на одном берегу, а мы — на противоположном. Их было десять или двенадцать человек, и кроме того, похоже, с ними было еще несколько лошадей. Приблизившись к ним на милю, мы, рассмотрев их, убедились, что они были индейцами, и тут же начали преследование. Наши лошади скакали галопом, и мы быстро настигли дикарей. Одну за другой они оставляли ведомых ими лошадей, а тех, на которых они скакали, нещадно хлестали своими плетьми. Вскоре на тропе начали появляться и отрезанные от их седел сумки — чтобы легче было сбежать — после чего индейцы далеко ушли вперед, и, несмотря на то, что мы мчались как безумные, мы ни на шаг не смогли приблизиться к ним. И, в конце концов, индейцы начали разбегаться, чтобы исчезнуть с наших глаз до наступления темноты, а потом спокойно уйти. Мы заметили, что две их лошади, очевидно, сильно устали и быстро «теряли ход», и потому Джек Андерсон и я — гнались за ними до тех пор, пока они не бросили своих животных в устье скалистого ущелья у подножия горы. Дикари находились примерно на четверть мили впереди нас, и, следовательно, когда мы достигли того места, они уже были далеко от той горы — крутой и почти неприступной, и, убедившись, что догнать их невозможно, мы взяли этих брошенных лошадей и отправились на место нашего общего сбора у Литтл-Уашиты. Мы сильно устали, гоня своих лошадей, как потом позже выяснилось, около 32-х миль. Нам было очень нелегко идти ночью по чужим и совершенно диким местам, но мы сделали это. По прибытии мы обнаружили, что на месте присутствует около половины нашего отряда.
Несколько человек отправились на разведку в самую глубь индейской земли, до переправы через Ред-Ривер, а остальная часть отряда разбила лагерь в верхней части Литтл Уашиты, вдоль которой мы произвели разведку вплоть до ее истоков. Затем мы направились к основному руслу Бразоса, там, где он встречается с Дабл-Маунтин Форк. Мы стали лагерем в старом и заброшенном форте у Ред-Форк. Лошади наши паслись на коротких привязях, а мы выставили сильную охрану, и таким образом, следили за всем, что происходило на тропе около двух дней. Ночью к нам снова пришла пума — она кралась среди лошадей и сильно напугала их. Я как раз в ту ночь стоял на страже, и, когда она проходила так близко от меня, я был почти в том же состоянии, что и лошади. Поскольку она находилась между мной и лагерем, я не осмеливался стрелять, чтобы случайно не причинить вред ни мужчинам, ни лошадям, поэтому мне оставалось только ждать. Она шла очень медленно и сознательно, видимо, внимательно осматривая каждую лошадь отдельно, а потом, видимо удовлетворившись осознанием своей важности, развернулась, и постоянно с подозрением поглядывая на меня, потрусила прочь. Она уже дошла до леса — примерно в 30-ти ярдах от того места, где я стоял — и тогда я выстрелил из моего дробовика — он был заряжен крупной дробью. Пума взлетела вверх, а после приземления она круто развернулась и вцепилась в свой собственный бок, рыча при этом яростно и громко. Понимая, что я поступил весьма опрометчиво, теперь, ночью, ранив ее, я уже начал подумывать об «уходе в отставку», когда, внезапно, поняв мое намерение, она пошла прямо на меня. Теперь я понял, что отступить я никак не смогу. Она преодолела половину разделявшего нас расстояния, и ей оставалось сделать только один прыжок. Быстро, как мне показалось — я вскинул свое ружье, чтобы выстрелить из другого ствола, но не успел я положить палец на спусковой крючок, как позади меня раздался залп из, по крайней мере, полудюжины ружей, пума еще раз взвилась в воздух, но на землю упала уже мертвой. Только тогда я вспомнил о лагере. После первого выстрела проснувшиеся люди сразу бросились мне на помощь. Я был очень рад, видя эту пуму лежащей на земле, но, опасаясь, что она воскреснет, я все же разрядил в ее бок оставшийся заряд. Кто-то принес огня, мы осмотрели ее тело и обнаружили его буквально изрешеченным крупной дробью. Это была большая, старая, матерая пума.
Это произошло во время последней смены, и после того, ка рассвело, спать уже никто не ложился. Я сдал свой пост и решил отдать воздать должное нескольким индейкам, чье кулдыканье я слышал на некотором расстоянии от лагеря. Следуя этим звукам, я подошел к дереву, росшему на берегу ручья, примерно в трех четвертях миль от лагеря. Его ветви буквально ломились от индеек — их было штук сорок или пятьдесят, не меньше. Я выстрелил и сбил двух, и уже связывал их лапы, как издалека до меня донесся крик — как мне показалось — одного индейца. Вот, подумал я, настал день моей славы — мне предстоит поединок с индейцем — и я пошел на этот крик, осторожно, стараясь идти так, чтобы он меня не заметил. Я быстро и осторожно прошагал около мили, когда снова раздался этот пронзительный крик. Но на этот раз, на него откликнулось не менее 30-ти голосов. Это было явно больше, чем я рассчитывал, этот хор стал прекрасным средством для подавления моего страстного желания поучаствовать в одиночном поединке, теперь я уже несколько опасался за самого себя. Я бы уверенно сражался и справился с одним индейцем, но с большим их числом я связываться не хотел, поэтому я скорым шагом двинулся к лагерю. Дойдя до того места, где я нашел индеек, я закончил охоту, а потом «мелкими и частыми шагами» вернулся в лагерь. Придя туда, я сбросил своих индеек на землю, красочно и, как принято в таких случаях, энергично жестикулируя, рассказал о своих охотничьих подвигах, после чего сообщил капитану Брауну о том, что я слышал индейцев. Наскоро позавтракав, мы оседлали наших лошадей и отправились в путь. Проехав около пяти миль, мы увидели старый дом, хотя и давно оставленный его владельцем, но, очевидно, прошлой ночью принимавшим у себя гостей. Огонь в очаге еще горел, на земле лежала часть оленьей туши, а вся земля вокруг была испещрена свежими следами конских копыт. Выбрав самую насыщенную следами тропу, мы галопом шли по ней почти весь день — время от времени, тем не менее, теряя ее, но затем, конечно, снова находя. Около полудня мы наткнулись на стадо коров, в некоторых из них торчали стрелы, и они жалобно мычали от боли. В течение дня мы несколько раз находили на тропе небольшие связки палок. У индейцев, похоже, был один или несколько пленников, и эти палки означали, что их пытали и прижигали огнем. Эти находки придали нам новой энергии, и мы с удвоенной силой ринулись вперед. Ночь мы провели в своем лагере, а утром снова пошли далее по тропе, и примерно в десять часов утра мы вышли на место, где индейцы убили кобылу, а после извлечения из нее жеребенка, съели ее — команчи всегда так поступают, когда их ко-то настойчиво преследует. Мы гнали до самых холмов верховьев Биг Уашита-Ривер, для этого нам потребовался почти целый день. Вечером мы нашли опустевший лагерь, судя по всему, индейцы покинули его недавно. Нанизанное на палочки мясо все еще поджаривалось над огнем, а поодаль лежала наполненная свежей родниковой водой тыква. Несмотря на то, что она лежала на солнцепеке, вода все еще была холодной. Никаких следов белого человека — только от мокасин — также мы установили, что в этой группе был ребенок. А еще мы нашли кусочек ситцевой ткани.
Внимательно осмотрев лагерь, мы поняли, что пленник был связан, но ему удалось вырваться на свободу. А после тщательного изучения земли мы пришли к выводу, что этот пленник, кем бы он ни был, был, по крайней мере, индейцем, равно как и ребенок. Потом мы обнаружили, что дикари покинули это место в разных направлениях, а возле одной цепочки следов нашли несколько — рассеянных на несколько сотен ярдов — клочков бумаги, а еще немного далее — пропуск, выданный майором Лейпером какому-то резервационному команчу с совершенно непроизносимым именем. Решив, что это правильный след, мы в том же темпе, очень быстро, как могли идти наши измученные и голодные лошади — примерно около двух часов — а когда наступила ночь, мы разбили свой лагерь и до утра отдыхали. В тот момент мы находились у самых истоков Биг Уашиты, примерно в 150-ти милях к северу от Форт-Белнапа. Наши лошади были измучены, мы тоже, еды у нас тоже не было, так что капитан решил отказаться от погони и вернуться в наш старый лагерь у Литтл Уашиты. После неторопливого путешествия мы прибыли в наш пункт назначения и обнаружили, что капитан Ноулин и его люди с нетерпением ожидают нас.
После получения дальнейших указаний по поводу наших дальнейших обязанностей, мы два или три дня отдохнули, а потом стали на ведущий в Форт-Белнап путь. Мы очень устали от исключительно мясной диеты, мы мечтали о хлебе и масле, наши голодные желудки можно было ублажить только хлебом и маслом, только о них мы разговаривали всю дорогу до Белнапа. В Форт-Белнапе капитан Браун получил приказ вернуться в Белтон, чтобы распустить там своих людей, поскольку они выполнили поставленную перед ними задачу. Мы славно провели время на обратном пути — рыбачили и охотились, путешествовали так, как сами считали нужным и пользовались всем лучшим, что могла предоставить нам эта страна. Жители Белтона сердечно приветствовали нас, после чего нас с честью отправили по домам. Нам, правда, пришлось задержаться там в ожидании нашей оплаты — на то, чтобы деньги из Вашингтона прибыли в Остин потребовалось несколько недель — после чего каждый из нас за каждый месяц службы получил 46 долларов золотом.
Глава IV
Теперь, до самой зимы я занимался укрощением диких лошадей и охотой, периодически перемежаемых присмотром за индейцами — я был минитменом[9] в графстве Бернетт, сутью наших обязанностей являлась защита границы от набегов. Нашим отрядом командовал лейтенант Гамильтон — таких отрядов было очень много вдоль границы, каждый из них состоял из 25-ти человек и им командовал лейтенант. Они постоянно патрулировали местность, и индейцам было крайне небезопасно появляться вблизи поселений. Тем не менее, грабежи случались часто. Если бы индейцы имели возможность свободно двигаться горными тропами вдоль Колорадо и проникать в самую гущу поселений, чтобы там, разбившись на небольшие группы от двух до десяти человек и действуя только по ночам в самых безопасных, по их мнению, местах по предварительно оговоренному общему сигналу, они, возможно, могли бы создать хаос одновременно в десятке мест. Страну постоянно лихорадило, и, как обычно в таких случаях, никто не знал, кому можно доверять. Несмотря на то, что минитмены всегда были настороже и ревностны в своем долге, индейцы были хитры и постоянно враждебны по отношению к белым. Им часто удавалось осуществлять свои замыслы, на рейнджеров жаловались, их обвиняли в халатном исполнении своих обязанностей. Обе партии, о которых упоминалось в предыдущей главе, тоже без конца делали какие-то свои заявления, и в самый разгар всей этой неразберихи истек официальный срок полномочий губернатора Раннеллса, и на его место пришел генерал Сэм Хьюстон. Генерал был полностью знаком с состоянием дел, и первое, что он сделал, так это организовал рейнджерский полк под командованием полковника М. Т. Джонстона — талантливого офицера и опытного в индейской войне. Кроме того, он участвовал в «Войне регуляторов и модераторов», а также в Мексиканской войне, где он участвовал в штурме Монтеррея. Вскоре он возглавил прекрасно организованный и управляемый полк, и губернатор и люди, естественно, ожидали от него только хороших новостей. Хьюстон намеревался вести войну на землях команчей и кайовы.
Я поступил в этот полк, будучи тогда в Вако, став подчиненным капитана Дж. М. Смита — опытного и умелого солдата. Полковник Джонстон всем отдельным ротам 1-го марта 1860 года собраться в Форт-Белнапе. Наша рота, сформированная в Вако, пошла туда вдоль Бразос-Ривер и была самой первой.
За несколько дней до нашего прибытия, на ранчо Мерфи, что недалеко от Белнапа, похитили юную леди — мисс Мерфи. Дело было сделано настолько чисто, что от нее не осталось никаких следов, а о том, что к похищению имели отношение индейцы, свидетельствовали только несколько отпечатков мокасин. Мисс Мерфи пошла на передний двор за дровами, а ее невестка, миссис Мерфи готовила на кухне, дверь, ведущая во двор, была широко открыта.
Молодая леди не вернулась с дровами, и миссис Мерфи отправилась искать ее, но не найдя ее, тотчас затрубила в рог, на звук которого к дому сбежались люди — они тщательно искали, но не нашли. Поднялись все соседи, поиск продолжился, но и на следующий день он был столь же тщетным, как и накануне — было очевидно, что ее похитили индейцы.
Поисковые отряды метались по всей округе, в надежде найти хоть какой-нибудь ее след, но о ней никто ничего не слышал, по крайней мере, пока я был на территории этого штата.
Едва мы успели поставить наши палатки, как некий человек сказал нам, в трех милях отсюда индейцы грабят поселение. Мы сразу же вскочили на лошадей и помчались. Мы не потеряли ни секунды на сбор — ведь у нас не было интенданта, и на подготовку пайков — поскольку у нас их тоже не было.
Мы молнией прибыли на то место и нашли там тело зверски убитого человека по имени Пибоди. В нем торчало восемь или десять стрел, множество раз его ударили копьем, а под конец скальпировали. Убийство было совершено девятью команчами, на виду у семи белых людей, которые, — если бы они были достойны своей расы — или даже права называться людьми — могли бы атаковать этих дикарей и, возможно, спасти жизнь Пибоди. Они утверждали, что в окрестностях очень много индейцев, поэтому они оседлали своих лошадей и бросили беднягу на произвол судьбы, на глазах его несчастной семьи, в 50-ти ярдах от его собственного дома. Закончив свое дело, индейцы встали и ушли, так же быстро, как могли их нести их лошади.
Капитан Смит принял срочные меры по наведению общего порядка и организации ответных действий против дикарей. Он конфисковал всю имевшуюся поблизости муку и всех женщин поставил на выпечку хлеба. Убийство было совершено поздно вечером, поэтому к погоне мы готовились уже когда полностью стемнело, и на рассвете мы стали на тропу и гнали по ней до самого заката — все это время индейцы шли к истокам Биг Уашиты.
Судя по характеру тропы, путешествовали они неторопливо, и поскольку они не пытались запутать след, мы пришли к выводу, что они были молодыми воинами.
Мы расположились лагерем и заночевали, а утром продолжили погоню, так же быстро, как могли скакать наши лошади. В основном мы шли быстрым галопом, и по некоторым признакам нам стало ясно, что индейцы тоже ускорили свой ход. Стемнело — мы разбили лагерь недалеко от тропы. Ночь прошла без каких-либо происшествий, на рассвете мы снова продолжили преследование. Теперь же, однако, мы увидели некие свидетельства того, что в окрестностях может быть большая деревня, и, проследовав по хорошо наезженной дороге, проскользнув между двумя высокими холмами, мы вошли в длинную и узкую долину, совсем недалеко от состоявшей из 18-ти лачуг деревни. Все свидетельствовало о том, что совсем недавно жители покинули это место. Возле одной из хижин паслись несколько лошадей, а когда мы во весь дух помчались к ней, нас приветствовал сильный залповый огонь нескольких винтовок — не самого мелкого калибра — а потом на нас обрушился град стрел. Затем был дан приказ окружить эту деревню. Моя лошадь — раздраженная, и, наверно, более храбрая, чем я, бросилась прямо в проход между хижинами. Понимая, что я сейчас в опасном положении, я вытащил из кармана коробку с запальными фитилями, я, поджегши их все сразу, бросил в одну из построенных из сухой травы хижин, и через мгновение она уже полностью пылала — пламя пошло дальше до тех пор, пока не достигло той лачуги, в которой засели индейцы. Несмотря на свое малое число, дикари хорошо отстреливались, пока не увидели пламени, в котором все они могли погибнуть, неважно, сейчас, или минутой позже. Наши люди прекратили стрельбу, чтобы у меня появился шанс выйти, но моя лошадь все еще была неуправляемой, и хотя, когда жар стал еще сильней, она сделала несколько скачков, чтобы избежать его, она все еще крутилась на месте, постоянно глядя на зловещее пламя и не обращая никакого внимания ни на повод, ни на мой голос, ни на шпоры.
Внезапно индейцы начали проявлять свое желание выйти наружу. Они столпились у ими же забаррикадированных самыми громоздкими вещами входных дверей и теперь с шумом пытались освободить ее. Тем временем наши тяжелые пули все еще решетили их травяные стены. Вдруг индейцы громко завопили, и из хижины вышли пятеро из них. По ним сразу же грянула сотня винтовок, и все пятеро упали, либо убитыми, либо смертельно ранеными, а еще четверо погибли внутри лачуги.
Теперь у нас была возможность осмотреть деревню, и во многих вигвамах мы нашли одежду, в том числе и из бизоньей шкуры и кухонную утварь — свидетельства того, что ее жители покинули ее совсем недавно. В одном из них мы взяли большое количество вяленой говядины — это единственное, что нам удалось спасти от огня.
Как только те индейцы, которые вырвались наружу, были застрелены, один из наших метнул сырую, сделанную из сыромятной кожи веревку на верхнюю часть хижины, так, чтобы она крепко зацепилась за один из поддерживающих ее кольев. После чего несколько человек моментально потянула за нее и обрушила всю эту хрупкую конструкцию, и, потушив горящую траву, мы, преодолев сильный жар, сумели вытащить тела тех индейцев, которые пытались спрятаться там от пожара. Двое из них погибли от пуль, другие двое были тяжело ранены.
Мы тщательно прочесали окрестности в надежде обнаружить другие деревни, но по всему было ясно, других нет, и что жители этого погибшего поселения бежали еще до прибытия тех индейцев, которых мы преследовали, которые, несомненно, были другими индейцами и в этой деревне искали исключительно убежища и безопасности. Их разведчики, вероятно, заметили нас задолго до нашего прибытия и подняли тревогу, но поскольку наши животные были очень утомлены, мы не пошли по их следу, так как их лошади, без сомнения, были все еще в прекрасной форме. Скальпа Пибоди мы тоже не нашли — возможно, индейцы его спрятали, а позже он погиб в огне. Команчи убили всех индейцев, и, кроме того, эта деревня принадлежала уичита.
Мы остановились родника, чтобы хорошо отдохнуть, и вскоре я испытал сильное потрясение, узнав, что меня считают очень храбрым человеком — офицеры осыпали меня комплиментами. Сперва я обрадовался, но, вспомнив о своей лошади, я сказал им, что вся заслуга принадлежит исключительно ей — поскольку она сама принесла меня туда, куда я вряд ли пошел сам по собственной воле.
Потом мы преодолели водораздел и спустились к Ред-Форк-Бразос. В верховьях этой реки мы охотились на бизонов. Держась ближе к хребту, мы рассыпались цепью, чтобы захватить как можно больше пространства. Ветер дул в другую сторону и бизоны не чуяли нас до тех пор, пока мы, пройдя по хребту, не подошли к ним достаточно близко — и вот когда они начали проявлять явные признаки беспокойства, капитан сразу же приказал открыть огонь. Услышав горн, животные подняли свои большие и мохнатые головы, очень удивленные внезапным появлением трехсот идущих к ним человек — кричащих, смеющихся и вопящих как сумасшедшие. С громким, и коротким фырканьем передние крутнулись на своих задних ногах и кинулись к своему стаду, повсюду сея страх и панику. Вскоре мы окружили их, и началась работа по их уничтожению — грохот стоял непрерывный. Стадо буйволов, огромными волнами, казалось, плыло над землей, их было бесконечно много. Земля была совершенно изрублена их тяжелой и неуклюжей походкой, воздух наполнился пылью, а слух наш был ошеломлен невероятным шумом. И так все вперемешку — бизоны, лошади, всадники — шли аж до самого грандиозного погружения в Ред-Форк-Бразос. Буйвол, преодолевший вспенившуюся реку и достигший противоположного берега, попадал в самую гущу стада — слабые, или те, кто имел несчастье упасть, были затоптаны — каждый старался убежать, и думал только о себе.
К тому времени, как я и мои ближайшие товарищи достигли реки, мы увидели, что многие из рейнджеров стали почти одной неразделимой массой с бизонами, некоторых из них обезумевшее стадо увлекло с собой в воду, но, к счастью, никто из них серьезно не пострадал, они выбрались и вновь продолжили эту захватывающую, но очень опасную охоту. Некоторые из бизонов увязли в зыбучем песке, и некоторые из наших самых отчаянных ребят оседлали их — с неизбежным риском свалиться с них и погибнуть под их копытами. Труба просигналила «общий сбор», и теперь мы впервые смогли оценить развернувшуюся позади нас сцену. У меня нет слов для ее описания. Взметнувшаяся в воздух пыль плотным облаком висела над равниной, но все же достаточно высоко, чтобы было видно, какое великое множество тел мертвых бизонов было рассеяно по всей земле, и в то же время, почти такое же количество корчилось по земле в муках смертельных ран, и, тем не менее, большинство из них ошеломленно ревели от боли их ран, не слишком сильных, чтобы убить их, но вполне достаточных, чтобы не дать им возможности не отставать от своих невредимых товарищей. Тут и там можно было встретить невезучего всадника, случайно сброшенного с лошади — может, от разрыва уздечки, а может и подпруги — и их лошадей — либо с ржанием носившихся по всей равнине, либо, задыхающихся от дикой скачки, лежащих на земле. Некоторые сильно пострадали во время своих близких встреч с разъяренными быками, и их пришлось на руках отнести в наш лагерь, а другие — уже спешившись, неторопливо расхаживали по полю боя и с помощью своих револьверов заканчивали земную жизнь какого-нибудь отважного, но смертельно раненого животного.
Убито или ранено было более пятисот животных, и после общего сбора мы всерьез занялись спасением мяса. Мы взяли только горбы и языки, остальное оставили волкам. Утратившие лошадей снова нашли их, и затем мы снова отправились в Форт-Белнап. По прибытии мы нашли весь наш полк, но без одной роты, которой командовал капитан Эд. Барлсон, который тогда нес службу в очень удаленном месте — в 150-ти милях, без единого поселения на пути туда. Те дикие и хорошо известные нам места, являлись излюбленными охотничьими угодьями команчей и кайовы, а значит, очень небезопасными для путешественников, но, несмотря на это имелась большая необходимость доставить капитану Барлсону приказ полковника Джонстона отчитаться о своих действиях. Я добровольно взялся за решение этой задачи, и, прихватив с собой хлеба и бекона на пять дней, я начал свое одинокое путешествие и в первый же день сделал 50 миль. В течение дня я видел множество свежих следов. Накануне прошел дождь, и я пересек много троп, влажная земля которых была припорошена сухой, но с индейцами не встречался. Я закончил дневной марш пораньше — было пасмурно, и дальше идти я не мог. Я поужинал, немного отдохнул, а затем, примерно в миле от своей дороги, устроился на ночлег. И индейцы, и рейнджеры всегда так поступают. Чувствуя себя в полной безопасности, я спокойно спал до самого утра, а проснувшись, и убедившись, что с моей лошадью все в порядке, я решил позаботиться о своем завтраке. Но, представьте, как я был удивлен, когда я обнаружил, что он исчез! Вскоре, довольно далеко от дерева, на котором я повесил свой мешок для его сохранности, я нашел его останки. Его разорвали на мелкие клочки, а мой свежий хлеб и бекон либо съели сразу, либо забрали с собой. В то же время, сухари валялись повсюду, поскольку, несмотря на то, что они были отличного качества, моему ночному визитеру они не понравились — некоторые из них были разжеваны и, очевидно, с явным отвращением. Мой бекон пропал весь — без остатка. На земле было достаточно свидетельств того, что ограбление было совершено 10-ю или 12-ю мексиканскими волками — никакой другой вид не смог бы подпрыгнуть так высоко. Вообразите себе мое положение и чувства! В 110-ти милях от места назначения, без пищи и в окружении такого количества индейцев, что мне никак нельзя было стрелять, чтобы не привлечь к себе внимание одной из этих шныряющих по всему штату банд! Но что толку от напрасных сожалений! Презренные, ограбившие меня злодеи, сейчас, несомненно, разлеглись в каком-нибудь укромном месте, либо предаваясь сладостной дреме, либо поздравляя самих себя с успешным завершением своего предприятия, и той ловкостью, с которой оно было исполнено. Чем больше я думал об этом, тем сильнее злился, и поэтому, уже в пути я продумывал самые разнообразные планы своей мести. За поступки одного я решил возложить вину на все их сообщество, и с тех пор, убивая волка, я всегда испытывал огромное удовольствие.
Спустя сутки я добрался до Кэмп-Колорадо, где встретился с лейтенантом Ли, и поведал ему о своем несчастье. Он утешил меня сердечной трапезой, и я поехал дальше. Он также предложил моему пони кукурузы, но мой пони, не привыкший к такой грубой диете, с отвращением отверг ее. До Хоум-Крик мне предстояло одолеть еще 28 миль — там я надеялся увидеть Барлсона. Путь лежал через ручей, но где нужно было повернуть, я не знал.
Проехав от Кэмп-Колорадо примерно 11 миль, я приблизился к довольно высокой горе под названием Санта-Анна. Отпустив своего пони попастись, я поднялся на вершину, чтобы осмотреться, а возможно и увидеть дым лагерного костра. С этого места я видел весь Хоум-Крик, — от его истока, до самого его слияния с Пекан-Байу. Я не спеша любовался этой прекрасной панорамой, и вдруг за моей спиной хрустнула ветка. Помня о том, что я сейчас нахожусь в весьма небезопасном месте, я мигом выхватил свой револьвер и взвел курок, а потом, обернувшись, невероятно изумился, увидев лишь в 10-ти шагах от себя довольно здорового негра — с винтовкой и готового стрелять. Судя по его взгляду, настроен он был решительно. Я резко шагнул к нему, но не успел даже слова сказать, как он первым обратился ко мне — очень тихо и спокойно:
— Масса, не стреляйте.
— Тогда опусти свою винтовку, — ответил я, невероятно удивленный его хладнокровием и смелостью. Он отпустил курок и опустил свое оружие.
— Масса, — жалобно спросил он, — вы не убьете меня, нет?
— А тебе чего от меня потребовалось? — парировал я. — Разве ты не собирался в меня стрелять?
— Масса, — ответил он, — я всего лишь бедный негр, моя жизнь ничего не стоит, поэтому, пожалуйста, позвольте мне еще пожить и пожалуйста, не стреляйте в меня.
Я снова очень строго спросил его, почему он направил на меня ружье.
— О, пожалуйста, сэр, уберите револьвер, я хочу что-то сказать вам.
Я опустил револьвер, но все же внимательно следя за его движениями. Он начал с самого главного вопроса:
— Вы из Техаса?
Мне трудно сказать, что заставило меня отрицать это, но все же я ответил, что нет. Но его следующее замечание убедило меня, что я поступил правильно.
— Я думал, — сказал он, — вы — один из тех ребят, что стоят там, у ручья.
— Какие ребята? Кто они? — спросил я. Он смотрел на меня спокойно, я видел, что он ничуть не боялся меня, а потом, немного поколебавшись, он нерешительно спросил:
— Тогда откуда же вы пришли, масса?
Я немедленно сообщил ему, что я приехал из Форт-Кобба, и ему, похоже, стало легче, поскольку он сказал:
— Что ж, масса, я думал, что вы один из них, парней из Техаса, они каждые два дня появляются в горах и охотятся на нас, бедных людей. Они уже почти всех переловили и увезли в поселение.
— Как тебя зовут, и что ты здесь делаешь? — поинтересовался я.
— Меня зовут Джим, я живу на том конце гор. Но, масса, как мне вас называть?
Я назвал ему свое имя, после чего он стал очень общительным, и, узнав, что я родом из Огайо, он много расспрашивал меня о людях и штате. «Я всегда интересовался Севером, — сказал он, — я хочу уехать туда».
Затем он рассказал мне, что он родился рабом, а потом он убежал от своего хозяина, который жил в графстве Джек, штат Техас, а в этих горах он живет уже несколько лет. Мы продолжили разговор, и, убедившись, что у меня к нему нет никаких претензий, он предложил мне посетить его пещеру. Исполненный любопытства узнать еще больше об этом странном смертном, мы пошли с ним в обход огромной груды камней, лежащих один на другом так, словно они рухнули с потрясенной землетрясением скалы, потом карабкались вверх — он первым, а я за ним — и так далее по склону, пока он, не остановившись у небольшого отверстия в скале, не сказал мне:
— Вот там я и живу, сэр.
Я вошел за ним в пещеру, а когда он исчез в темноте, я шагнул в сторону и стал за огромным камнем — по сути, выступом скалы. Я полагал, что это дало бы мне некоторое преимущество, если бы он задумал обмануть меня. Затем он крикнул:
— Подождите минутку, сэр, сейчас будет светлее.
Вскоре он появился — с большим жестяным фонарем, который мог осветить всю пещеру — а потом на своем очаге приготовил мне немного еды. У него было много провизии — мука, бекон, сахар, кофе и чай. Он очень гордился этим, говоря, что он «живет так же хорошо, как белые люди», но для меня все еще оставалось загадкой, почему в его пещере было так много одежды — одежды — как мужской, так и женской. В одном месте висели несколько изящных пальто, в другом — брюки, жилеты и иная женская одежда. Я постоянно держался между ним и выходом, но стараясь вести себя так, чтобы он не думал, будто я в чем-то его подозреваю. Тем не менее, я никак не мог понять, откуда у него все эти вещи, и мне не очень нравилось, что я сейчас в его руках и мое пальто тоже имеет некоторый шанс присоединиться к остальным. Не обращая на это добро никакого внимания, я задал ему несколько вопросов о его охоте и трофеях, которые она принесла ему, торговал ли он, а может, менялся всякими вещами с индейцами. Я узнал, что муку и бекон он покупал на деньги, вырученные за продажу дичи солдатам и офицерам разных постов, и что в горах много других беглых, и что люди Барлсона поймали около полдюжины из них и отправили их в поселения. Я счел разумным не говорить ему, что я направлялся в лагерь Барлсона, и о том, что я что-то знаю о нем. После прекрасного обеда, я сказал ему, что мне пора и тепло попрощался с ним. Он очень серьезно спросил, куда я поеду, и я не колеблясь ответил, что моя цель — Форт-Мейсон. Он проводил меня до моей лошади, и, когда я уже был в седле, он пожал мне руку и с той серьезностью, которую можно наблюдать только у негров, сказал:
— Масса, не сердитесь на старого Джима, но думаю, что вы один из тех техасских парней.
Поделиться книгой: